Инструкция "Как умереть красиво"

Артём понял, что Роме грозит опасность. И понял, что именно из-за него. Распространение наркотиков среди несовершеннолетних? Да нет, бред какой-то. А вдруг правда? Прежний Артём бы наверное ужаснулся, ведь это противоречило его нормам морали. Как, какой ужас, детям… так оно и было. Но сейчас Артёму было плевать. Нет, оне не превратился в бесчувственную мразь без совести. Просто проблемы этого мира его больше не интересовали. Его волновало только желание быть с Ромой. Видимо, он внутренне чувствовал, что его время подходило к концу. И что его улучшение жизненных сил, не более, чем начальная стадия агонии, когда организм активизируется весь, что бы ухватиться за своё существование. Артём теперь справедливо считал, что ему должны выдать оскар, потому что ТАК красиво спародировать приступ при этом полицейском надо постараться. Артёму даже показалось, что он задыхается по-настоящему, от пережитого стресса. Конечно, мента сразу увели, Артёму ввели снотворное и он отлично поспал. Не великая жертва для спасения Ромы. Во что же ты ввязался, сокровище. Вторая часть плана заключалась в том, что ему необходимо было заручиться союзниками, хоть и не долгими. Старые немощные деды, играющие ежедневно в карты в палате подходили…идеально. Рассказ Артёма о том, что ему нужно сбежать на свидание к девушке, растрогал их до глубины души. Просто нужно было начать разговор издалека:"А расскажите о своей первой любви? Женились? Жалеете, что не сделали тогда глупых поступков? Может вместе были бы… У меня вот тоже есть… И я думаю сглупить или нет, мне ж немного осталось, вдруг жалеть буду» Нет, не зря у него была пятёрка ещё и по литературе. Вот там реально заслужено. Хотя, он ведь говорил чистую правду. Умолчав, что его девушку сейчас разыскивают менты и ему надо найти его первым, а, да, это кстати не девушка. Так или иначе, в его распоряжении оказались ещё три простыни. Для второго этажа более чем достаточно. В домашней одежде и тапочках было конечно не прикольно потом идти по ночному городу, но по крайней мере его нога была с ним — отдали, когда он изъявил желание после обеда сам, но с поддержкой, сходить на ужин. Угадайте кто его поддерживал? Конечно Олег. Но всё это время они провели в гробовом молчании. Мысль о том, что Рому ищут по вине Олега, у Артёма даже не появилась. Не мог он так поступить. После отбоя нарисовалась ещё несколько проблем: телефон мог легко выпасть из кармана, и тогда он не сможет написать маме «Я сбежал из больницы :)», дышать без катетера в носу было трудно, а ему предстояли довольно интенсивные физические нагрузки, а ещё их окна были почти над задним входом охранников, и те частенько выходили курить. Даже если подгадать время, всё равно они услышат шум — под окном плотно росли кустарники. Так что надо было идти вабанк. Раз уж мы сегодня хулиганы, так хулиганим по-крупному. После отбоя, прячась от дежурных медсестёр по палатам и за углом, Артём проскочил в женское крыло. Он точно помнил — в общей столовой была бабуля, постоянно пользующаяся небулайзером от астмы, хранившая его в очень милой коричневой сумочке. Конечно, вообще не то же самое, но если он вдруг начнёт задыхаться…это ему поможет. А бабулю в больнице точно откачают. Проблема была в том, что палат была куча, один раз ему пришлось даже засунуться под кровать, когда одна из пациенток встала ночью в туалет. Кто ищет, тот всегда найдёт. Вот он и нашёл себе приключения на жопу. Но старушку он обворовал успешно и вернулся к себе, пряча сумку по олимпийкой. Его бравая команда из дедов уже спала. Артём достал из прикроватного комода связанную из простыней верёвку, обвязал её на несколько надёжных петель вокруг трубы батареи. Выкопал из сумки ингалятор, и засунув телефон в зубы, уже решился на спуск. Было страшно. Потому что Артём понимал, что его руки могут не выдержать, учитывая, что ему просто нужно соскользнуть вниз и всё. И в тот самый момент, когда белая, отчётливо видная в ночи «верёвка» скинулась вниз, охранник, который по всем расчётам Артёма должен был появиться не ранее 10 минут, вышел «подышать». — Это чё за хуйня.? Поднимает голову вверх и встречается взглядом с Артёмом. Вот блять. Времени на раздумья не оставалось. Придётся прибегнуть к плану Б. Так что Артём под громкий оклик с улицы вылетает из палаты, вздёргивает защитное стекло из пластика и ударяет по кнопке. «Нажать в случае пожара» По всему зданию тут же проносится отвратительный писк и голос дикторши «Внимание, срочно покиньте помещение». Под ошалевшие взгляды разбуженных дедов Артём чётко и упрямо идёт к окну. Конечно, охранника там уже нет, у него сейчас проблемы куда важнее. — Спасибо, парни! И, снова взяв телефон в зубы, с какой-то гордой улыбкой, встаёт на подоконник, зажимая «верёвку» между ног. Пан или пропал. И добровольно падает вниз, изо всех сил скрестив ноги и вцепившись в простыни руками. Они их обжигают и Артём больно шлёпается о землю, считай, со всей дури, ещё и в кусты. Он поднимает голову, смотря на собственное окно. «Мам, я сбежал из больницы» Мама была в шоке, конечно, от такого заявления и от того, что её сын полгорода прошёл в тапочках, шортах и мастерке. — Тём, ну ты сумасшедший? — спрашивала она уже на той самой кухне, за чаем, доедая купленную Артёмом в тот злополучный вечер шоколадку. Она уже даже не злилась. А какой в этом смысл? Артём и так умолчал кучу деталей своего побега. Хотя зря, завтра она всё равно узнает об этом от Олега. Задумчиво колупал отросший ноготь. — Мам… я его люблю. — Кого? — Рому. Я из-за него сбежал. Его полиция ищет. Ольга Александровна тяжко вздохнула. Конечно она всё знала. — Это он тебя наркотиками угостил? — Я сам настоял. Он не хотел. — И зачем? Ладно он сам на дно упал, ты то куда? Ты же мог на этом и закончить, дурной. — Он же из-за меня. Из-за нас. Что мы уехали. Считай, предали его. Мам, он в меня тоже был влюблён. Тогда… Тётя Оля встала со своего места и подошла к сидящему напротив сыну, обнимая его, согнувшись. — Я понимаю, Тём. Я всё понимаю. — Ты прости что так всё получилось. Правда прости… Артём почувствовал, что слёзы снова щиплют глаза, как тогда, кода он только очнулся. — Мам, я люблю тебя. — Я тебя тоже люблю, Артём. Казалось, когда последний раз они произносили эти слова, прошла целая вечность. Да и произносили ли вообще? У Артёма в семье не было принято выражать любовь словами. Быть может, где-то в далёком-далёком детстве, когда мама была высокой и молодой, трава зеленее, а на стул он забирался на коленях. Главное, что бы он был счастлив. — Поможешь мне? — Конечно помогу, сынок. На утро Артём чувствовал себя хорошо. Даже слишком. Из-за коротко обстриженных волос голове было непривычно холодно. Он рефлекторно потянулся за шапкой, но вспомнил, что она больше ему не нужна. Мама уже во всю разговаривала по телефону. С Олегом, на повышенных тонах. Артём слышал громкий спор из трубки. Понятно, его ищут. По крайней мере успокаивало то, что Олег знал адрес только этой квартиры, а затеряться в городе, пусть и маленьком, труда не составляло. Но и это беспокоило его тоже. Ладно, на счёт Ромы у него есть пара зацепок. — Тебе яичницу или омлет? После завтрака Артём наскоро скидал в рюкзак, с которым и приехал, пару Снигерсов на перекус, бутылку воды, документы, кошелёк. Маленький швейцарский нож и ингалятор он переложил в карман джинсовых шорт, не доходящих до колена и отлично показывающих искусственную ногу. Просто те штаны были единственными. — Мам, на счёт Олега… Ты лучше не говори ему про Рому, ладно? Он же о нём не знает. И пусть лучше не знает. — Я постараюсь его утихомирить, но не обещаю. Он явно переживает и скорее всего тоже кинется тебя искать. На это Артём со вздохом лишь обнимает мать. Голос в трубке ему показался скорее рассерженным, чем обеспокоенным. — До свидания, мам. — Пока, Тёмочка. . . . . . — Алексей Дмитриевич? Вас беспокоят из благотворительного фонда Добрые сердце. Меня зовут Наталья, вам удобно говорить? — Да, Наташенька, я слушаю, — он улыбнулся, по привычке, что бы придать голосу более добродушный тон. Пока Наташенька на том конце линии подбирала слова, Алексей Дмитриевич подбирал со стола маленькие пакетики ЛСД, что бы потом разнести их по клиентам. — Дело в том, что мы давно не получали от вас никаких вестей. Что-то случилось? — под «вестями» молодая девушка имела ввиду деньги, но так и не решилась задавать одному из самых щедрых попечителей такой вопрос напрямую. — Ах, вы об этом… Понимаете, дело в том, что у меня сейчас появились некоторые финансовые трудности. — один торчок совсем обнаглел и начал пользоваться его терпением, — Но как только все решится, думаю я смогу организовать нескольким вашим приютам отдых в лагере «Улыбка». Нет ведь ничего ценее детского счастья, вы согласны? — Да, да, конечно! Спасибо вам огромное. Простите за беспокойство и хорошего вам вечера! — Хорошего вечера, — услышав гудки, Леха сплюнул под ноги и усмехнулся, — Тупорылая шлюха… Благотворительный фонд Добрые сердца был для него чем-то вроде отдушины. Ломая столько жизней с непревзойденным успехом, он чувствовал, что должен спасать хотя бы вдвое больше, что бы его совесть и душа были чисты. Одни заслуживали смерти, а другие шанса на нормальную жизнь. Одни настолько отчаялись, что не могли найти другого выхода, другие ещё не знали, что такое настоящая боль. У Лехи была чёткая граница между этими людьми, но он допускал, что рано или поздно, некоторые из тех, кому он помогал, будут рыдая умолять его о дозе, и закончат либо в канаве, либо в тюрьме. Ему это нравилось. Управлять людьми. Влиять на их судьбы. Давать или отнимать шанс. Он чувствовал себя настоящим Богом, который мог буквально все, а не тем жалким фокусником из Библии. Не было святых и грешников. Были достойные и недостойные. Ко вторым, по его мнению, относился Рома. Когда Леха впервые его увидел, то подумал, что это какая-то ошибка. Ребенок заигрался с веществами и сбился с пути. Жалко, но поправимо. Но чем чаще он видел этого парня, тем сильнее убеждался в том, что никакой шанс ему не светит. Более того, он должен был страдать. И Леха ему в этом помогал. Сначала давал на халяву разные «новинки», объяснял принцип действия, даже учил чему-то, вроде того, как не палиться перед ментами и как делать крэк. Почти подружился с ним. А потом вовремя перекрыл ему кислород, заставив мучаться от ломки и желания упороться. Леха буквально заставил его умолять о дозе, корчась в судорогах на полу склада. Он был уверен, что сломал его, когда уговорил раздать детишкам меф. Но потом оказалось, что у его резаного мальчика есть ещё причины жить нормально. «сегодня без герыча» Как у него только язык повернулся? Леху это бесило. Бесило, когда он ошибался и делал неправильные выводы. Бесило, когда те, кто раньше готов был землю жрать ради дозы, теперь неделями не приносили деньги. Это было не только обидно, но и… Опасно. Только в таких, самых крайних случаях, он приходил к клиентам домой. И за этот месяц он поднимался к квартире Ромового уже второй раз. С виду Леха был вполне обычным мужчиной, если закрыть глаза на то, что он гонял в армейских ботинках в конце августа, когда стояла невыносимая жара. Аккуратная стрижка, короткая борода, ухоженные вещи… Только взгляд какой-то отчужденный и походка слишком стремительная. Конечно он торопился. Мало ли, что его торчок снова учудил… Леха по-настоящему беспокоился, поэтому ни на что не обращал внимания, нигде не останавливался и шёл к знакомой двери с полустершейся меткой так, будто она прямо сейчас перед ним откроется. Но дверь не открылась, а его палец уперся в дверной звонок. У парня было десять минут, что б открыть дверь, иначе он начнёт стучать. — Ты кто? Конечно, первая остановка была очевидной. Но Артём не слишком надеялся на успех — это было слишком просто. Было ещё утро, клонившееся к осени солнце уже не жарило, так что Артём без труда ходил в бело-синей мастерке, накинув капюшон на голову. Опираясь на перила, медленно, но устойчиво он поднялся на нужный этаж. И увидел человека, звонящего в дверь. Сначала Артём подумал, что ошибся этажом, но нет, корявые ники на стенах не давали в этом сомневаться. Да. Сразу так. Без «вы» и «позвольте поинтересоваться, простите, что нарушаю ваше спокойствие». Разве Рома говорил, что у него есть друзья? Леха, не переставая удерживать свой палец на кнопке звонка, обернулся. Парень, возникший перед ним, вызывал множество вопросов, начиная с «где он блять достал в нашей глуши такой ахуенный протез?» и заканчивая «схуяли его ебет, кто я?». Судя по всему, это был либо более обеспеченный нарик, с которым спутался е г о нарик, либо то самое «нечто», что заставило его нарика когда то отказаться от героина. Потому что простому прохожему было бы искренне похуй кто, куда и зачем ломится. Ещё и наглый. Либо терять было нечего, либо мозгов не хватало общаться уважительно. — Конь в пальто. — Леха нахмурился и отошёл от двери. Все таки, разговаривать так было не очень удобно, да и можно было упустить какой-нибудь шум или другой признак жизни за дверью, — Позволю себе задать тот же вопрос. Кто ты? — Друг Ромы, — Артём поднялся ещё на несколько ступенек, а после остановился, засунув руки в карманы олимпийки. Мужик у двери вызывал двойственные ощущения. С одной стороны, у него была довольно обычная и даже эмпатичная внешность, этакого доброго дядюшки, который иногда заскакивает в Барбер шоп перед встречей с племянниками. С другой стороны — он какого-то хуя находился у квартиры Ромы, а значит был связан с ним, а значит был связан с его зависимостью. — Не заливай, юнец, нет у него друзей… — он вдруг замолчал, оборвав предложение на середине. И внимательно посмотрел на парнишку, который уже успел «встать в позу». Человек, который без ноги шёл пешком на пятый этаж, был действительно заинтересован во встрече, раз не мог решить свои проблемы по телефону. И Леха, кстати, тоже не мог дозвониться до своего нарика. Не было у него друзей, если б были, жил бы как нормальный человек, а не пресмыкающаяся тварь. Хотя… Тварью Ромовой давно не был, тихо мирно покупал товар и вовремя приносил деньги, не исчезал, не просил ничего нового, просто медленно, но верно катился по наклонной. А в последнее время будто с катушек слетел. Сначала Леха думал, что это из-за передоза. Наркоманы часто после такого пытаются вернуться к «нормальной» жизни, но в итоге либо подыхают, либо срываются. Но это был не тот случай. Сначала попытка соскочить с иглы, потом до противного жалкий и эмоциональный героиновый трип, каких Леха давно не видел, а потом все будто стало как раньше, только у его любимого клиента появился новый запрос — не париться. Трава уходила быстрее, чем когда он только начал заниматься бизнесом. Не из-за этого ли хамоватого «друга» все случилось? Если так, то лучше его отвадить. А то ещё чего доброго, вытащит Ромового со дна в свою прогрессивную столицу, где инвалиды не коляски с молитвами получают, а протезы и лечение. Видимо Рома ему требовался срочно, раз этот так упрямо звонил в звонок. С одной стороны, Артёма радовало, что ему так никто и не открыл. С другой, огорчало. Значит, ему тоже вряд ли откроют. А может там никого и нет. — Я ищу его. Случаем не знаешь, где он? Он не собирался откровенничать и заводить дружбу с этим типом. Но раз он был как-то связан с Ромой, любая новая информация была ценной. Тогда у него появится ещё несколько зацепок. — Не знаю, как видишь, сам ищу. Может сторчался где-то под мостом. Или снова толкает меф у школы, что б заработать денег на героин. Сходи, проверь, раз… Рома тебе так нужен. — Стоп, подожди, ты о чём сейчас? Артём искренне недоумевал, о чём говорит сейчас этот человек. Он конечно слышал от полицейского подобное, что, мол, дело у него есть о наркоте среди школьников, и Артём чувствовал, что Рома с этим связан, но…косвенно. Что к нему хотят «пришить» и собачку, и корову и кто там ещё был в том видео. А тут что…связан напрямую? Его Рома толкает наркотики детям? Артём чувствовал внутри крайне противоречивые чувства. С одной стороны…это пиздец. Полнейший, беспроглядный. Это ведь наверняка разрушило их жизнь. Это мефедрон, это даже не гашиш. Аморальный поступок, как ни посмотри, которому нет прощения. Это Убийство. Но ведь это был Рома. Его Ромка. Какая нахуй теперь разница, что там морально-аморально с точки зрения общества? Серьёзно, Тем, ты даже не одной ногой в могиле, ты уже там, потому что второй у тебя нет. Наверное, если бы ему сейчас сказали, что Рома убил человека он бы переживал, что его за это засадят. Нехороший червяк шевельнулся в мозгах. Засадят. Неужели до Ромы уже добрались. Но как? Он точно никаких показаний не давал, а этот мужик… да тоже вряд ли. И теперь до Артёма запоздало доперло, что его тот мент, решивший устраивать допрос, тоже будет искать. Не так активно, он ведь говорил, что пойдёт свидетелем, но всё равно. Артёму очень не нравилось, как вокруг них обвивался удав со всей этой нарко темой. Угадал. Невольно губы растянулись в ехидной улыбке, от чего Леха начал походить на Шерхана из того самого мультика. Он прошел мимо ахуевшего парнишки и остановился в метре от него, уперевшись локтем в перилла. — Ну о том, как твой Рома плакал у меня в ногах, дрожа как щенок, от героиновой ломки. Он, знаешь ли, тот ещё любитель развлечься. Раньше галлюциногенами баловался, но быстро перешел к серьёзным и тяжелым наркотикам. Зависимость она такая. Толкает людей на ужасные поступки. Хотя Ромового и толкать не надо было, он при мне в полном адеквате забил парня ногами до полусмерти. Жадный до крови, — он скорчил полное непонимания и разочарования в человеческих поступках лицо, а потом посмотрел этому доходяге в глаза, — Так увлекся пусканием по вене, что не заметил, как задолжал мне крупную сумму денег. Говорил, «что угодно сделаю за дозу». Жалкое зрелище. Но ещё более жалко ломать жизни маленьких невинных школьников, предлагая им меф за полцены прям у ворот школы. Но у твоего Ромы это отлично получилось, не постеснялся брать у детей деньги, которые родители им давали на обед. Потрудился, заработал… И слил все на наркоту. Может, он и сейчас просто подрабатывает, в последнее время он, кажется, и часа в трезвом уме не прожил. Даже травкой начал разбавлять всю эту дрянь. Ты поищи его, может у тебя денег попросит. Неприятно ведь по обдолбанной роже получать за долги. Артём аж отступил на несколько ступенек вниз, от такой откровенности. Было видно, как дрогнули его губы, а глаза раскрылись, но после этого брови нахмурились. Он повернулся полубоком, будто оглядываясь на пролёт ниже, или вставая в более оборонную стойку, не то для защиты, не то для нападения. Лёха заметил, как Артём заметно напрягся. Возможно, даже разочаровался. Было видно, как эта информация буквально пошатнула его уверенность и желание разыскивать Резаного. Он и сам бы разочаровался, будь это не один из его самых дорогих, во всех смыслах этого слова, клиентов, а скажем какой-никакой нибудь ребёнок из детского дома, который с его помощью получил право на нормальную жизнь и проебал его. Или если б Резаный склонил к употреблению одного из детей фонда. Но так, Лехе не в чем было разочаровываться, потому что он сам вынудил Рому толкать меф. Сам дал ему товар, сам забрал деньги, сам после всего этого подогнал герыч и даже свежую иглу подкинул в подарок. И он получал от этого ни с чем не сравнимое удовольствие. Сейчас он чувствовал себя по-настоящему Богом, потому что повлиял на двух людей сразу. И это было прекрасно. Заиграл телефон. Только мелодия шла почему-то сразу с припева, но это звучало даже лучше, без долгих вступлений. — Да блять, — Артём чертыхается, доставая руку с ним из кармана. — Не могу говорить, перезвоню через 5 минут. Несколько раз быстро нажимает на экран большими пальцами. — Так это ты толкал Роме и мефедрон, и кокаин, и прочую хрень? С его словами было трудно смириться. Просто невозможно. Рома и правда упал на дно Марианской впадины, даже дальше, чем он мог предположить. И теперь уже не получалось одеть на него венок мученика, страдающего от того, что Артём его бросил. Это была самая настоящая грязь из-под ногтей, показывающая Рому во всей «красе». Считай, и правда убил человека. Даже нескольких. Может, десяток. «Забил парня ногами до полусмерти. Жадный до крови» Да, это точно было про Рому. Жестокость в нём была всегда. Подобного не простишь, в церкви не отмолишь, и никогда не удастся снова слепить в мозгу идеальный образ Ромочки, которого он знал. Видимо, те слова, за которые Артём себя винил были горькой правдой. Он правда был лучше Ромы, тут уж никак, слишком глубоко тот упал. Но разве это значило, что он не заслуживал любви, понимания и… прощения? От мира — нет. Но от Артёма — да. Не поворачивать же ему теперь назад, не бежать к Олегу. Да и Артём ведь его понимал, потому что словил отличные психологические отходняки, которые благо отлично снимались морфием, всё же он был ему ближе и роднее. Лёха поморщился от вопроса. Обычно, после таких откровений, люди молча уходят проклинать своих жалких, опустившихся торчков, а не ищут корень зла в нем. Это была проблема. Но ее можно было решить. — Толкают люди в автобусах, а я просто помогал твоему торчку добиться желаемого. «Я хочу упороться», «хочу ничего не чувствовать», «хочу не переживать», «хочу расслабиться», «хочу отлететь», «хочу забыть», «хочу жить, но не могу», «я не справляюсь, помоги», «мне надо отвлечься» и ещё сотни причин, которыми он себя оправдывал. Или мне нужно было дать ему умереть от ломки? Твой драгоценный Рома уже лет семь сидит на тяжёлых веществах. Это зависимость, друг. Физическая зависимость. Если организм не получает того, к чему привык… Отказывают органы, затрудняется дыхание, мышцы сводит судорогой, начинается настоящая агония. Хотя, думаю Резаный все это заслужил. Выбью из него долг и помашу ручкой. Если он уже не передознулся и не откисает в какой нибудь канаве. А может, прям за этой дверью. Что хуже, смерть от передоза или от ломки, как думаешь? Те дети, наверное, тоже задавались таким вопросом. Артём окаменел. Нет, скорее он стал весь металлический, как его нога, его будто скрутило жгутами, не давая двинуться. Он смотрел Лёхе прямо в глаза, злобно, но упрямо, открыто и холодно, без слов заявляя, что он его не боится и даже если его слова били в самое сердце, они не подкашивали его ноги. Он стоял так же чуть полубоком, весь натянутый, как струна, но душа спокойно и размеренно, явно принудительно. — Ты про тех школьников, которых ты подсадил на иглу? Это был твои наркотики, а Рома был марионеткой в твоих руках. Или я не прав? В голосе так же сквозила сталь, он был почти в ярости. Но это была не та жгучая бешеная злость, из-за которой орёшь на регистраторшу, сбиваешь костяшки в кровь, орёшь на весь больничный коридор «Пошёл нахуй!» или лезешь в драку. Нет, это была холодная расчетливая ярость, считавшаяся в его бледно-голубых глазах, похожих на зимнее небо. Слишком умный. Слишком злой. Слишком до глупого влюбленный. Леха немного напрягся. Может он вообще ошибся, и это был завербованный ментами местный умирающий, которому нечего терять. Может мальчишка весь обвешан аппаратурой и записывает каждое его слово. Но просто любой умирающий человек с улицы не будет так остро реагировать на жалкую историю местного наркомана. Он не мог ошибиться. Варианта было два: либо это просто бешеный герой-любовник, который не мог поверить в то, что его бедный и несчастный Рома способен на распространение наркоты среди детей, либо это просто был давний друг Ромы, который сотрудничает с ментами и пытается вывести его на чистую воду. И в любом случае, Леха сказал уже достаточно. — Малец, я не знаю кто кого и куда сажал. Я и так с тобой потерял кучу времени. Удачи в поисках, — он начал медленно спускаться, и проходя мимо своего не самого желанного собеседника, похлопал его по плечу, — Не споткнись. — Взаимно. Артём так и остался стоять на месте, хмурый, смотря в пролёт, как Лёха спускается вниз, и выдохнул, только когда подъездная дверь захлопнулась. Он вытащил телефон, нажимая «стоп» на диктофоне. Не выдержал, раскрылся и упустил. Не добыл чёткого признания, мол, да, я сделал, я мудак, меня сажайте. Но Артём ведь и не был спецом в этих переговорных делах. Да и слова его задели, попали в самое сердце, хоть он и смог собраться, взять себя в руки, и успокоиться. Но теперь он осел на ступеньки, переслушивая запись. Блять, да тут можно сказать смертный приговор для Ромы. Выходило так, что это именно он был главным распространителем среди малолеток, а этот так, просто купцом с товаром. Конечно, в любом случае за распространение повяжут, но вытащить Ромку сухим из воды в любом случае не получится. Надо найти его как можно скорее. Артём с небольшой тоской оглянулся на запертую дверь квартиры, вспоминая, как они пьяные завалились внутрь несколько недель назад, как Рома таял в его руках от требовательных поцелуев, как Артём увидел созвездия на его спине… На заброшку обязательно надо будет заглянуть, но лучше вечером, днём они туда зашли скорее как исключение. А сейчас Артём отправлялся на ещё один знакомый адрес. И, кажется, ждать ничего хорошего не приходилось. Так что Артём, нажимая на звонок квартиры из своих снов, снова весь стал железным. . . . Трель дверного звонка разрезала тишину в квартире. Ну как тишину… Ведущая новостей громко рассказывала о терактах в каких-то других странах, параллельно напоминая, что у нас, в отличие от них все хорошо и мэр Бурятии присутствовал на открытии какого-то нового памятника. Крупный седой мужчина где-то за пятьдесят громко кашлял и комментировал происходящее в телевизоре «вот люди живут, Надь, ты слыхала?!», а та самая Надя — маленькая полная женщина с выкрашенными в иссиня-черный волосами, но абсолютно светлыми бровями, кивала и пылесосила идеально чистый ковер. Но несмотря на все это, в квартире было невыносимо тихо. И эта тишина заполняла собой все, оставляя только раздражающий звон в ушах. Было тихо, потому что весь тот шум, что производили обитатели квартиры был белым, лишенным смысла и каким-то ненастоящим. Раньше тут было тихо из-за Ромы. И сейчас тут было тихо из-за Ромы. Только раньше, от этой тишины сходил с ума один Рома. А теперь от нее страдали все. И когда в дверь позвонили, Надежда Петровна сначала искренне обрадовалась, а потом поникла, подходя к двери. — Если вы снова пришли мотать мне нервы и изводить россказнями о… — ее взгляд остановился сначала на странной стрижке гостя, потом плавно перешел к его… ноге и, наконец, вернулся к лицу. — А вы кто? Сева! Это к тебе, иди сюда… Она отошла вглубь коридора, пропуская мужа к дверям. Проходя мимо комнаты Ромы, она осторожно прикрыла туда дверь. Не хотела, что бы ее видели посторонние. Не хотела слышать вопрос «у вас что, есть ребенок?» и не хотела, что бы по какой-то глупой случайности, все то, что она берегла все эти годы, рухнуло. Она ничего не трогала в его комнате с того самого дня, как Рома ушел. На столе остался недоделанный коллаж с фотографиями какого-то концерта и английским словом «свет» или что-то вроде того, на кровати валялась гитара, которую раньше всегда хотелось выкинуть, на полу старые вещи. Рома всегда злился, когда она без разрешения трогала и переставляла его вещи. И последние семь лет она все ждала, вдруг сын вернется, а все так, будто он и не уходил… Она даже пыль не вытирала. И никогда не закрывала дверь, обклеенную изнутри наклейками сверху до низу. — Молодой человек, что вам надо? Мы благотворительностью не занимаемся… — Я на счёт Романа Кирова. Здесь жил он и его родители, примерно семь лет назад. Сказал так, будто ему ответил совершенно незнакомый человек, никак не связанный с их драмой. Но было логично предполагать, что семья Кировых съехала после того, как сын ушёл из дома и теперь тут живут совсем другие люди. Так что начал издалека. А ещё было очень непривычно называть Рому полным именем. Рома. Ромка. Ромыч. Подушечка с клубникой. Но никак не Роман Киров. Это напишут на его надгробии, а пока он просто его Рома. — Рома здесь больше не живет, — отчего-то голос всегда уверенного в себе, непоколебимого и твердого мужчины дрогнул. Он никогда и никому не говорил этого вслух. Они вообще никогда об этом не говорили, а спрашивать было некому. Когда Рома ушел, жизнь будто остановилась на несколько часов, а потом плавно вернулась в привычный темп. Только теперь в ней не было бесконечных ссор, угроз, разочарований и тщетных попыток направить ребенка на истинный путь. Он хотел уже захлопнуть перед незнакомцем дверь и вернуться к просмотру новостей, но жена помешала, протискиваясь между ним и дверью. — Рома ушел… Я его мама, а вы кто? — Артём… — только и смог он выдохнуть. Почему-то вся его официальность, уверенность в себе, холодная яростная решимость, проклюнувшаяся при разговоре с Лёхой исчезла. Испарилась. Без следа. Да, это были они. Точно его родители. Хотя, кажется, Артём вообще видел их всего один раз, случайно, и Рома после этого невероятно бесился. Не хотел он, что бы они пересекались. — Благодарный Артём. Мы с ним дружили. Вы, наверное, знаете, наверняка обо мне знаете. Он исчез и сейчас я пытаюсь его найти, думаю, ему угрожает опасность. Вот и пришёл… к вам. Ему почему-то даже стало стыдно. А в квартиру он старался не заглядывать, хотя отлично видел дверь Ромы, ту самую дверь. Ему на секунду показалось, будто за окном наступила весна и они вдвоём заваливаются к Роме домой, и тот в замедленной съёмке распахивает эту дверь, показывая шкаф с тем самым зеркалом и стену с плакатами, пока Артём снимает куртку. Но нет. За окном была, уже или ещё, ранняя-ранняя осень. За секунду на лице женщины отразились, кажется, все эмоции, на которые был способен человек. Удивление, спокойствие, радость, озадаченность, печаль, отчаяние и наконец, злость. Видя все это, Всеволод просто ушел обратно вглубь квартиры, не желая становиться свидетелем очередной истерики, которая происходила из-за его сына. Из-за друга его сына, который испортил их идеального мальчика. Винить во всем самого Рому было тяжело. Он считал его слабохарактерным и неинициативным ребенком, который просто попал под плохое влияние. Влияние семьи с неправильными ценностями и устоями. Влияние тех, кто жили по-другому. А все, что было по-другому просто не могло быть надежным, хорошим и правильным. Но он свое уже отстрадал и просто хотел поскорее избавиться от проблем. А вот Надежда Петровна не отстрадала. Не отстрадала за все эти семь лет, и снова углубилась в свою печаль, после того, как ей позвонили из полиции и сообщили о том, что ее Рома в СИЗО. — Так это ты? — она сделала шаг к Артему, переступая порог квартиры и вынуждая его сделать шаг назад. — Это ты! Это все из-за тебя, негодяй! Из-за тебя Рома ушел и из-за тебя он теперь в тюрьме! Ты испортил нашего мальчика, ты всегда плохо на него влиял и теперь решил спихнуть на него свои наркотики?! Ты всегда пользовался его добротой и желанием помочь! Рома никогда не сделал бы ничего плохого, это все ты! Убирайся отсюда немедленно, негодяй! — Что?.. — Брови Артёма поползли вверх, он отступил не то что на шаг назад, а на три, будто заваливаясь от такого шока. Он? Негодяй? Решил спихнуть наркотики? Серьёзно? Артём будто поменялся ролями с Ромой, и он почувствовал справедливый укол обиды, ведь он знал, как оно на самом деле. Не считал он себя святым ангелом, но… факты были фактами. Но даже в состоянии шока он смог зацепиться за нужное. — Подождите… Рома в тюрьме? Как? — Ты ещё и удивляешься! Нет, Сева, посмотри на него! — она обернулась назад, в поисках поддержки мужа, но ни мужа, ни поддержки не было. Она с трудом перевела дыхание и сложила руки на груди, пытаясь успокоиться. Как только хватало наглости после всего, что этот мальчишка сделал, заявляться к ним домой и делать вид, будто он тут не причем. — В тюрьме, в СИЗО, я не разбираюсь в этих ваших бандитских делах! Мне позвонили вчера из полиции и сказали, что Рома задержан, пока идёт следствие, и что он главный подозреваемый в том деле, когда дети, спаси Господи их душу, начали принимать эти твои наркотики! И не прикидывайся, будто ты ничего не знаешь! Это ты подставил моего Ромочку! Он никогда не стал бы такого делать, он же нежный и ранимый мальчик! Он не курил никогда, пока не начал с тобой водиться, это все ты! Артём почувствовал, как к нему возвращается злость. Блять, боже, бедный Рома, и он правда с ними жил? Да его семейка с их внутренними приколами была просто образцом идеальности. Теперь понятно, откуда в нём такой бунтарский дух. И почему он ушёл из дома. Злиться было нехорошо, неправильно, тем более, что это не была та ледяная, как лезвие холодного оружия ненависть. Это было как раз то, горячее, срывающее с катушек и крушащее всё на своём пути. Как ни крути, Артём себя любил и уважал. И так просто обвинять себя не мог. — «Эти мои наркотики»? — Артём повторил, покивав и скрестив руки на груди. В его словах явно слышалась издёвка. — Да, конечно, не курил никогда. А может сбежал он от вас потому что вы родители хуёвые, которые вместо понимания пытались вырастить из него непонятно кого, потому что сами в жизни не реализовались? Артём даже думал включить ей запись с диктофона, но понял, что это бессмысленно. Эту женщину не переубедишь. И с одной стороны даже хорошо было, что она так ревностно защищала своего сына. Значит — любила. Но, повторюсь, Артём себя тоже любил. Ладно, в этом месте ему не помогут, зато он теперь уверился, что его опасения были не напрасными. Артём даже не слушал, как его там поливают грязью в ответ, отстроив вокруг себя невидимый эмоциональный купол. Он сам развернулся, не дожидаясь, когда перед его носом закроют дверь. Нажал на кнопку лифта, который с этажа так и не уехал. — А, да. Оборачивается, ступая одной ногой в лифт. — Я трахнул вашего сына. И он с улыбкой поехал вниз.