Звезды в луже

«Наука «психология» изучает покойника, — полушутя говорил Сашин учитель. — Человека нельзя разъять на части. Любая вивисекция убьет его, а мертвым человек не бывает. Вы можете пощупать чувства? Измерить их? Дать им оценку? Или проникнуть в душу и не навредить? Можете?.. И наука сдается, когда мы ставим перед ней такие задачи. Не сдается только сердце». И после этих слов он всегда добавлял: «Если, конечно, вы верите, что оно у вас все еще есть». Анхель де Куатье. Исповедь Люцифера

Когда я прихожу домой в пятницу вечером, понимаю – моя комната изменилась. Помещение перестает напоминать чистенький, но безликий гостиничный номер. Даже стены цвета лежалого шампиньона выглядят менее мрачно. Теперь на полу, возле кровати лежит сочно-зеленого цвета ковер с длинным ворсом, на стене висит трехметровая картина с изображением осенней золотой аллеи, а на столе среди разноцветных папок стояла подаренная Гермионой пластиковая рамка для фотографий. Душа требовала вставить в фоторамку фотографию при первом же удобном случае. Так я и поступил. Теперь в простенькой рамочке стояла наша с Гермионой фотография с благотворительного бала. Тот день запомнился мне надолго не только сумасшедшим расписанием, но и восторгом, который я испытал при виде своей начальницы. На ней было открытое белое платье в пол, снизу доверху украшенное пайетками, скромная нитка жемчуга и кружевные перчатки до локтей. Я был одет в белый классический смокинг с бабочкой и темно-серую рубашку. Из-за наплыва в этом году на бал журналистов, нам пришлось весь вечер отшучиваться и объяснять, что мы пришли на бал как коллеги. Гермиона на фотографии смеялась, откинув назад голову, и выглядела абсолютно счастливой. Я стоял рядом и держал в руках бокал с красным вином, выглядев абсолютно смущенным. В четверг утром, когда Гермиона отдала эти фотографии мне на рассортировку, я очень долго смотрел на эту фотографию, а потом незаметно сунул ее в карман и так и не отнес ее в лавку Криви, чтобы мне сделали ее движущейся. Я снял пальто, бросив его на стул, и завалился на кровать, раскинув ноги и руки. На работе я выматывался, расписание менялось каждый день и становилось все более изощреннее. Спокойное и тихое время было только между приходом и уходом пациентов, да и то, если мне не нужно было бежать в архив и канцелярию. Мама объявила мне байкот и с завидной упертостью не замечала меня, а папа уехал в командировку во Францию и мирить нас было некому. А еще у меня были большие проблемы с отделением травматологии из-за моей фамилии. Заведующий отделением травматологии, какой-то когтевранец, настрадался во времена Второй Великой, поэтому стоило мне, а не Гермионе, отнести карты пациентов в архив, так они тут же пропадали и находились на совсем других полках. Мелочно, но обидно. Вообще-то, из всей моей работы был только один большой плюс – Гермиона. С ней было по-настоящему интересно разговаривать. Она никогда не ныла и не жаловалась по мелочам, всегда была в хорошем настроении и не обращалась ко мне свысока. А еще у нее был замечательный талант рассказывать истории – бурно, выразительно, ярко. Однажды, я даже поймал за собой мысль, что мог бы разговаривать с ней часами, но, увы, у нас было всего лишь пятнадцать или двадцать минут. Думаю, если бы мне сказали выбирать – отдыхать дома или носиться по архиву, разыскивая пропавшие лечебные карты, я все равно выбрал бы второе. В понедельник я пришел на работу непозволительно рано для работника больницы. Работники так не любимой мной травматологии, которая располагалась в противоположном крыле нашего этажа, недоуменно косились на меня через открытую дверь, подтягиваясь на свои рабочие места ближе к десяти. Гермиона, к моему удивлению, пришла на работу в половине одиннадцатого и упала на мягкий диванчик в приемной. - Скорпиус, никогда не заводи детей, - сказала она, лениво щурясь от осеннего солнца, попадающего через окно. - Вы разбили мне сердце, Гермиона, сегодня я собирался идти и выбирать пеленки. - Ха-ха. Я серьезно, дети - зло. Я вчера согласилась посидеть со своим годовалым крестником, пока его родители ходили в кино. Это было ужасно. - Вы не любите детей? - Люблю, если дети не сопливые и орущие. И мои. Свою же дочь я люблю. - У вас есть дочь? – я в сомнении оглядел ее фигуру. - Есть. Ты не знал? Во всех газетах об этом писали, ведь она дочь героев. - Я не читаю газет. - На собеседовании ты сказал, что увидел объявление в газете. - Это исключение. Я был в депрессии. Она рассмеялась и встала с диванчика, чтобы открыть окно, в которое только что постучалась сова. - Миссис Уизли, спешу просить у вас прощения за то, что не смогу явиться к вам на консультацию в одиннадцать утра, - прочитала она. – Ваш вечный поклонник, Андреан де Марсо. - «Ваш вечный поклонник»? – переспросил я. - Ужасный старикашка, - сказала она улыбнувшись. – Приходит раз в месяц и рассказывает небылицы о своих романах с молоденькими девушками. Его жена мечтает вылечить его от патологической лживости. - И как? - В следующий раз напою его Веритасерумом. Что там по расписанию дальше? - Совещание с главврачом в час. - В таком случае, приглашаю тебя на кофе в ресторанчик внизу по улице. Идем? – Гермиона лукаво улыбнулась. - Идем, - кивнул я и закрыл ежедневник. – Я угощаю. Гермиона пошутила. Это был джаз-клуб. Утром тут никого не было, только официанты и бармен. Над входом в ресторан красовался старый «Форд», в самом помещении стояла основательная мебель из темного дерева, на стенах висели черно-белые панорамы Нью-Йорка и была барная стойка, установленная прямо на настоящем ярко-красном автомобиле.* Мы выбрали столик у высокого узкого окна, украшенного матовым узором. Официантка тотчас принесла нам меню и от нечего делать все пять минут крутилась вокруг нас. - Значит, у вас есть дочь? – поинтересовался я, когда официантка ушла. - Да, рыжая и глазастая, моя Роза. Я редко ее вижу – она всегда хотела учиться во Франции. И пришлось отправить ее в Шармбатон, но мы постоянно пишем друг другу. - Сколько ей лет? - Тринадцать. Хотя она умнее своих лет. Она изумительно рисует. Впрочем, - Гермиона замялась. – Думаю, тебе это не интересно. - Мне очень интересно! – возразил я, мотнув головой. – Расскажите. - Ты не понимаешь намеки, да? - Кому-то дано, кому-то нет. Как ее зовут? - Розали. - Грейнджер или Уизли? - Уизли. - Жаль. «Розали Грейнджер» звучит лучше, так ясно и четко. Какая она? - Ясная и четкая. Она терпеть не может науку, зато импровизации в ней навалом, освоила скрипку за восемь месяцев и любит мечтать. - Уверен, у нее огромное самомнение! - Именно, - засмеялась Гермиона и взяла чашку кофе из рук официантки. Она заказала себе банановый латте, а я «американо» без сахара и сливок. И кофе пили мы по - разному: она обняла ладонями высокий бокал, греясь, а я взял в руки чашку так, как требует это этикет. - Скорпиус, а что значит твоя фраза про депрессию? - Гермиона, вы же читали мое резюме? - Просмотрела, - кивнула она. – Так ты не шутил по поводу того, что пришел работать в больницу просто так? - Если бы... Я пришел работать к вам из принципа. Мои родители уже распланировали всю мою жизнь, а я всегда хотел пойти против них. -В школе ты был отличником? -Да. -А на каком факультете учился? -На Слизерине. -А какой факультет тебе предлагала шляпа? -Когтевран, - признался я и изумленно глянул на собеседницу. – Как вы узнали? -Это называется «синдромом отличника». Ты сдал свои нормативы «мальчика из приличной семьи» - экзамены с отличием, правильный для семьи факультет, хорошие связи. Вот твой мозг и объявил забастовку. Поправь меня, если я не права: твои родители никогда не любили друг друга. Твой отец всегда приходил с работы уставшим и озлобленным и никогда не уделял внимания ни тебе, ни своей жене, а твоя мама заботилась о тебе только при подружках или родственниках и лишь тяжко вздыхала и жаловалась на твои немые просьбы о внимании. У вас были семейные выходы в свет в театры, музеи или другие мероприятия, но делались они только для галочки. На самом деле твои родители никогда не стремились проводить время вместе. Я права? Я осторожно поднял на нее взгляд. -Во всем, кроме одного. На «семейные выходы в свет» мама с нами никогда не ходила. В музеи и театры меня водил отец и, как мне казалось, всегда получал от этого удовольствие. -Как часто это случалось? -Ну... где-то раз в два-три месяца. Подождите, вы хотите сказать, что мне на самом деле это казалось? Гермиона так красноречиво промолчала, сконфуженно поглядывая на меня из-за чашки с кофе, которую она держала возле носа, что я откинулся на спинку стула. -Твою мать, - просипел я, обескураженно глядя перед собой. – Продолжайте, пожалуйста. -Я не уверена... -Я уверен. Представьте, что я один из ваших клиентов. -Ладно, как скажешь, - она еще раз обеспокоенно глянула на меня и потерла лоб. – В твоих глазах «повзрослеть, чтобы понять себя, вырасти не в физическом плане, а в моральном» означает «повзрослеть, чтобы перестать думать, перестать любить, озлобиться». Именно поэтому ты не хочешь ни к кому привязываться или влюбляться, потому, что «узнать себя» - означает привязаться к самому себе, к своему образу жизни, душе и характеру. Подсознательно ты всегда знал, что родители распланировали твою жизнь на долгие годы вперед и, следовательно, боялся привязываться к себе и людям, зная, что боль от утраты самого себя будет невыносимой. -Я не совсем вас понимаю... -Родители все равно заставили бы тебя отказаться от своего «Я» во имя их планов. На собеседовании ты сказал такую фразу - и, думаю, даже не заметил. Что-то насчет того, что твои родители желают тебе добра, но ты не хочешь их добро, а хочешь свое. Припоминаешь? – я кивнул. – Ты сам ответил на свои вопросы. Ты должен иметь свой жизненный путь, а не идти по тому, который выберут для тебя родители. Я молча разглядывал свои руки. Не такого разговора я ожидал от простого обеда в ресторане. -Я ненормальный, правда? – с грустной улыбкой спросил я. -Ну что ты, Скорпиус! – Гермиона вытянула свои руки и сжала мои пальцы в своих. – Ты абсолютно нормальный – у всех людей есть такие мелкие проблемы с головой. Люди их обычно «тараканами» называют. Ну, если для тебя это так важно я могу дать тебе парочку упражнений для саморазвития.. -А поможет? -Конечно, поможет, - пообещала она и еще сильнее сжала мои пальцы.