Инструкция "Как умереть красиво"

С каждым словом Олега, в Роме закипала злость. Не та обида и боль, которой он упивался, когда эта рыжая гнида его избивала, а самая настоящая, неконтролируемая, уничтожающая все на своём пути, ярость. Его не задевали чужие слова не только потому, что в них не было ровным счётом ничего нового, но ещё и потому, что Рома сам все это прекрасно знал. И был согласен с каждым заявлением. Кроме одного. Олег не блядский Бог. Он не может решать, кто и чего заслуживает. И уж тем более, заслуживает ли он любви Артёма. Это решение оставалось только за его солнечным мальчиком. И Артём любил его, даже такого конченного «отброса общества». Потому что даже блять падать можно было выше всех, потому что главное — то что в голове. Поступки, мотивы, принципы и решения. И у Олега с каждой, из этих штук, все было хуево. И Рома уже был готов выйти на Олега безоружным и слабым, только что б он завалил свой ебальник и перестал сотрясать воздух всей этой праведной поеботой. Даже если причинение боли Олегу будет стоить Роме сломанной об его «крутое телосложение» руки. Даже если это будет «плохо». Даже если его поступку не найдётся никакого оправдания. Рома хотел, чтобы Олег захлебнулся собственной кровью, мучаясь от боли. Хотел сломать ему хребет, а потом по очереди ломать каждый палец, забить ногами до потери сознания, заставить его замолчать. Даже если потом, он будет об этом жалеть. Но Артём… Черт, он ведь действительно всегда знал, что сказать. Знал, что ему необходимо услышать. Даже когда говорил с ним не напрямую, а вот так слал Олега нахуй, причиняя ему моральную боль, а Роме… Душевное спокойствие. Артём и сейчас хорошо на него влиял. Взывал к голосу разума, который говорил, что после такого… Артём может и не перестанет его любить, но ему точно будет тяжело. Тяжело любить человека, который наслаждается чужой болью. Ему и раньше, наверное, было тяжело, когда Рома заявлялся весь на эмоциях и в брызгах чужой крови на футболке. С разбитыми костяшками огнем в глазах. Ему ведь только дай повод… Неосторожное слово какого-то придурка всегда заканчивалось дракой. Случайно попавший в голову снежок, заканчивался для горе-метателя захоронением в сугробе. Доебы до Артема заканчивались сломанными ребрами и выбитыми зубами. Но тогда ничто не сдерживало эту губительную ярость. А сейчас Артём его любил. Любил вслух и до конца. Говорил об этом, не стесняясь ни самой любви, ни ее объекта. Считал его хорошим. Понимал его. Видел ту самую разницу в мотивах. Артём выбирал его. И это делало Рому лучше. Он готов был отпустить Олега целым и невидимым. До той секунды, когда его крысиная натура вновь не вылезла наружу. Это был край. Просто сдавать людей ментам, считая себя ебаным богом и вершителем судеб — ещё куда ни шло. Но сотрудничать с этими самыми ментами, прятать их у себя за спиной, обманом чего-то добиваться, ссать в уши всей этой хуйней… Это край. Рома положил ладонь на плечо Артёма, просто что бы не сорваться сразу и не загреметь за нанесение тяжких телесных на полгода, теряя всякую возможность вспыхнуть и погореть со своей любовью напоследок. — Я его реально нахуй убью, конченная паскуда… Артём не мог поверит в происходящее. Он хоть и давно понял, какой Олег на самом деле «не добрый и не хороший», но всё равно считал, что в глубине души он стоящий человек. Что он и правда о нём беспокоится, что правда носится с его матерью, дабы она прожила смерть сына максимально мягко. Что, в конце концов, он правда любил его тогда, пусть и странной любовью. И что сейчас, поняв «Это всё» он скажет «Было классно проводить с тобой время, прощай». Но Олег оказался не таким. Почему-то он возненавидел Рому до глубины своей души, в которой, на самом деле, отблески света не достигали этого дна. И ради этой непонятной мести, непонятного правосудия, он был готов пожертвовать даже Артёмом. Рома, наоборот, в происходящее охотно верил. Потому что происходящее только доказывало, какой Олег на самом деле гнилой и мерзкий человек. Теперь, будто бы окончательно стало понятно, что Олег — зло и корень всех их проблем, и ненавидеть его можно было без каких-либо зазрений совести. Его не будет мучать сожаление за все те мысли, что крутились в голове, путаясь в огромный клубок презрения, в центре которого находился Олег. И уж точно Рома не будет раскаиваться, за желание причинить ему боль. Наоборот — если подвернется случай, Рома добьётся того, что б эта паскуда страдала ровно столько, сколько причинила страданий другим людям. И тогда уж он не будет ограничивать себя честностью и принципами. Пусть и не сразу, но Олег пожалеет о том, что с ним связался. А сейчас, пусть идёт нахуй. Потому что Артём его любит, и не даст никому их разлучить, даже самому Роме не позволит наделать необдуманных глупостей. Артём оказался на эшафоте. Рому не отпустят, пока не выбьют из него показания, а потом что…сдохнут по разные стороны решётки. Артём вспомнил слёзы Ромы, все до единой, его поцелуи, сначала робкие, потом страстные, а сейчас счастливые. Блять, он сказал ему «Да». И Артём воспринимал это так, будто Рома согласился стать его мужем, а не парнем. Хотя и так всё было ясно уже давно. Он не позволит никому их разлучить. Они либо умрут вместе, либо иначе никак. Артём был прижат к стене, вернее, к краю крыши старой заброшки. Путь был один — вниз. Он был готов схватить Рому за руку, разбежаться и взлететь, потому что вместе они были крыльями. Он — скелетом, а Рома — перьями. Но Артём не хотел болезненной смерти. Боли он всё ещё боялся, да и инстинкт самосохранения у него остался. Артём хватает Рому за грудь, грубо подтаскивая к себе. — Не бойся и главное доверься мне, — шёпот на ухо. Артем хватает в кармане нож, который как нельзя кстати пригодился. Как пригодятся после две полные пачки морфина. Наточенная сталь останавливается в сантиметре от шеи Ромы. — Никому не двигаться, иначе я вскрою ему горло. Мне терять нечего. Легко — именно так было Роме оказаться жертвой, в руках Артёма. Легко и даже приятно. Артём был просто умопомрачителен, когда вытворял нечто подобное — плохое, неправильное, противозаконное и никак не стыкующееся с его образом благочестивого мальчика в галстуке и с портфелем. Это был контраст, который сводил с ума. От которого подкашивались ноги и мурашки шли по всему телу, отдаваясь мелкой дрожью в коленях. Конечно же он никакой не первоклассник, а самый настоящий, опасный и думающий на несколько ходов вперёд, джентльмен. Ладони ухватились за чужую, удивительно сильную и стойкую руку, держащую нож. С виду он действительно паниковал и пытался обеспечить себе какую-никакую безопасность. Но на деле ему просто пиздец как сильно хотелось прикоснуться к Артёму, пока образ крутого бандита не исчез вместе с проблемами. — На месте, я сказал! — когда один из полицейских достал пистолет, — Или для вас жизнь нарика не значит ничего, служители справедливости?! Вошёл в роль. Даже очень. Как будто и не играл вовсе, а просто наконец-то съехал с катушек, после всего произошедшего, оставил доброго и не желающего причинить никому боль Артёма там, в коме. И будто родился заново, уже другим, неудержимым, бешеным, холодным, как нож-оружие. Рома был его сокровищем, которое он никому не отдаст. Не позволит отобрать, украсть, разлучить их. И себя он так же не позволит засадить за решётку. Не-е-ет, он слишком сильно себя любит, он этого не заслужил. Слишком хорошую и праведную жизнь он жил до этого. — Не верьте ему, он блефует! — Олег был в ярости, понимая, что его тактика вообще не работает и всё идёт не по плану, а в пизду. — О, хочешь проверить? — брови Артёма вздёргиваются вверх вместе с лукаво-кокетливой улыбкой. Он делает несколько шагов назад, оказываясь совсем у края и опасно отклоняется назад. — Стой! Стой, подожди, не трогай его, — наконец-то до этих баранов допёрло. Пистолет оказывается на полу. — Руки так, что б я видел, — если вызовут подкрепление, им точно придётся прыгать. — Пистолет ко мне ногой. Красивая конечно будет картина. И Артём не сомневался, что Рома даже тогда не станет вырываться. Но это был их план Б. План А рождался в голове прямо сейчас, будто его мозг стал работать на 310 процентов. Взять Рому в заложники было конечно отличной идеей. А вот что делать дальше? — Я знаю, что вам нужно. Дело о наркоте среди несовершеннолетних… Тебя тоже касается!!! Артём яростно рявкнул на Олега, попытавшегося обойти сбоку. — Стой на месте, тварь. — Артём, что с тобой случилось… Ты правда готов его убить? Зачем? — А потом тебя, и себя. Так что стой на месте и не провоцируй, — звучало слишком убедительно. План В? Артём отпускает Рому, достает из кармана телефон и включает запись его разговора с Лёхой на громкую связь, впихивает в руки Ромы, снова обхватывает его за рёбра. Но сейчас скорее обнимая, прижимая к себе, пытаясь хоть так и успокоить, потому что… эти слова о нём… такие больные и жёсткие слышали те, кому вообще не стоило. Особенно Олегу. — «Те дети тоже задавались таким вопросом». Смекаете? Неужели у них правда получится выйти отсюда живыми. — Уговор такой: мы вам даём информацию об этом главном уёбке, где его найти, у вас считай чистосердечное признание на этом телефоне. Его, — Артём кивает головой в сторону Ромы. — И меня вы не трогаете. Вы нас отпускаете и в качестве благодарности ловите главного уёбка. Договор? Иначе у вас будет два трупа, а может и три, если «этого» считать. Хороший новостной заголовок получится. Артём всегда был таким? Или это побочки комы в виде не то что проявления, а настоящего появления новых, не вяжущихся с привычным образом качеств? В тихом омуте черти водятся. Рома своих чертей никогда не прятал, но и не жил с ними в полной гармонии, поэтому и был всю жизнь такой — чертила. Прям как в песне — красивый, плохой, злой — демон, сука, блядь. Не дружил с головой и честно говоря, относился к этому на похуй. А Артём не оставлял без внимания ни один лишний чих — сразу бежал лечиться. С головой у него наверное было так же. Хотя не наверное, а точно. Бежал лечиться от любви, от смерти, и может, если бы понял, что Рома — его главная проблема, по-настоящему сбежал бы и от него. Но звезды решили, что они друг без друга просто не смогут. И в итоге, выпустив своих демонов, похороненных глубоко под образом честного, справедливого альтруиста, Артём угрожал ментам «убийством нарика». Эти слова беспокоили его куда больше, чем холодная сталь у горла, больше чем, разъяренный Олег и даже больше, чем менты, которые явились сюда за Артёмом. Конечно он говорил так только из-за ситуации. Но разум, как всегда, шел противоположной чувствам дорогой. Просто лебедь, рак и щука… Только вместо красочных героев басни — мозг, сердце и принципы, которые тащили его, нет, их с Артёмом судьбу в разные стороны. Когда в его руках оказался телефон с записью того самого разговора, Рома в какой-то момент, готов был ее просто удалить и выйти из ситуации в свободном падении на кусты и торчащую из земли арматуру. Эта информация никогда не должна была быть записана. И никто, даже Артём, никогда не должен был это услышать. Сам Рома не хотел этого слышать. Не хотел слышать запись, не хотел видеть свое отражение, не хотел получать ежедневные упрёки и указания, как нужно жить. Поэтому он и ушёл из дома, поэтому разбил зеркало, поэтому… Непонятно, что это было. То ли Рома окончательно сломался, то ли наоборот, выправился под давлением обстоятельств. Сильнее прижимаясь к Артёму, Рома будто совсем потерялся, не понимая, что вообще хорошо, а что плохо. Он понимал и отличал только то, что необходимо. — Долго ловить не придётся, Южин Алексей Дмитриевич. Он почти всегда ошивается на пустующих мясных складах, которые за Заводской улицей. Наверняка где-то неподалеку хранит все запасы, при себе тоже может чето держит. — Записали? Сейчас я положу телефон на пол, вы отойдёте вон к той стене и мы спокойно уйдём. Иначе, повторяю, сначала я всажу нож ему в горло, а потом в себя. Артём забирает у Ромы телефон и, ненадолго отклонив руку, кладёт его на пол. — К стене. — Артём, что ты мать твою творишь?.. У тебя крыша поехала? Тебя нужно в психушку упрятать, пока не помрёшь наконец-то. Ты же опасен для общества! Артём, ты же…ты же стал одним из них. Из этих ублюдков, которые…которые думают только о себе, а на людей, на планету им насрать. Ты понимаешь, что после этого будешь гореть в Аду?! Вместе с этим наркошей, который вообще бы лучше не рождался, а вы, ебанутые, — обращается к полицейским. — Так трясётесь за его блядскую жизнь?! Вы тут все с ума посходили? Да пусть он вскроет ему глотку, какая разница, будто мир что-то потеряет от этого?! Вам серьёзно похуй? Что он преступник, что он соучастник, вы готовы пойти на это и отпустить их? Да вы тут все ебанулись что ли, я один в адеквате?! Он явно был в бешенстве, но это бешенство было бессильным. Артём тяжело вздыхает, перебивая. — Товарищи полицейские! Могу я попросить вас ещё об одном ма-а-аленьком одолжении? Он только что обосрал вас всех, а вы при исполнении. Ну ладно мы, законченные, а ведь Олег законопослушный гражданин. С вами сотрудничал! Давайте мы всё забудем, просто он перед нами всеми извинится. — Парень, лучше делай, что он говорит, ты прав, он слетел с катушек и у него оружие. Хрен знает что он вытворит. Артём вместе с Ромой разворачивается в сторону Олега. Поднимает до того валявшийся в пыли откинутый пистолет. — На колени и проси прощения. Было ясно, что и Артёму, и полицейским нахрен не всрались эти извинения. И этот цирк Артём устроил только ради Ромы. Потому что он видел, как его колбасило, как глубоко упала его самооценка и, несмотря на всё произошедшее, слова Олега и сейчас, и до давили на самое больное. — Ты охуел что ли? Артём с Ромой медленно отошли от края, приближаясь к Олегу. — У меня по биологии была пятёрка. Я отлично знаю человеческую анатомию. И я отлично знаю, что ты тоже кусок дерьма, думающий, что он может решать кто достоин жизни, а кто нет. Думаешь, ты достоин? Артём немного убирает руку от горла Ромы, что бы случайно не задеть и со всей дури бьёт железной ногой по коленям Олега. Тот подкашивается и падает вниз, даже не на колени, а на пол, распластавшись перед ними с громким криком боли. Полицейские дёргаются, срываются с места, но Артём наступает на горло Олега то же ногой, надавливая всем весом и всей силой, что у него есть. И приставляет ему пистолет ко лбу. — Я СКАЗАЛ К СТЕНЕ!!! Нет. Всё. Это уже больше не игра. Это больше не план. Это просто сумасшествие, слетевшего с катушек парня, у которого разорвало все ограничители, который знал от врачей, что жить ему осталось недели две, который почувствовал в своих руках власть. И добрый маленький Артём, спасший однажды для Ромы котёнка, заклеивавший ему раны пластырем, сбежавший ради него из больницы…он спрятался глубоко-глубоко со всем тихим и светлым, что оставалось и было внутри, испугавшись появившегося монстра, которого до того успешно держали в клетке. Наконец-то. Наконец-то он больше ничего не боялся. Артём никогда не боялся пролить свою кровь ради благого дела. Не боялся своры бродячих собак, не боялся родителей, которые будут ругать, не боялся быть слабым… Артём, в отличие от Ромы, по-настоящему ничего не боялся, и поэтому, как казалось Роме, был таким вот солнечным, добрым, прям медовым мальчиком, с хорошими оценками и добрым взглядом. Справедливый, честный до жути и совсем не жестокий. Не способный сбежать из больницы, бросив без ответов дорогих людей. Не позволяющий себе повышать голос на других. Не причиняющий намеренно боль людям. Рома мог по достоинству оценить изменения Артёма не к худшему, а к среднему значению — те мелочи, которые не были характерны для его доброй и бесконечно правильной звездочки. Когда он заявился в его старую квартиру и наврал матери о том, что трахнул его, или когда послал Олега нахуй. Когда устроил это представление. Но сейчас Артём уже не был собой. Он не просто выпустил своих чертей, он… Он не справлялся с ними и полностью потерял контроль. А это значило только то, что его Артёму было плохо и страшно. — Тём, хватит, — Рома сказал это тихо, осторожно кладя ладонь на чужое плечо, — Это уже лишнее, оно того не стоит. Не теперь. Мы просто теряем время. Да и… Это хуйло — последнее в списке твоих жертв, хуево будет, если убьешь его сейчас. Давай, погнали нахуй отсюда, только ты и я. «Тём, хватит…» «…Только ты и я» От этих слов Артём словно проснулся, как после долгого тяжёлого кошмара при высокой температуре. Когда вроде всё хорошо, но чёрт возьми, с каждой минутой всё тяжелее и реальность всё сильнее искажается. А Рома положил ему холодный компресс на лоб. Он лишь взглянул на него, всё ещё немного бешеными, но уже скорее растерянными глазами, в которых читалось «Это я сделал?». И только почувствовал, как под кашель и хрипы Рома тянет его прочь от этого проклятого места, на полу которого остался телефон, Олег и созвездие Гончих Псов. А на улице был тёплый августовский вечер, светили фонари, на более-менее больших жилых улицах, вне пром.зоны, люди гуляли с собаками, несколько булочных на пути приветливо приглашали на скидку 20% после девяти вечера. А он только что приставил нож к горлу своего любимого, взял его в заложники, шантажировал полицию, сдал барыгу, на которого рыли несколько лет и чуть не задушил Олега. Ахуеть. Иначе и не скажешь. Артём так и прибывал в прострации, только убрав нож в карман и откинув пистолет. Они ведь их не отпустят. Нет. Так, пару часов передышки. А потом их обоих схватят, Роме впаяют десяток лет, ему ещё больше: за разбой, нападение, употребление…и терроризм, наверное. Взятие заложника это же терроризм? Но было что-то хуже. Рома увидел его ТАКИМ. Совсем иным. Жестоким, безбашенным, орущим во всю глотку, с ножом, с пистолетом, с отлетевшей от ощущения власти головой, диктующий людям что делать, держа их в страхе, превозносящий себя над ними. И пусть это было для благой цели и они «выпутались». Но Артём не мог понять, откуда это взялось, когда он перешёл черту, где холодный план ради спасения превратился в удушение Олега ногой. Рома увидел его Таким… Совсем иным. Не хорошим, не добрым, не светлым, не занудой, не джентльменом, не помогающим, не смеющимся, не искрящимся, не красивым душой. Он увидел его монстром, лишённым страха, но и чего-то важного, человеческого, что всегда тянуло к Артёму людей. Артём почувствовал, как из уголков глаз покатились слёзы. Впервые в жизни, кажется, Рома был рад уйти с уютной тихой, по-настоящему родной крыши на более менее оживленные вечерние улицы, где светили фонари и спешили домой или ещё куда-то люди. У них все было хорошо, у этих людей. У них впереди была целая жизнь, за время которой, при желании, можно выбраться из любой хуйни. А у Ромы был только Артём, который действительно перед смертью попробовал все. Артём, который тоже нуждался в поддержке. Артём, который тоже мог с чем-то не справиться. Артём, который может быть властным и жестоким. Жалко было, что все произошло именно там. Что Олег посмел туда сунуться, что там же были менты и все вытекающие из этого события. Будто кто-то пробрался в самые глубины души и смачно плюнул туда. У них с Артёмом на этой крыше прошли лучшие моменты жизни. Самые важные признания. А теперь это была просто крыша. Где они оставили себя полностью. Где в их жизни поставили точку. И никогда уже не будет «как раньше» Когда они дошли до сквера, где почти никто не ходил, особенно в вечернее время, Рома взял Артёма за руку и повел его к скамейке, выкрашенную за годы своего существования во все оттенки зелёного. Он присел, усаживая Артёма рядом с собой, и мягко обнял его, проходясь рукой по бархатной плешивой «шевелюре». Артем все равно был для него самым лучшим. Самым спокойным и рассудительным. Самым правильным и хорошим. Самым красивым и любимым. Это был нерушимый закон его мира. Какую бы хуйню Артём не вытворил, она никогда не перекроет остальное. — Я люблю тебя, помнишь? В богатстве и бедности, в горе и в радости и прочая хуйня. Люблю тебя во всех вариантах мира, в самых ебаных и в самых ахуенных. И я очень надеюсь, что ты удумал плакать не из-за этого конченного волонтёра, а то я вернусь и добью его, а тебе придётся дождаться меня из тюрьмы, потому что если мы не умрем в один день — нахуй все. Артём сидел, думал и чувствовал тёплые объятия и такие же теплые слёзы, стекающие по щекам. Блять. Просто блять. Из звезды он превратился в метеор, отколовшийся сперва от материнского метеорита, странствовавший миллиарды лет в космосе, прежде чем попасть в поле притяжения нашей планеты, вошёл в атмосферу, загорелся, разгоняясь всё быстрее и быстрее, камнем падая вниз, пока наконец не вспыхнул ослепительным пожаром, полностью сгорая, но оставляя за собой след, которому люди отдают свои мечты. У них с Ромой ведь когда-то тоже была мечта. Он увидел всю подноготную грязь, сидевшую глубоко-глубоко в душе, как и у Олега, и вылезшую наружу только под сильнейшим триггером. Они на самом деле были одинаковыми. Только Артём всё равно слышал «Я тебя люблю». Это казалось таким неправильным сейчас. Почему Рома его не боится? Почему не отталкивает? Почему не обвиняет в том, что он больше не тот Артём, которого он знал и в которого влюбился? Почему он не разочарован? На самом деле то, на крыше, Артём делал в основном для себя, что бы спастись, что бы удрать и по пути зацепить с собой Рому. Он ещё и эгоистом оказался. Но если бы уйти не получилось… Он бы остался там. Потому что быть без Ромы — значит больше не быть. — Ты не разочарован во мне? — отстраняется, вытирая слёзы. Так редко удавалось увидеть Артёма в подобном состоянии. Его сильный смелый и лучезарный Артём почти никогда не показывал своих слез. В детстве Рома даже думал, что кто-то из них точно не в порядке, раз Рома мог разреветься из-за любой мелочи, а Артём, даже когда вся его нога была в крови и синяках, не проронил ни одной слезинки. Но Рома никогда не говорил об этом, потому что боялся, что «не в порядке» окажется он. Он никогда почти не спрашивал, что у Артёма на душе, руководствовался только теми эмоциями, которые друг показывал, и всегда думал, что слова им не нужны. Вернее, не нужны Артёму. Он ведь человек — дело, языком просто так не треплет и не говорит то, что и так очевидно. Или то, чего не хотелось бы услышать Роме. А Артём всегда знал, чего Рома хочет или не хочет. Всегда спрашивал. Считал это важным. Видя красные опухшие глаза и влажные дорожки на щеках Артёма, Рома почувствовал себя жутким эгоистом. Кажется, он никогда не спрашивал даже, как у друга дела. Артем сам рассказывал, если хотел. И вряд ли ему когда-то хотелось говорить о чем-то, что его расстраивало. Вряд ли он чувствовал себя комфортно, оказавшись с ним в ситуации, которая так сильно его терзала. «Бездыханный и немой» Нет, Артём был самым настоящим Героем. Который не хвалится своими подвигами и страдает от угрызений совести, видя кровь на своих руках. «Ты не разочарован во мне?» Черт, да об этом должен был спрашивать Рома. Он даже улыбнулся от такого поворота своей мысли. А потом мягко провел дрожащей ладонью по чужой щеке, стараясь выразить этим прикосновением все сожаление и каждую упущенную возможность дать Артёму почувствовать себя достойным всего блять, что было в этом мире. — Если я в чем-то и разочарован, то только в том, что дал тебе повод спрашивать об этой хуйне. Конечно блять нет, Тём, ты же… Да ты спас нас, ты выкрутился из этого пиздеца, ты… Ты прости меня, ладно? — И ты меня прости. В этом «прости» было куда больше силы, даже мощи, чем в тех извинениях на их судьбоносной заброшке, когда он валялся на полу, сжимая шапку и понимая, как много они проебали. Он извинялся за всё, за всю свою жизнь. За ту фразу: «Для песни нужны слова, на одной музыке ты не уедешь» За свою трусость. И за миг, когда эта трусость исчезла. За Олега, за его слова, и за скандал с матерью Ромы. За то, что он записал ту блядскую аудио, которая их и спасла. За то, что из-за него Рома просидел в СИЗО и за то, что Артём сказал «Уж явно лучше тебя». Нет, не лучше. И не хуже. Они просто такие, какие есть. И жизнь у них такая, какая есть. Рома давно уже простил. Вернее… Никогда даже всерьез не обижался. Только если на себя, ведь Артём никогда не желал ему зла и не делал ничего плохого. Все его слова, обидные или резкие, не обижали Рому, его скорее уничтожали собственные мысли, которые эти слова вызывали. Артёму действительно не за что было перед ним извиняться. А за все, за что стоило, он уже извинился. Да и отстрадал достаточно, что бы не чувствовать больше вину. Артём был виноват только в одном. В том, что Рома любил его до боли, до потери пульса, до сбитых костяшек и проебанной жизни. Рома любил его даже во вред себе, сам того не осознавая. Он просто его любил. И всегда будет любить. С той секунды, когда впервые увидел, и до самого последнего вздоха. И это не то, за что стоит извиняться. Артём крепко обнимает Рому, понимая, что сейчас это нужно куда больше ему, чем Роме. — Пойдём домой? Рома обнял его в ответ, мягко поглаживая по спине. С их последних объятий Артём ещё больше исхудал и позвоночник чётко прощупывался даже через слои одежды. Ещё пару недель назад, Рома поймал бы от этого лёгкую истерику на фоне страха потерять Артёма, толком не успев по-настоящему с ним побыть. Но сейчас Рома не собирался его терять. — Пойдём, красотка. Я, кажется, должен тебе свидание — Скорее кружку чая, — Артём устало улыбнулся.