through hell

‘’I am anti-life, the Beast of Judgment. I am the dark at the end of everything. The end of universes, gods, worlds…of everything. And what will you be then, Dreamlord?"

"I am Hope."

Они устраиваются на маленьком диванчике в гостиной — Броуди кладёт голову Закку на колени, и тот начинает отстраненно распутывать пальцами чужие взлохмаченные волосы, вполголоса напевая: — Aerials in the sky… — Ты же говорил, что это вообще не металл, — Броуди с любопытством смотрит на него из-под прикрытых век. — В конце концов, это не имеет значения, — отвечает Закк неожиданно всерьёз, — на входе в рай тебя не спросят, слушал ты только «трушный» металл, или нет, поверь. — Подожди, ты видел райские врата? — спрашивает Броуди, порываясь вскочить с его колен. — Чш-ш, — Закк давит на его плечо, опуская обратно, — спи давай, не задавай глупых вопросов. — Ты видел кого-нибудь из… — осекшись, Броуди замолкает, не уверенный, хочет ли знать ответ на самом деле. — Никого из наших, — устало улыбается Закк, гладя его по волосам, — ни Диона, ни Джайлза, ни., — он на секунду затихает, но, собравшись с духом, заканчивает фразу, — ни моего отца. Зато там был Дэвид, этот ублюдок. И знаешь, ему там не только уши разорвали.* Броуди не может сдержать садистский смешок. — А можно попасть в ад за то, что назвал свою учительницу воскресной школы сукой? — А она была сукой? — Ещё какой. — Тогда нет. — А если не ходишь в церковь? — Тоже нет. — А за то, что… — Ты не попадешь в ад, — резко обрывает его Закк, — и я тоже сделаю всё, чтобы больше туда не вернуться. Ты не для того меня вытащил, чтобы, когда я опять сдохну, всё повторилось по новой, чёрт возьми. Броуди, кажется, устраивает этот ответ. Он закрывает глаза, думает о руке, гладящей его по волосам, и все мысли вокруг начинают ускользать, смешиваться и искривляться, а потом и вовсе исчезают. Броуди засыпает спокойным сном впервые за долгие дни, и в этот раз ему ничего не снится. Закк тихонько слезает с дивана, подсовывая Броуди подушку под голову — аккуратно, чтобы не разбудить. Он проводит в душе часа полтора, не меньше, и выливает на себя пол-бутылки геля для душа «Ледяная свежесть», пытаясь смыть со своей кожи землю и кровь. Вот что окружало его последние пару вечностей — земля, кровь, а ещё душераздирающие вопли, удушливый смрад гниющих ран и горелой плоти, страдание, ужас, и нечеловеческая, чудовищная безысходность. «Но ведь тебя благословил луч надежды, — упрямо шепчет внутренний голос, — даже в самых страшных глубинах ада». Закк встряхивает головой, отгоняя мысли, и оглядывается, тяжело дыша. Вокруг только кафель, залитый неровным светом из крошечного матированного окошка. Лампочка не работает — вернее, её вообще нет — с потолка на Закка глядит пустой цоколь. Надо вкрутить новые лампочки — проводка, похоже, в порядке. И убрать битые стекла с пола. И вставить новые. Встряхнув мокрыми волосами, Закк принимается на работу. Броуди спит, как убитый, будто его измученное тело пытается наверстать все несправедливо отнятые часы сна. Он не слышит, как Закк, тихо ругаясь, вкручивает лампочку за лампочкой в каждый плафон каждой выпендрежной люстры в каждой комнате большого дома. Не слышит, как звенит и хрустит под подошвами ботинок, трескаясь на ещё более мелкие осколки битое стекло, не слышит и как Закк на цыпочках выходит на улицу, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы спустя пару часов припарковать около дома свою тачку с полным багажником и новыми стёклами, надежно закрепленными на заднем сидении. Стеклами, за которые Закк абсолютно точно не платил. Хорошо, что сумасшедшие опекуны Броуди при жизни позаботились об установке окон нового образца на зависть всем соседям — сверлить и долбить ничего не придется. Закончив со стеклами, Закк оглядывается на диван. Броуди так и спит, практически не шевелясь и не меняя позы — только его грудь размеренно вздымается и опускается. Посмотрев на него еще немного, Закк уходит в другую комнату — ту, где Броуди работал над своей песней. Закк проходится по ящикам и полкам — это грубое нарушение личного пространства, но ему сейчас всё равно. Эфедрин, адералл и ни в чем не повинный нурофен, а вслед за ними и Deicide, Necrophobic и остальные сатанинские пластинки летят в помойку. Сами группы не при чём, но… — Нахуй дьявола, — шепчет Закк.Только успокоив сбитое дыхание, он оглядывается по сторонам. Стол завален учебниками латыни, листами с неразборчивыми каракулями и кривыми нотными станами, и проигрыватель всё в том же углу — без пластинки, но игла опущена, и провода в сети. Ниточка связи с преисподней. В плеер, лежащий на столе, вставлена кассета, которую Закк подарил Броуди, кажется, сотни лет назад. В прошлой жизни. А на измятой постели… Сердце Закка сжимается от боли, и он не плачет только потому, что давным-давно поклялся этого не делать. Назло демонам. На спутанных холодных простынях валяется худи с эмблемой Cannibal Corpse. То, что он одолжил Броуди в первую ночь, которую они провели вместе. Кофта всё ещё пахнет как дешевый дезодорант Закка, но запах почти выветрился. Кое-как стянув с себя тесную футболку Броуди, Закк надевает свою кофту и прячет руки в передний карман. Он мог бы взять любую из своих только что перевезенных вещей, но почему-то хочет именно эту. И он обязательно отдаст ее Броуди, так в чём проблема? С чувством выполненного долга Закк идет на кухню и достает баночку пива из холодильника, но тут же передумывает. Неизвестно, как его измученное, давно похороненное и только что воскрешенное тело отреагирует на алкоголь. Закк заваривает себе чай в ублюдочную железную кружку — все нормальные поколотились, вылетев из шкафов — от той же силы, которая вырвала его из глубин ада и вернула сюда. К солнечному свету. К жизни. К его Броуди. Отхлебывая невыносимо горький зеленый чай, Закк смотрит на закат — так же, как недавно смотрел на восход. Темнота — это последнее, что он хотел бы видеть после того, как провёл пару вечностей в первородном мраке — древнем, дремучем, ледяном, том, что был до всего существующего. — Да будет свет, — равнодушно произносит Закк, щёлкая выключателем. Новая лампочка ярко загорается, заливая всё вокруг холодным белым сиянием. Сумрак пятится, обожжённый светом, и отступает от только что сотворенного крохотного мира. Их с Броуди мира. Остывший чай в стакане уже не кажется таким горьким. Закк вдыхает поглубже и одним глотком опустошает кружку, чувствуя, как по телу разливается умиротворение. Броуди просыпается один.