Инструкция "Как умереть красиво"

Чувство крошечной победы, проблема в виде угроз настучать ментам о распространении наркоты, головная боль и ссадина во рту помогали Роме держать себя в руках по пути домой. Он думал о том, что будет делать, если к нему заявятся менты. С одной стороны — дома все чисто и при себе у него редко что-то было, а с другой стороны, при себе у него ничего не было, потому что он все употреблял, а за это тоже можно присесть, если будет желание посадить. Но это была лишь капля в море его переживаний. Капля воды в нефтяном море, в котором Рома тонул. И стоило ему переступить порог своей квартиры, как тонкая верёвка, которая не давала ему пойти ко дну, порвалась. Кажется, это называлось панической атакой. Артем читал ему что-то такое, когда Рома думал, что сходит с ума или вообще умирает и пытался объяснить другу, что чувствует. Это было в начальной школе, на литературе. Класс читал по цепочке отрывок из Волшебника Изумрудного Города, и когда очередь дошла до Ромы, он понял, что не может разобрать ни слова, хотя раньше все получалось. Класс замер в тишине, которая отдавалась звоном в ушах. — Рома, ты опять не следил? — Нет, я… — он запаниковал тогда. Даже ткнул пальцем в начало строчки, мол, «я следил, правда», а потом повёл его вправо, но буквы все равно никак не складывались в слова. Он будто разучился читать. Будто снова оказался в своей комнате, над залитым слезами букварем, слушая крики отца о том, что он в четыре года уже писать умел, а Рома неуч собрался идти в первый класс, не отличая друг от друга буквы. — Тогда читай, мы все ждём, — холодный, но спокойный голос учительницы тогда казался скрежетом гвоздя о металл. Артём как назло в тот день не пришёл. А Рома обливался потом, не в силах сделать вдох. Он не мог показаться для всех слабым или ещё хуже глупым. Поэтому просто встал и как во сне вышел из класса, оставив все свои вещи. Дошел как-то до туалета, закрылся в кабинке и сел на пол, обняв колени руками. Его трясло, а из глаз катились слезы, но он не издавал ни звука. Рома сидел в коридоре у своей двери, обняв колени руками и заливал слезами рукава толстовки. Он быстро и неглубоко дышал, понимая, что кислорода не хватает. Ему было страшно. Но тогда, в начальной школе, он боялся, что его будут ругать родители и учителя, боялся, что Артём узнает о его «стыдных» проблемах, боялся стать посмешищем и изгоем. А сейчас Рома боялся, что не переживет всего это. Боялся, что Артём пойдёт на поправку и будет жить долго и счастливо со своим придурошным волонтером и никогда о нем не вспомнит. Боялся, что будет гнить в тюрьме за то, что по его мнению не было преступлением. Боялся своего желания умереть здесь и сейчас, что бы просто ничего и никогда больше не чувствовать. Что бы ни о чем больше не думать. И ничего больше не бояться. Он не боялся маньяков с ножами, не боялся темноты, не боялся подкроватных монстров, крови и лагерных страшилок. Артём наверное думал, что он вообще ничего не боится. Но Рома всегда боялся одиночества. Боялся не того, что его похитит какой-нибудь псих, а того, что его никто не будет искать. Он боялся быть ненужным. Боялся быть по-настоящему плохим. Деффектным и неправильным. И сегодня все его страхи стали до ужаса реальными. Все страшные слова прозвучали вслух. Все страшные мысли захватили сознание. В квартире, где уже несколько дней не было света, не было ничего, кроме едкого ужаса. А за ее стенами — ничего, кроме ослепительного света и жизни, в которой ему не было места. Рома не мог встать. Чего там встать, он не мог сделать нормальный вдох и открыть глаза. Не мог перестать плакать и дрожать. Не мог успокоиться. Он не мог спасти котенка, все ждал какого-то храброго героя, который придёт на помощь. Но по его же вине, герой и сам нуждался в помощи. А Рома даже себе не мог помочь. . . . Артём не знал, сколько точно дней прошло, когда его перевели в обычную палату. Кроватей было шесть, четверо заняты мужчинами ближе к пенсионному возрасту, так что была тоска зелёная. Артём даже был согласен на одиночную палату, но увы, он жил не в Америке. С мамой они уже поговорили, нормально, без истерик, обнялись, а главное простили друг друга. Наверное, материнское сердце чувствовало, что это последние дни, когда они могут увидеться. Она попросила прощения, ещё раз, сказала, что им с папой будет трудно, невероятно, что они никогда не смогут его забыть, но они пообещали быть друг с другом, как бы тяжело не было. А Артём сказал, что было бы здорово, если бы они нашли в себе силы и смогли позаботиться о том, кому действительно нужна их забота. Артём долго говорил, что чувствовал себя предателем, они ведь так много в него вложили, а он сначала оказался геем, а после «решил» умереть. Но нет, она ни в чём его не винила. И он её больше тоже. Нотариус, к которому Артём ходил в первый свой день приезда, наконец-то стал работать и квартира бабушки теперь принадлежала матери, что не могло не радовать Артёма. Наконец-то он свободен от этих мирских забот. Казалось, запахло хэппи эндом, но нет. К нему в палату заявился Олег. Стоит ли описывать шок, недоумение и злость Артёма, когда тот узнал, что всё это время Олег таскался за его матерью и искал его. — Олег, какого хуя ты тут забыл?! Слава богу, что старички своим шагом ушли на обед и эту драматичную сцену, как минимум, никто не увидит. — Я переживал о тебе. — И поэтому охмурял мою мать? Или я что-то неправильно понял? Олег, не удержавшись, провёл по лицу ладонью. — Я искал тебя вместе с ней. — А не надо было меня искать! Знаешь, когда человек исчезает без объяснения причин, он обычно не хочет, что б его нашли, — Артём глубоко вдохнул. Кислородную маску сняли, но в носу всё ещё торчал катетер, подающий газ под давлением, что бы ему было легче дышать. — Олег, между нами всё. Мне было с тобой здорово, думаю, тебе тоже, но всё. Я умираю… — Я знал с самого начала… — Не перебивай. Я умираю, а ты должен жить. Я хочу остаться яркой искрой в твоей жизни, и я так же ценю наши общие воспоминания, но… я не хочу умирать с этими чувствами. Тем более, их уже нет. Олегу даже было не больно. Наверное, то чувство влюблённости не переросло в романтическую любовь, а трансформировалось в какую-то благодарность и уважение, какое бывает к старым умирающим родственникам. Только здесь был молодой парень, с которым они занимались сексом. — Я понимаю, Артём. Я и не требую, что бы ты умер, целуясь со мной, — Олег присаживается на его кровать, осторожно кладя руку на плечо. — Моё желание, что бы ты умер тихо, в комфорте, проведя свои последние дни счастливо, что бы твоя мама была спокойна, и что бы похороны и поминки прошли максимально спокойно, без проволочек. Я тут знаю один хоспис… Вот с этого Артёма триггернуло. Он ведь ещё жив. Он сука жив. А они уже гроб ему заказали? А они его спросили, хочет ли он гнить в земле? Поминки? Ну да, ещё наверное поставят памятник, будут каждый год приходить к нему с цветами, красить этой уебанской голубой краской, а красной звезду и башенки на оградке. Артём почувствовал себя мёртвым, лежащим на кушетке в хосписе, где за ним ухаживали, как за престарелым. Да и наверняка там будет куча бабулек и дедулек, даже если это будет больница для раковых больных. Да-да, все эти мероприятия, праздники, огромные торты, знаем, на экскурсии были, а ещё бабок за это отвалить будьте любезны хулиард миллионов. Только что бы ваш сын получил набор разноцветных карандашей «Гамма» и ездил на арт-терапию с такими же обречёнными, но пытающимися выглядеть ещё живыми. А он не хотел пытаться. Он хотел жить. Даже если ему остался всего один день. — Арт, ты в порядке? — Ты блять…ты понимаешь что ты говоришь? Какие поминки… Какие проволочки? Олег вздыхает, мнёт пальцы. — Артём, понимаешь… Когда люди умирают, им уже не больно. Больно тем, кто был рядом. И сейчас я думаю не только о тебе, но и о твоей семье. Артём выпал в осадок. Просто охуел. Потерялся. Не зная, что сказать. Надо было понимающе кивнуть, сказать:"Да-да, понимаю, никуда я не поеду, мне пора на завтрак». Грубо конечно, но в рамках приличия. Он ведь добрый хороший мальчик. — Ты её трахнуть что ли хочешь? — это что, правда он говорит, своими губами? — Нет, правда. Схуяли ТЫ так переживаешь о МОЕЙ семье? Ты кто? Отвечаю — никто. Парень, с которым я целовался и пару раз поебался. Всё. Вот теперь в осадок выпал Олег. Он пару раз открыл рот, пытаясь что-то сказать. По итогу собрался с силами. — Артём, не пытайся специально быть жестоким со мной. Я же знаю, что ты не такой. Я был с тобой, когда тебе нужна была человеческая забота и поддержка, а не жалость. — И теперь ты хочешь засунуть меня туда, где всё, чем занимаются — это жалостью?! Зная, что меня тянет блевать, когда меня жалеют?! — Я лишь хочу, что бы ты пожил… — Ты отправляешь меня умирать. Я для тебя уже умер. Да, я сам знаю, что обречён. Но я живу, а не доживаю. Ясно? А теперь пошёл нахуй. — Артём, боже… — Дверь там. — Я всё равно буду поддерживать твою семью, даже если ты сам меня отталкива… — Я СКАЗАЛ ПОШЁЛ НАХУЙ!!! Кажется, этот крик слышал весь этаж. Олег ушёл, хлопнув дверью. Артём остался один, пытаясь перевести дыхание, откинувшись на подушку. Он чувствовал себя плохим. Ужасным человеком, переступившим черту. За это он попадёт в Ад. Но он чувствовал себя таким свободным… Осталось только выбраться отсюда. Его ведь не смогут принудительно тут запереть. Ясно же, что по всем показаниям здоровья его попытаются до конца жизни. Олег шёл по коридору, стиснув кулаки и зубы. Слишком много гнева в нём побывало за последнюю неделю. Он даже не заметил, как налетел на кого-то в коридоре. — Куда спешите? Олег поднял глаза, поняв, что это тот самый полицейский. — О, товарищ, так мы уже знакомы! А я вот к вашему Благодарному иду, допрос проводить. Поступила информация, что чувствует он себя удовлетворительно и в общей палате, так что сегодня ваши финты не пройдут. — Да я и не пытаюсь… — неуверенно ответил Олег, пропуская полицейского вперёд. И стоило им разойтись по разные стороны коридора, но колкая совсем свежая обида не дала это сделать. — Подождите! Думаю, у меня есть информация, которая будет полезна следствию. Артём лежал, глядя в потолок. Думать о произошедшем не хотелось, он скорее прокручивал вчерашний разговор с матерью, их общее прощение и крепкие объятия. От этого становилось легко и спокойно. Он знал: она его не винит и отпускает. Это дарило его сердцу хоть какой-то покой. Потому что как только он более-менее пришёл в себя, он начал думать о Роме. Что он поступил как последний героический мудень — чуть не сдох, пытаясь исправить свой фантастический проёб. «Уж точно лучше тебя» Артём не мог сказать, что не считал так. Возможно, это гадко, но он правда считал, что во многом был лучше Ромы. А у того в свою очередь были свои крутые качества. Впрочем, они оба сейчас всё проебали. Артём и правда был лучше, но разве это значило, что Рома был хуже? Казалось бы, абсолютно очевидное, как «тени без света не бывает», но в отношениях между людьми было всё сложнее. Рома был нужен ему любым, и вбуханным, и въебанным, и крутым музыкантом, и человеком, укравшим для него булочку, и плачущим, и раздирающим кулаки ради него. У Ромы были недостатки. И много. Но Артём был влюблён в них тоже. Я люблю тебя не за то что в тебе, а за то, чего в тебе нет. Артём уже чувствовал почти несдерживаемое желание свалить отсюда, законно или не очень, но пока терпел, ради спокойствия мамы. Может же он полежать пару лишних деньков здесь, а потом со спокойной душой выписаться и найти его. Но когда майор, постучавшись, вошёл в палату, всё изменилось: — Добрый день, Артём Юрьевич, хорошо себя чувствуете? Я тут что бы задать вам пару вопросов, вот документики. Думаю, вы знаете, что в вашей крови был найден кокаин. Я вас тревожить не буду, вижу ваше состояние и никто вас под стражу по состоянию здоровья не возьмёт, максимум будете свидетелем или потерпевшим. Знаю, что вам недолго осталось. И я буду очень рад, если вы посодействуете одному моему дельцу, которое не даёт мне покоя. Был у нас несколько лет назад случай продажи наркотиков несовершеннолетним, повлекшим в дальнейшем несколько летальных исходов. Так вот. Знаете ли вы некого Романа Кирова? Артём понял, что валить надо сегодня. Любым способом. . . . Из разбитого зеркала на него смотрело нечто, что с трудом можно было назвать человеком. Впалые глаза, совсем безумные, красные то ли от слез, то ли от наркотиков. Бледное, сероватое лицо со свежими синяками на скуле. Грязные лохматые волосы. Трясущиеся руки. Черная густая жижа, которая стекала с ладоней на пол, оставаясь мелкими брызгами на осколках стекла. — На кого ты похож?! — ему тогда казалось, что гораздо приятнее было падать лицом на мокрый асфальт, чем слушать крики отца и чувствовать на себе полный боли и разочарования взгляд матери. Ей конечно было жалко своего ангелочка, она совсем его не винила за порванную куртку и позднее возвращение домой. Не злилась и не ругала. Она беспомощно смотрела на пошатывающееся тело сына, вздрагивающее от каждого слова мужа и просто хотела помочь, но не знала как. Ей хотелось, что бы ее Ромочка навсегда остался маленьким мальчиком, которому нужно завязывать шнурки и провожать в детский сад. Но с каждым годом от того ангела, посланного Богом, со светлыми кудряшками и тонким голосом, оставалось все меньше. Он не слушался, не хотел учиться, придумал себе глупое увлечение, которым не хотел заниматься серьёзно, вечно ввязывался в драки и проводил слишком много времени с тем избалованным мальчишкой из школы. Он был совсем не таким, как ей хотелось, и от этого, сердце обливалось кровью, а руки опускались. У нее уже не получалось достучаться до доброго ранимого мальчика, который прятался за этим нервным и грубым существом. Любовь и забота с ним не справлялись. Она с ним не справлялась. Тот, кто должен было дарить радость и вызывать чувство гордости, приносил только горькое разочарование. Она поняла, что навсегда его потеряла, когда вместо привычных извинений, услышала колкие, разбивающие сердце, упреки. — На себя я блять похож! НА СЕБЯ! Заебали уже лепить из меня ебаного идеального праведника! — кажется, он тогда переступил какую-то невидимую черту. Перестал держать себя в руках и думать о том, что и кому говорит. Он прекрасно понимал, что все на самом деле не так, но ему было настолько обидно, что хотелось, что бы они хоть на грамм почувствовал себя так же, как он. Хотел донести правду, только выбрал какой-то ебаный способ, который сам до конца ещё не понял. — Если вы хуево справляетесь, это не моя вина! Я НИКОГДА НЕ БУДУ ДЛЯ ВАС ХОРОШИМ! Пока вы замечаете только мои ошибки, я всегда буду таким! Счастливо блять оставаться, надеюсь без меня вам будет лучше! Хлопнула дверь. Разбилось зеркало. Рома не знал, куда ему идти, потому что его нигде не ждали. Он знал, что Артём был с ним счастлив и сам выбрал умирать яркой вспышкой. Тогда Рома пытался бороться с собой и своими мыслями, своими недостатками. Он ушёл от обиды и бессилия. Хотел что-то исправить, сделать лучше, сделать по-другому. А сейчас Рома понял, что поздно что-то исправлять. Поздно обижаться, жалеть себя и бояться. Ему уже поздно меняться. Он промыл раны холодной водой, вытащил из рук крупные осколки и замотал ладони старым бинтом, что б кровь не текла так сильно. Если и надо было когда-то в жизни стать сильным, то лучше момента, чем сейчас не придумать. Он зашнуровал кеды и открыл дверь, полный решимости сначала набить ебало Олегу, а потом пойти к Артёму и обо всем поговорить. Но люди в форме, которые, казалось, заполнили весь этаж, уничтожили его решимость в одно мгновение. — Киров Роман Всеволдович, вы задержаны по подозрению в хранении и распространении наркотиков. — Чего? На каком вообще основании, вы ахуели? — Все, что вы скажете, в последствии может быть использовано против вас в суде, следите за выражениями и не препятствуйте аресту.