Инструкция "Как умереть красиво"

Накал эйфории спадал и Артём так же медленно возвращался в реальность. В реальность, где он террорист, где за окном шёл дождь, хоть гроза и обошла их стороной. Где с минуты на минуту к ним в квартиру могли ворваться менты. — Ром… я тут подумал… давай уйдём отсюда? Вместе. Мне пару недель осталось, ты сам сейчас видел. А ты тут без меня не сможешь, я ведь прав? — он думал, что никогда не сможет это сказать. Но оказалось, это так просто. Возможно, потому что он всё-таки завуалировал «Давай самоубьёмся вместе, как Ромео и Джульетта» Он все делал так, будто читал его мысли. Хотя… Даже этого было не надо. Рома сам толком не понимал, чего хочет, а Артем не просто угадывал, он по-настоящему знал, что нужно сказать или сделать, что бы ему стало хорошо и спокойно. Нежные поцелуи в лоб, в губы, в шею… Будто Артем пытался стереть все следы, что на нем оставил. Такие же нежные теплые прикосновения, от которых Рома эмоционально таял. И все это одновременно с этим его «моя сучка». Это было прекрасно. Искренне. Как надо. Артем ушел из его жизни в тот миг, когда был больше всего нужен, но за последние недели он наверстал все упущенные моменты, все слова и чувства, которые так сильно были нужны Роме. И сейчас он чувствовал себя на пике своего жизненного пути. Он четко осознавал, что лучше, чем сейчас уже никогда не будет. Потому что не будет этого контраста с бесконечным адом, в который превратилось его существование. И не будет никакой спокойной мирной жизни, где они будут только вдвоем. Разве что, в колонии строгого режима, где им может повезти оказаться вместе. Рома никогда не был так счастлив, как сейчас. И он не хотел терять это счастье. И предложение Артема было не каким-то безумным, а… таким правильным, собственно, как и все, что предлагал ему Артем. Рома ведь и сам собирался загаситься, как только умрет его Солнце. Но тогда это были просто мысли, которые у него не хватило бы духу привести в жизнь. А сейчас… четкий план действий. — Прав, — он коротко кивнул, закрывая глаза. Надо же, как легко было признаться Артему в том, что он смысл его жизни, — Я пойду за тобой хоть в ебаный Ад, главное… ну, что с тобой. — В Ад только перед тобой, в Рай только после тебя, — кажется, это были слова какой-то песни, которые Артём запомнил. — У меня две упаковки морфия. 20 таблеток. Летальная доза. Максимально безболезненно, как я и хотел. Я, честно, боюсь смерти, просто самосохранение, не в плане, что я боюсь исчезнуть и всё такое. Я просто боюсь боли и агонии. А тут… мы просто постепенно уснём. Может, с небольшими галлюцинациями. Артём говорил тихо и уверенно, он давно понял, что не хочет умереть естественной смертью. Ну как естественной… пока один из его органов не откажет. Нет, он так не хотел. Он хотел быть метеором, которого разорвут в огромной вспышке нижние слои атмосферы своим трением. Он ведь изначально хотел этого, только обманываясь тем, что хочет увидеть Рому перед смертью. Он был эгоистом. Нарциссом, возможно. Он хотел забрать его с собой. Потому что это было в корне неправильно — оказаться по разные границы мира. И сейчас Артёму казалось, что он столько всего не сказал Роме, столько всего не сделал, а говорить нового было нечего, а действовать слишком поздно. — Жалею, что не сводил тебя на настоящее свидание. Куда-нибудь на концерт. Поцеловались бы под Люмен, наверстали упущенное, — Артём улыбается, тихо, мирно, чувствуя в сердце покой и какую-то светлую грусть. Он уже прощался с этим миром и не раз. Но сейчас, осознав, что всё, это конец и больше не будет, да больше и не надо… Было грустно. Но грустно именно по-светлому, со спокойным сердцем, с пониманием — да будет, да, так надо. Да… На самом деле Артём был уверен — никакого Рая и Ада не существует, он ведь там уже был. Только чёрная пустота, где не было чёрного и пространства тоже, и вечный покой. — Не бойся, я там был. Там не страшно. Там просто… по-другому. Ты даже можешь не понять, что уже умер и больше не вернёшься сюда. Он берёт его руку и целует. — Давай сходим в душ и оденемся, ладно? Нас всё-таки менты найдут. Хотя, если там будет Олег… я бы ему записку ещё оставил, что у меня был самый лучший секс на свете с самым лучшим парнем. Рома слушал слова Артема и понимал, что из его глаз медленно стекают слезинки. Не настоящие слезы, а именно слезинки, вызванные не химическими реакциями в мозгу, а слишком резкими сокращениями сердца, которое задевало что-то, что называлось душой. Рома искренне верил, что она есть. Потому что она у него болела, металась, искрилась от счастья… Рома знал, что его душа будет жить вечно, застревая одиноким кирпичом на их крыше или устремляясь куда-то очень далеко к звездам. Он знал, что о нем не останется никакой памяти, потому что он так и не сделал ничего такого, о чем стоило бы помнить миру. Но он знал, что любил и был любим. От этого, наверное, душа сейчас и ныла. Он не хотел терять эту любовь. Не хотел и по-настоящему боялся той пустоты, в которой окажется его сознание. Он не мог представить себе ничто, которое по факту с ним произойдет, поэтому и боялся. Ему было плевать на боль, какой бы сильной она не была. Плевать было, как сильно деформируется его тело от того же падения с высоты или кровопускания. Он просто боялся проебаться. Боялся навсегда остаться ничем. Боялся влезать в ход собственной жизни. Но Артем был с ним. И будет до конца. Будет с ним вечностью. Он и был его вечностью. Роме не было грустно, ему было тяжело. Просто тяжело отпустить жизнь. Но она его никак не держала… А Артем держал за руку и звал с собой. И Рома не мог ему отказать. — Нет, нельзя жалеть… Ты не сводил меня на свидание, но устроил просто блять… лучший в жизни вечер. Без хуйни, правда. Я чувствовал себя таким нужным и важным… Спасибо. Я люблю тебя, — Рома улыбнулся, а когда Артем заговорил про Олега, даже рассмеялся. А душ им действительно был необходим. Грустно только, что последние плескания пройдут в ледяной воде без света. Хотя… Напоследок можно шикануть и потратить хоть всю горячую воду, что была в доме. Платить за нее ему уже не придется. Как и за квартиру. Да вообще за все. Он всегда представлял принятие душа с Артемом как-то по другому. Наверное, потому что это были те самые влажные сны после которых Рома просыпался с четким желанием передернуть. В тех снах все было ярким, светлым и каким-то до невозможного настоящим. А сейчас Рома стоял под теплой водой и в какой-то момент просто обнял Артема, без намека на пошлость. Просто потому что ему это было необходимо. Потому что он хотел провести каждую последнюю секунду в любви и спокойствии. И Артём обнял его в ответ, забираясь руками в волосы и приятно массируя кожу головы, будто пытаясь намылить шампунь. Слов больше не осталось. Они сказали всё друг другу. И при этом невыносимо хотелось сказать что-то ещё, что словами не выразить. Артём не мог пообещать, что они снова встретятся где-то там, очень хотел, но не мог, потому что это было вне его власти. Он сам вытер Рому полотенцем, взъерошивая волосы. Если они уснут с мокрыми головами, то утром будет чёрти что. От осознания неактуальности этой мысли Артём сначала на миг замер, а после улыбнулся, всё той же грустно-спокойной улыбкой себе под нос. Конечно, хотелось красивый похоронный фрак, лечь в гроб и, сложив руки, умереть, но у них были только грязные футболки и всё ещё смятая постель. Похуй. Уже незачем расправлять. Всё ощущалось каким-то… правильным. Артём остро чувствовал ход времени, слыша буквально каждую каплю за окном. Кап. Кап. Кап. И при этом ему казалось, что время для них уже остановилось. Так что он действовал медленно, спокойно и размеренно. Как ни крути, мир, который они покидали, был красивым, хоть и жестоким. Но, несмотря на эту тоску, Артём больше не хотел в нём задерживаться дольше положенного. Не только из-за давящих обстоятельств, а просто… так было правильно. Он сам выдавливает все таблетки, протягивая полный кулак сначала Роме, а потом уже два блистера себе. Вода из-под крана мерзкая, с хлорным привкусом. Да и проглотить за раз 20 таблеток то ещё занятие. Но так или иначе, он справился. Взбил обе подушки, встряхнул одеяло и лёг, протягивая руку Роме, зовя к себе, и только потом закрывая их одеялом, подталкивая Роме бок, что бы не дуло. И беря его за руку, переплетая пальцы в замок. Артем был уютным. Даже как-то в голове не укладывалось, что каких-то пятнадцать минут назад, он называл его своей сучкой и негодником. Но все ведь по фактам. Артем всегда был голосом разума, а Рома… Рома просто был. Какой-то неудержимой энергией, которая не всегда была направлена туда, куда надо. И многое бы было совсем иначе, если бы он чаще прислушивался к Артему, если б не строил из себя хуй пойми что, если б… Если бы да кабы блять. Впизду сожаления. Так или иначе, финал то был хорошим. Да, в убогой декорации, но… Артем был рядом. Артем, как и он, не знал, что еще сказать. Артем был спокоен и Рома вместе с ним. Наверное, не зря он когда-то написал маркером на каком-то столбе «здесь были мы». Тогда казалось чем-то вечным и загадочным, но по итогу оказалось просто правдой, которую уже сотню раз замазали серой краской. Здесь были мы. Мы. мы Пока Артем молча подготавливал таблетки, Рома молча принес воду в стакане, так же, как делал это несколько недель назад. Только тогда это было, что бы спасти Артема, а сейчас… тоже. Они спасали себя от жизни, которая им больше не подходила. Сбегали из мира, в котором больше не чувствовали себя как дома. Проглотить все таблетки разом не вышло, поэтому Рома сделал два подхода между которыми едва ли было несколько секунд. Потом отнес пустой стакан обратно на кухню и вернулся к Артему. Они будто просто ложились спать после тяжелого дня. Артем звал его в свои объятия, что бы спокойно уснуть. И не важно, что они не проснуться. Рома все равно знал, что утром увидит его ясные добрые глаза. Когда бы это утро не наступило. Он лег рядом, чувствуя, как сознание начало куда-то уплывать. Крепче сжал чужие пальцы, снова чувствуя на щеках горячие слезы. Ему не было страшно и не было грустно. Он просто… уже начинал скучать по Артему. — Могут быть галлюцинации, ты главное не бойся. Просто если почувствуешь слабость и желание спать не сопротивляйся, чем быстрее, тем лучше. Я рядом, хорошо? Я здесь. И я всегда буду рядом с тобой. Я тебя найду, куда бы мы не попали, я тебя найду, — нет, всё же не сдержал своё правило никогда не давать невыполнимых обещаний. Но он чувствовал, что им обоим это было необходимо. «Я всегда буду рядом» «Я тебя найду» — Я тебя люблю, — язык уже едва ворочался во рту. Все таки несколько дней полной трезвости давали о себе знать, потому что крыло как в первый раз, — Только не отпускай, что бы не случилось, ладно? Хочу всегда держать твою руку… — Не отпущу, сокровище, не отпущу. Артём держал его за руку с переплетёнными пальцами, чувствуя, какие они тёплые, ощущая совсем крошечные неровности на подушечках. Почти все свечи догорели, остались только две, едва-едва тлеющих, Артём видит их по отсвету на стене. Две свечи, как два их сердца. Как их души, которым до земли осталась пара сотен километров, и несколько минут жизни, прежде чем они сгорят, догорев, что бы светить. Они молчали, пели и бежали, и вот, наконец, догорели. Артём видит глаза Ромы напротив, гладит его по голове, перебирая светлые волоски, жёсткие, от которых пахло хозяйственным мылом и почему-то молоком. Он видит текущие из этих самых прекрасных глаз на свете слёзы. Артём и сам чувствует, как его взгляд затуманивается и мир вокруг размывается. Мир, который принёс ему столько боли, физической и моральной, в котором он почувствовал себя счастливым, в котором родился, в котором мама на детских фотографиях так улыбалась… Он тихо с ним прощался, жалея, что так и не смог покупаться в море в шторм, что слишком мало ел чипсов до того, как заболел, что так много времени потратил впустую. А сейчас? Сколько осталось? Десять минут? Десять минут, которые так быстро текли сквозь пальцы, но казалось, что всё его тело превратилось один единый орган ощущения, пытаясь запомнить смятые простыни, шум дождя за окном, и, главное, тепло чужого тела. Он поёт Роме колыбельную. Мурлыкает под нос «Спи моя радость, усни», чувствуя, как ему самому становится с каждым разом труднее сделать вздох, как дыхание замедляется против его воли, как при сне, который уже мягко подкрадывается. Он поклялся себе быть сильным, до самого конца, что бы Рома не боялся, что бы знал — дальше всё будет хорошо. Они идут в лучший мир. Но Артём не выдерживает, чувствует как мир уже вовсе не видно — размыло солёной водой, всхлипывая, глотая слёзы, из последних сил приподнимается, подтягивает Рому к себе, к своей груди, целует в лоб, продолжая тихонько петь дрожащим, сбивающимся голосом, прерывающимся всхлипами. Говорить больше нечего. Рома и так всё знает. Его любимый мальчик… самая яркая звезда в его жизни. Он чувствует, как футболка в районе груди так же намокает от слёз, и зацеловывает всё лицо Ромы, куда может дотянуться, прижимая его ближе к себе, чувствуя, как хватка на руке слабеет. Они сами выбрали этот путь. Артём знал, что они обречены. Что это лучший выход. Что Артёму осталось полторы-две недели. Что Рома без него жить не сможет и вскроет вены. Это был их хэппи-энд. Самый лучший исход из всех. Но пожалуйста… Пожалуйста. Я умоляю вас. Хотя бы ещё минута. Хотя бы десять секунд. Хотя бы ещё один поцелуй, хотя бы ещё один взгляд. — Я так тебя люблю… Рома… Мой Ромочка… Мой мальчик… Мой любимый… Моя радость… Там всё будет хорошо, тебе больше не будет больно… Спи сладко, я сейчас, я скоро… Он целует его в губы, чувствуя солёный привкус и совсем слабый ответ. Он обещал себе держаться. Он думал, что уже сказал этому миру «Прощай» и был готов упасть в объятия той знакомой тьмы. Но… только вместе! Только одновременно. Но… нет-нет-нет НЕТ Не так. — Рома… Открой глаза. Рома, посмотри на меня! Ром, ты меня слышишь? . . Не уходи раньше, малыш… Нет… сокровище, нет Не надо! Подожди, подожди меня, куда же ты торопишься… Артём понимал, что благодаря долгому приёму у него выработалась толерантность к Морфию. И он бы выпил больше, если бы у него была хотя бы ещё одна пачка. И предполагал, что так и будет. Но всё равно не был готов. Его мальчик спал, убаюканный его колыбельной, с застывшими, ещё совсем тёплыми слезами. Артём больше не мог сдерживаться. И он замер, осознавая, а после разрыдался, во весь голос, прижимая голову Ромы к своей груди. Он выл и орал, как раненный зверь, сжимаясь от боли, позволяя, потому что держаться смысла больше не было. Нет, умереть, задыхаясь, куда страшнее и больнее, физически, он того и боялся, но… Так?.. Не забирайте его. Пожалуйста. Умоляю. Хотя бы ещё на миг. Хотя бы ещё чуть-чуть. Пусть он откроет глаза, последний поцелуй, самый-самый, пусть его пальцы проведут по щеке, пусть он улыбнётся… Наверное, это выглядело как истерика, да это она и была, но вскоре ему становится легче. Спокойнее. Будто кто-то так же пел ему колыбельную и мягко гладил, жалея, вытирая слёзы, впитывая их в подушку. Он сам чувствует, как всхлипы становятся реже. Как его тело расслабляется, и как с каждым разом всё сложнее открыть глаза. Он уже тихо гладил своего любимого по волосам, аккуратно целуя в лоб, не отпуская его руки. Наверняка его мальчику уже снятся мягкие тёплые сны и он не чувствует, как его дыхание становится совсем редким и поверхностным, как пульс едва прощупывается под большим пальцем. — Я так люблю тебя… — Артём пытается прижать его к себе, но не выходит. Он изгибает, ломет от боли в груди брови и хватет ртом воздух, пытаясь проглотить ком в горле. Руки слишком отяжелели и Артём просто запускает пальцы в волосы, такие мягкие, такие родные. Он готов был перебирать их вечность. Вот сейчас, он в последний раз откроет глаза и поцелует его в лоб. Сейчас, вот этот точно последний, правда-правда. Ещё разок, последний миг. И он закроет глаза и уснёт. Он так отчаянно цеплялся за уходящую жизнь, боясь, что это последний миг, когда он видит своё сокровище. Боже, дайте ему ещё секунду, что бы поцеловать его снова. Что бы на секунду дольше чувствовать его пальцы между своими. Пообещайте… Сука, пообещайте, что мы встретимся. Боги, вселенная, карма, сансара, Будда, да кто блять угодно. Пообещайте. Ведь ему пообещал я. Пообещайте, что он ещё раз сможет увидеть улыбку своего мальчика, ещё раз увидеть его влюблённый взгляд, ещё раз спасти его. Да что угодно сделать… Только пообещайте. Потому что он не хочет остаться в той знакомой уютной тьме, где нет ни конца, ни начала. Где ты становишься одним единым с великим, со вселенной, с каждым жившим человеком на Земле. Наверное, для кого-то так выглядел Рай. Вечный покой без скорби и сожалений. Но ему был не нужен такой Рай. И любой другой. Если там не будет Его. Артём, тихо и размеренно дыша, видел, как от спины Ромы отлетает сначала одна сияющая звёздочка, потом вторая, утягивая за собой целую вереницу, кружась вокруг своей оси и наконец собираясь в созвездия. И летают по комнате, вокруг, прежде чем пройти через окно и улететь на небо, которое светлело. Неужели уже рассвет? Артём видит, как всполохи пламени на стене от свечей погасли. Они догорели. И Артём чувствует, как на мягких лапках чёрной кошки к нему подкрадывается тьма. Как тогда, в коме, когда он был в ванной Ромы, так, что в мире существовало только то, что находилось в его поле зрения. Так и сейчас — за его спиной больше не было стены. Артём смотрит уже сквозь ресницы почти закрытых глаз. И чувствует, как его качает из стороны в сторону, будто он был младенцем в кроватке. До самого последнего он смотрит на спокойное умиротворённое лицо Ромы, на котором разгладились все морщинки и будто исчезли синяки под глазами. Самый-самый красивый во всём мире. И во всех мирах, куда бы он не попал. А ведь он не был добрым и хорошим. Артём дёргает уголком рта. Но он знал — ещё сильнее он в него всё равно не влюбится. Артёму больше не страшно. Перед глазами не то что бы проносится вся жизнь, просто…мама, отец, Олег… простите, но мне пора в другой мир. Прости, мам, что не предупредил, но ты ведь и так всё понимала. Он закрывает глаза, всё ещё чувствуя рукой руку Ромы. И медленно, будто отталкиваясь от чего-то, падает во тьму. Дымок от свечей стремится к потолку, к щелям в окне, будто желая отправится вслед за привидевшимися Артёму звёздами. На кровати лежат два парня, тихо спящие, взявшись за руки. Сперва дыхание останавливается у одного, а через пару десятков минут и у другого. Артём знает эту тьму. Он уже здесь бывал. Сколько прошло времени теперь, он не знал, ведь тогда прошёл всего один день, а в настоящем мире прошло две недели. В настоящем мире?.. В каком… мире?.. Первое, что начинает чувствовать Артём, отделившись от бесконечности размером с атом, что он будто находится в воде. Глубоко на дне какого-то океана. А что такое океан?.. Звуки, отдалённые, пробивающиеся через метры этого космического моря. Какие-то всполохи, которые Артём и сам не знает чем ощущает — он не может ни открыть, ни закрыть глаза, у него сейчас просто нет такого органа. Всполохи становятся фиолетово-розовыми. А затем весь его новый мир резко сдвигается влево, с оглушающим писком непонятно откуда, будто несуществующее тело теряет сознание и падает на землю, но вернее, в никуда. — Тём, ты чего? — А?.. Артём стоит на концерте, вокруг грохочет музыка, пьяные и полупьяные тела, и он, держащий в руках лицо Ромы, буквально в десятке сантиметров от себя. Сначала он просто смотрит на него, после пары минут шевелит губами, будто выброшенная рыба на сушу, пытаясь понять, что вообще нахуй происходит и научиться заново говорить. Артём видит ярко-красные щёки Ромы и его удивлённо-обеспокоенный взгляд. — Я поцеловал тебя? Скажи, что поцеловал… — с таким придыханием, будто от этого зависит вся его жизнь. Артём отстраняется назад, будто человек, только что очнувшийся от кошмара и садящийся на кровати, убирая руки от лица Ромы. Поцеловал. Он и так это понимает. Он чувствует, как по щекам начинают течь слёзы. — Бля, Тёмыч, ты чего?! А Артём и сам не знает… чего это он. Стоит тут, ревёт, оглядываясь по сторонам, пытаясь что-то сказать, выдыхая в каком-то восторженном шоке, смотря на софиты, на сцену и на орущих вокруг людей. Открытый от изумления рот сперва улыбается, а потом Артём сжимает зубы, продолжая улыбаться, и плакать одновременно, смотря на Рому. — Да просто… песня… красивая… Улыбается, глотая слёзы, чувствуя, как две одновременно катятся по щекам и скрываются с подбородка. — И ты тоже, Ром. Невероятный. Ты прости, что я так внезапно… но… ты хочешь быть со мной? Пообещайте. Потому что ему не нужен никакой Рай, если там не будет Его. . . . Когда полиция и Олег врываются в квартиру уже поздно. Только два бездыханных тела, держащихся за руки. И крик ярости Олега никто уже не слышит, он утопает в бесконечном покое космоса с тысячами новых миров. Артём и Рома идут по тёмной улице после концерта, перепрыгивая через весенние лужи, поцеловавшись в туалете уже раз десять, не меньше. Артём смотрит на небо, замечая падающую звезду, сразу же переводит взгляд на Рому и на секунду ему кажется, что он совсем в одной футболке, той же самой, серой, только растянутой, на его слишком высоком худом теле с синяками на руке и маленьким сердечком на сгибе локтя. Он отчего-то улыбается и берёт его за руку, хоть мираж сразу пропадает. — Там кстати звезда упала. Надо желание загадать. — Ты только мне не говори, а то не сбудется. — Уже всё сбылось. Впереди только вечная весна; выпускной, на котором они в шутку станцуют вместе в красных лентах, Артём будет в белом костюме, а Роме обязательно подберёт чёрный; старшая школа, где побеги с уроков станут сложнее; их первая совместная песня; а потом взрослая бесконечно долгая жизнь. Они шли, держась за руки. А впереди всё было хорошо. И ещё — он никогда не давал невыполнимых обещаний.