Девушка в красном

Погасший, как спичка, человек,

однажды засияет ярче полярной звезды.

Лия Стеффи

      Лилит ощущала себя так, будто ее по очереди переехали фура, поезд и, на всякий случай, еще раз фура. С трудом разлепив веки, она прищурилась. Сознание все еще будто плыло, не до конца собрав картину происходящего, но одна вещь была очевидна сразу: ей не было знакомо это место. В этот же момент в теле что-то щелкнуло, а воспоминания нахлынули разом: резкий удар в голову, от которого череп будто сотрясло звоном огромного колокола и чересчур близкое знакомство с асфальтом.       — О, смотрите-ка, наша спящая красавица очнулась. Она моргнула, пытаясь сфокусироваться на источнике звука. Это был единственный сидящий человек в комнате, в отличие от двух десятков других. Люди? Вряд ли. Вампиры? Скорее всего. Попытавшись приподняться, она тут же пожалела об этом, ведь в голове будто резко раскрылся кошелек, и мелочь с грохотом рассыпалась по полу.       — Ты, наверное, задаешься вопросом, что здесь делаешь, — начал мужчина. — Я не буду тебя томить. Видишь ли, Клаус Майклсон проявил к тебе интерес, а у него есть армия гибридов. Думаю, он может расстаться с парочкой… В обмен на твою жизнь. Ресницы дрогнули, а потом она разразилась смехом, который отдавался в черепе болезненными ударами, но оно того стоило.       — Подождите, — выдохнула она. — Давайте уточним. Мы точно говорим о Клаусе Майклсоне? О первородном гибриде? О том самом, который годами шел к созданию своей армии и заявлял, что его гибриды важнее, чем семья? И вы действительно думаете, что он просто возьмет и пожертвует ими… Ради одного человека? Вы, должно быть, шутите. Мужчина достал телефон и нажал на громкую связь. Из динамика раздался голос Клауса. Без лишних предисловий он сообщил, что согласен обменять десять гибридов на нее и, что через час он будет на месте и если вдруг на ней обнаружится хотя бы одна царапина, последствия будут… Ну, скажем так, неприятными. Связь оборвалась. Лилит пару секунд смотрела в стену, затем вновь перевела взгляд на мужчину.       — Подделка, — тут же заявила она. — Или какой-то невероятно сложный розыгрыш.       — Все гораздо проще, чем ты думаешь. Простота была последним, чем это могло быть. Все в этой ситуации кричало о том, что что-то здесь не так. С каких пор Клаус Майклсон, расчетливый, стратегичный и болезненно привязанный к своим гибридам, вдруг решил раздавать их, словно конфеты на Хэллоуин?       — Ну и зачем вам гибриды? — поинтересовалась Лилит.       — У меня есть небольшая… Миссия. Можно сказать, заказ для одной семьи. Она только открыла рот, собираясь сказать, что это вообще ничего не объясняет, как вдруг осознала нечто куда более интересненькое. Ее руки были свободны. Ни веревок, ни наручников, ни малейших ограничений. Они даже не потрудились связать ее, словно не видели в ней никакой угрозы. Она медленно выпрямилась, чувствуя, как губы медленно растянулись в предвкушающей улыбке.       Тяжесть охватила все тело, будто ее только что выжали, скрутили и снова выжали, как тряпку. Каждое движение отзывалось тупой болью, мышцы ныли, суставы протестовали, дыхание еще не восстановилось. Пол под ней был усыпан трупами. Борьба была тяжелой, никакого тебе грациозного балета, где главный герой выходит из схватки с парой элегантных царапин и растрепанной прической. Нет, здесь все было куда прозаичнее: она балансировала на грани поражения, пропустила больше ударов, чем хотелось бы признать, и, кажется, минимум раз десять оказалась в шаге от того, чтобы ее голову отделили от остального тела. Когда адреналин начал отступать, она медленно перевела дыхание и села на стул, позволив себе секундное облегчение. Конечно, расслабляться было рано, так как входная дверь скрипнула и знакомая фигура появилась в проеме. Это был Клаус. А за ним — десять человек. Гибриды? Нет. Быть не может. Абсолютно неправдоподобная сцена, которую ее мозг упорно отказывался принимать, но он приближался, оценивая хаос вокруг: кровь, трупы, ее. Осознание ударило внезапно, ведь кулон… Все еще в руках. Сердце споткнулось, пальцы судорожно застегнули цепочку на шее, холод металла кольнул кожу, как вдруг его рука сжала ее запястье, рывком поднимая со стула.       — Что. Ты. Сделала? — спросил он. Тон был спокойным. Слишком спокойным. А это, как известно, намного хуже, чем если бы он орал.       — Эм… Спасла себя? — ответила она.        — Спасла себя, — эхом повторил Клаус, медленно кивая. — Я ведь сказал, что приду за тобой! Допустим, что-то пошло не так, пришлось драться, но, Лилит… Прежде чем устраивать резню, неплохо бы включить голову, — произнес он. — Ты уничтожила всех. Ни одного свидетеля, ни одной зацепки. Тебе вообще приходило в голову, что иногда полезно оставить кого-то в живых? Например, чтобы он смог объяснить, какого черта тут вообще произошло? Ты хоть понимаешь, что теперь мы даже не знаем, кто за этим стоял? Ком подкатил к горлу, ощущаясь размером с добротный булыжник. Он прав. Она облажалась. Еще как облажалась…

***

      Тусклый свет ламп, запах жареного мяса, смешанный с пряным ароматом алкоголя, тихие разговоры, время от времени разбавляемые хриплыми нотами старых рок-хитов из колонок. Все было привычным до последней мелочи в «Мистик Гриль».        — Скучаешь, любовь моя?  Это заставило ее повернуться, и первое, что она увидела, была копна светлых волос. Ребекка. Та приподняла бровь, облокотившись на стойку, и подняла руку, привлекая внимание бармена.       — Думала, что это мой брат? — губы ее изогнулись в легкой улыбке. Бармен поставил перед ней бокал с French 75 коктейлем, в котором джин и шампанское смешивались с лимоном. Лилит рассеянно наблюдала, как пузырьки взлетали к поверхности, а затем опустила взгляд на свой собственный напиток. Пальцы медленно скользнули по холодному стеклу, словно надеясь, что где-то на дне бокала, среди переливов алкоголя, можно было найти ответы.       — Разумеется, я не настолько наивна, чтобы рассчитывать на абсолютную откровенность, и к тому же не особо верю во все эти мифические «женские кодексы», где одна девушка обязана предупредить другую, если ее хотят использовать, но все же… Можешь сказать мне правду? Зачем он это сделал?       — Ах, ты про ту ситуацию, где ты убила всех, а мой брат уже третий день носится, как загнанный зверь, пытаясь найти хоть какую-то ниточку, которая привела бы его к тем, кто за этим стоял? — усмехнулась Ребекка, наблюдая, как губы Лилит поджались. — Думаю, что если бы до этого действительно дошло, и ты, и гибриды остались бы при нем. Он все-таки стратег, умеет выстраивать все так, чтобы не потерять ничего, что ему ценно, однако если бы выбора не осталось… Он бы действительно пожертвовал ими. Иногда Ник говорит, что ему никто не важен, что семья для него лишь бремя, а привязанность — слабость, но его поступки… Часто Иногда говорят обратное. Как-то слишком печально прозвучали ее последние слова. Наверное, потому, что настоящая печаль — это не сами поступки, а то, насколько редко они случались.       — Ты слишком много думаешь, Лилит. Перестань копаться в словах и искать скрытые смыслы. Просто считай это… Шагом. К твоему доверию? К твоему сердцу? Разве не так поступают мужчины? — вновь улыбнулась она. — Тем более, вы встречаетесь.        — Мы не встречаемся, — без особых эмоций произнесла она. Ребекка вскинула брови, и хотя губы ее остались сомкнутыми, взгляд кричал громче любых слов: Прости, что?       — Да, мы целовались, — продолжила Лилит, ведя пальцем по краю бокала. — А дальше? Дальше — ничего. Ни встреч, ни звонков, ни разговоров. У нас не было того самого момента, когда все проясняется, когда звучит фраза: «Так, мы теперь вместе» или хотя бы что-то намекающее на это. Так что я, знаешь ли, не особо понимаю, что это вообще было, — увела взгляд в сторону она. — Может, этот поцелуй был ошибкой или, возможно, после всей этой истории с гибридами он решил, что лучше держаться от меня подальше, а может, все куда проще — это была игра, и он получил свое, а дальше интерес пропал.       — Нет, — резко мотнула головой Ребекка, словно пытаясь вытряхнуть саму мысль из головы. — Забудь про игру. Это, конечно, Ник, но не до такой же степени, — произнесла она. — Но подожди… Подожди. Ты хочешь сказать, что он вообще ни словом не обмолвился? Совсем-совсем? То есть вы поцеловались… И что? Все? Просто разошлись в разные стороны?       — Именно.       — Нам-то он сказал, что вы вместе! — воскликнула она, явно шокированная.       — Ну, он много чего говорит… Лилит сцепила пальцы на стакане, но тут до ее слуха донеслись знакомые голоса. Она машинально обернулась через плечо и… Там разумеется, ничего хорошего… Она увидела, как Даниэла буквально впилась в Нейтана, прижимаясь к нему, словно пыталась слиться с ним на молекулярном уровне. Он, разумеется, и не думал отстраняться. Наоборот, выглядел так, будто смаковал момент, делая все, чтобы зрелище получилось максимально показательным, и это сработало. Их взгляды встретились, и в этот самый миг неприятные воспоминания хлынули, как сорвавшаяся плотина. Она знала, что это было. Узнавала почерк. Ход Нейтана. Его коронный прием. Вызвать ревность, напомнить ей, что она не единственная, что он не будет ее ждать вечно, что, если она не вернется, потеряет его окончательно. Работало ли это? О да. Когда-то.       — Давай-ка мы отсюда уедем, — предложила Ребекка, наблюдая за Лилит.       — Ты предлагаешь напиться? — усмешка скользнула по ее губам, но она продолжала смотреть «представление». — Эти двое… Да, неприятно, раздражает и паршиво, но не думаю, что это стоит того.       — Логично, — кивнула она, задумчиво глядя на свой бокал. — Хотя, если честно, идея выпить звучит не так уж и плохо, и не из-за этих двоих, конечно. Просто… Давно не было повода или, скорее, не было хорошей компании. Лилит наконец оторвалась от неприятного зрелища и встретилась с ней взглядом, в котором читалось больше, чем она была готова озвучить.       — Что скажешь? Думаю, тебе было бы любопытно узнать несколько историй о нашей семье. Например… Ты ведь не знала, что Клаус однажды пытался устроить семейный ужин, чтобы мы все помирились? Спойлер: ничего хорошего из этого, конечно, не вышло, — усмехнулась Ребекка. — В конце вечера один из нас был привязан к стулу, кто-то ушел в гневе, а на лице еще одного был разбитый бокал.       — Позволь угадать… Бокал был разбит об Кола, — произнесла Лилит.        — О, ты определенно понимаешь нашу семью лучше, чем мне казалось. Лилит покачала головой, но, что удивительно, внутри стало чуть легче. Может, дело было в коктейле, а может, в том, что идея и правда звучала чертовски заманчиво. В конце концов, почему бы и нет? Она кивнула, соглашаясь, а потом, каким-то образом, между язвительными комментариями в сторону одного несносного гибрида и откровениями, она упустила один важный момент… В их компании же появился алкоголь, и нет, не какая-нибудь там бутылочка вина, которая идеально подошла бы под вечер дружеских сплетен, разочарований в жизни и обсуждений катастрофических любовных решений, нет. Они взяли планку чуть-чуть выше. Первая пустая бутылка текилы уже валялась на полу, тихо вращаясь, будто сама пыталась понять, как вообще оказалась здесь.        — Знаешь, чего мне сейчас хочется?       — Хм… Разбить машину твоего бывшего? — спросила Ребекка. Лилит усмехнулась. В точку. Блестящая идея, но нет.       — Какое-нибудь настоящее мексиканское блюдо, чтобы протрезветь, — провела языком по губам она.  Ребекка подняла пустую бутылку от текилы и прищурилась, одним глазом смотря на донышко.       — Ты имеешь в виду… Рыбные тако и кукурузные чипсы? — спросила она.        — Именно.       — Ну, конечно, — протянула Ребекка, с тоской оглядываясь вокруг. — И где ты это предлагаешь достать? Намекну, что ночь на дворе, а тот фургончик уже точно закрыт.       — Его можно открыть, — парировала Лилит с самым невинным выражением лица. Ребекка сузила глаза, словно еще раз обдумывая всю абсурдность происходящего, но азартная улыбка уже пробилась на ее губах. Еще десять минут, и защитный замок упал на землю, а они, едва сдерживая смех, ввалились внутрь фургона, тут же захлопнув за собой дверь и заперев ее изнутри. Лилит щелкнула выключателем, и в маленьком пространстве вспыхнул теплый свет. Гриль зажужжал, наполняя воздух слабым запахом раскаленного металла, а Ребекка, совершенно не мешкая, уже ловко орудовала ножом, нарезая овощи. Конечно, не хватало многих ингредиентов: гуакамоле, сыра и еще пары важных мелочей, но их это заботило меньше всего. Шатаясь, они опустились на пол, с чистым удовольствием вгрызаясь в свои импровизированные тако.       — Эй? Есть там кто? Девушки притихли и, вытаращив глаза, уставились друг на друга, перестав жевать.       — Ау? У вас там свет включен, — сказал чей-то голос за дверью. Под ботинками мужчины за фургоном хрустнул гравий, он явно пытался разглядеть, что происходит внутри. Лилит прижала ладонь ко рту, сдерживая смех, но в самый неподходящий момент, к своему ужасу… Хрюкнула. Ребекка, повернувшись к ней, вытаращила глаза, а потом, словно подхваченная цепной реакцией, сотряслась в истерическом смехе.       — Посмотри на фургон, — донесся приглушенный голос второго человека. — Он же трясется. Ты думаешь о том же, о чем и я?       — Я думаю, что если это так, то они точно не откроют. Да и вообще… Я бы и сам ни крошки оттуда не взял, Стив.       — Они решили, что мы занимаемся сексом! — прошептала Лилит и, не выдержав, просто рухнула на спину, трясясь от смеха, а Ребекка упала следом.

***

      Дом первородной семьи, несмотря на свою внушительную историю кровопролитий, интриг и семейных разборок, иногда все же умел создавать иллюзию уюта. Огромный камин отбрасывал на стены теплые блики, огонь в нем потрескивал с таким безмятежным спокойствием, будто никогда не видел, как в этот же самый очаг швыряли врагов, посмевшего бросить вызов семье. Глубокие кресла выглядели такими манящими, что даже вечные заговоры, планы мести и экзистенциальные кризисы могли подождать пару часов ради хорошего виски и тишины, но эта идиллия не могла длиться вечно. Дверь с треском распахнулась, угрожающе качнувшись на петлях. Ребекка Майклсон ворвалась внутрь, чуть не снеся по пути дорогущую вазу, и, запнувшись о собственные ноги, с грацией лебедя ухватилась за ближайшую колонну.       — О, черт. Тело вгашенное прибыло, — сказал Кол, усмехнувшись. — Даже два, — уточнил он, когда вслед за сестрой увидел Лилит.       — Докладываю обстановку, — с серьезным видом объявила Лилит, выпрямившись так, будто давала военный отчет. — Ребекка пьяная. Я тоже пьяная и мы решили, что ты неблагодарный брат. Она ткнула пальцем в сторону Клауса, а Ребекка тут же одобрительно закивала, едва не потеряв равновесие. Клаус же сжался, как пружина, готовая вот-вот выстрелить, в то время как Кол, довольный, как кот, который съел всю сметану, не мог сдержать смеха.       — К сожалению, должен согласиться, что благодарность — это не то качество, которое мы часто наблюдаем у него, —заметил Элайджа, не поднимая глаз от книги. Ноги шаркали по полу, и она волочилась, как тряпичная кукла. Глаза едва открывались, фокус был утерян. Лилит рухнула в объятия Кола, скользя по его телу, как желе. Она не была милой пьяницей. Она даже не была грустной пьяницей. Она была прямо-таки пьяна в стельку, как и Ребекка. Кол продолжал хихикать, пока на Лилит не рухнула его сестра, и в следующий момент они все, как домино, завалились на пол. Подойдя к кучке тел, Клаус поднял Лилит и обвил ее талию рукой, удерживая крепко.       — Четвертый закон Ньютона гласит: «Тело, прижатое, не сопротивляется», — буркнула Лилит. Уголок губ дернулся вверх, и вместо того чтобы выплеснуть порцию претензий к этому пьяному окружению, он неожиданно замолчал, а взгляд его стал гораздо мягче. Лилит протянула руку и попыталась пригладить его волосы, но получилось как-то неуклюже, скорее, она еще больше растрепала их. Девчонки всегда его трогали, целовали, щупали, но прошло уже много времени с тех пор, как кто-то касался его вот так — с заботой, без единой тени страсти.       — Как так получилось, что моя сестра пьянее, чем ты?        — Мы играли в игру «кто больше», — поведала она, а взгляд ее опустился вниз. Его кофту украшали несколько расстегнутых пуговиц, что открывало чуть больше его кожи, чем следовало, и это внезапно привлекло ее внимание. — И, скажем так, у нее была невероятная страсть к победе.       — Миранда, сделай кофе и закуски для девушек, — сказал он служанке, но взгляд его все еще оставался направленным на нее. — А теперь перестань похотливо глазеть на меня. Я начинаю чувствовать себя объектом сексуального насилия. Она так сильно засмеялась, что, к своему ужасу, случайно хрюкнула. Хрюкнуть перед тем, кто тебе нравится… Перспектива скончаться от унизительного положения стала вполне реалистичной. Голова закружилась, когда они двинулись вперед, и только тогда до нее дошло, что ее не просто усадили на диван. Нет. Мягкая ткань так и не встретила ее задницу. Вместо этого она опустилась на что-то другое. Теплое, крепкое, и, как выяснилось, живое. Она медленно моргнула, осознанность пробивалась сквозь туман алкоголя, пока взгляд не опустился вниз. Колени не утопали в мягкой обивке, а под ними была… Его нога. Она сидела у него на коленях и осознание этого факта слегка запоздало, но зато быстро дополнилось другим. Медленно подняв взгляд, она встретилась с его глазами. Зелено-голубые, пронзительные… Или вообще фиолетовые? О нет, она действительно была слишком пьяна, потому что сейчас в его глазах видела такие оттенки, которые, наверное, не существовали в природе.       — Знаешь… — пробормотала она, глядя на него из-под ресниц. — У тебя глаза, как у оленя.       — Прости, что? — в его голосе звучала искренняя оскорбленность.       — Ну, как у оленя. Такие глубокие и добрые, — философски заметила Лилит, греясь в собственных мыслях. Где-то сбоку донесся сдавленный кашель, похожий на то, как кто-то подавился собственной слюной. А вот и Элайджа, осознавший, что впервые за тысячу лет кто-то назвал его брата «добрым».       — Добрые… — тихо рассмеялся Клаус и тут же его смех подхватили братья.       — Ох, сестрeнка, ты слышала? Добрые, — хлопнул себя по колену Кол. — Тогда я, выходит, вообще ангел во плоти. Вон, нимб почти виден. Он ткнул сестру локтем, но она даже не пошевелилась. Видимо, граница между пьянством и комой была пересечена еще десять минут назад.       — И красивые, — добавила вдруг Лилит, а Клаус чуть прищурился. — И ты красивый. Она смотрела на него, сияя так, словно последний час провела, купаясь в лунном свете. Или, что более вероятно, напиваясь до состояния, в котором все вокруг казалось удивительно милым.       — А ты очень пьяна, и завтра пожалеешь о своих словах, — заметил он, изучая ее лицо.       — Надеюсь, что завтра не вспомню, — пробормотала она.       — И что еще ты бы хотела не вспомнить? Лилит не ответила сразу. Она лишь чуть подалась вперед, настолько, что их губы почти соприкоснулись. Еще чуть-чуть, и… Клаус замер.       — То, что в тебя можно было бы влюбиться. Если бы ты не был таким придурком, — выдала она. И если учитывать, что ее губы в этот момент касались его, то он имел полное право на ту секунду недоумения, что мелькнула в его глазах… Кол довольно похлопал в ладоши, пока Клаус все еще переваривал ее слова. Постойте-ка… Он прищурился, а его голова чуть склонилась набок.       — Снова решила играть в недотрогу? — спросил он, внимательно глядя на нее.       — Не понимаю, о чем ты, — невинно ответила та. О, конечно. Конечно, не понимает. Может, она вообще ничему не учится? Играть с огнем не только глупо, но и чертовски опасно. Так недолго и сгореть. Как раз в этот момент его рука, раньше безобидно лежавшая на ее талии, скользнула вниз, к ее оголенному колену. Лилит резко ахнула, а ее кожа мгновенно покрылась мурашками.       — Ты… — начала она, но ее мысли разлетелись в тот момент, когда его пальцы продолжили движение, поднимаясь выше по ее бедру. Пальцы сжались на ткани его кофты, но, кажется, ее реакция только подстегнула его. Он притянул ее к себе, а рука, не сбавляя темпа, продолжала свой путь, доходя до края запретного.        — Мы вам не мешаем? Может, снимете номер? — спросил Кол. Щеки начали покалывать, постепенно окрашиваясь в легкий розовый оттенок и вот теперь, наконец, до нее дошло: все, что происходило, имело зрителей.       — Послушай, я ума не приложу, что ты в нем нашла, ты бы хоть немного пожила с ним. Этот тип всегда в плохом настроении, всем угрожает, что убьет, считает себя пупом земли…       — Заткнись, Кол, — произнес Клаус.       — А ты не такой крутой без кинжалов, да? — дразнил тот, не упуская шанс бросить камешек в огород брата.       — Кол, — предупредительно произнес Клаус.       — Что «Кол»? Я только и слышу: «Заткнись, Кол», «Я убью тебя, Кол», «Никто не желает тебя видеть голым, Кол». А я-то уж наверняка знаю, что тысячи особ, как раз таки, хотят увидеть меня голым, — произнес он, подмигнув служанке, которая случайно оказалась рядом и услышала его последние слова.       — А может, пора уже разойтись по комнатам? — с усталостью произнес Элайджа, захлопнув книгу. — Особенно с учетом того, что Ребекка, как мне кажется, завершила свою вечернюю программу. Мысли о том, как Клаус мог бы устроить своему брату Колу уникальный урок, не покидали его. Сломать ему руку? Да, вполне, но почему бы не продолжить? Можно было бы оторвать ее вовсе, а потом вставить туда, где она точно должна быть. В заднице. Но вот что интересно: в эту ночь ему не хотелось тратить время на Кола. Лилит… Она обещала быть куда более интересной, чем любые его фантазии по поводу мести. Схватив ее, он перенес ее в свою комнату.       — На, переоденься, — отодвинул ящик комода он и протянул ей свою футболку. — Ты можешь воспользоваться ванной, она вся в твоем распоряжении. Чувствуй себя как дома, а я буду ждать тебя в постели. Лилит, ошарашенная таким поворотом событий, взглянула на его огромную кровать. Такая большая и просторная, что можно было бы просто разойтись по углам, если бы не Клаус.       — С чего мне спать с тобой? — произнесла она. — Разве в этом огромном доме нет ни одной пустой комнаты? Если нет, то не волнуйся, я не гордая. На полу поспать вполне сойдет, как и на диване внизу. И если уж на то пошло, между нами был один поцелуй, и это ничего не значит… Лилит замолчала на мгновение. Она заметила его мрачный взгляд и чувствовала, как ее собственные слова застревают в горле. Она хотела продолжить, хотела сказать, что, возможно, она подумает остаться, может, даже в этой кровати, если он объяснит, что между ними. Они пара? Или у них свободные отношения, где никто никому не принадлежит, где можно провести ночь с одним, а на следующий день с другим. Она догадывалась, что для вампиров и некоторых людей это — обычная практика, без привязанности и обязательств, но не для нее.       — Один поцелуй ничего не значит? — переспросил он, отчего ей захотелось немедленно взять свои слова обратно. — Продолжай, милая, я позволю тебе произнести это еще раз. Он двинулся вперед, и она инстинктивно отступила, пока не почувствовала, как край стола врезался в поясницу.       — Я… — почти скуля произнесла она, когда он накрыл ее бедра своими ладонями.        — Продолжай, — почти ласково подтолкнул он. Но вместо слов из ее груди вырвался едва слышный вздох, когда он приподнял ее, усаживая на стол.       — Никлаус, я имела в виду не совсем это… Но закончить ей не дали. Он резко склонился к ней и… Чмокнул ее в губы. Не поцеловал, а именно чмокнул. Так быстро и нагло, что ее мозг не сразу осознал, что произошло.       — Ну? Все еще ничего не значит? Тембр его голоса напоминал бриз, колышущий деревья в жаркий день. Кожа на губах приятно зудела, доказывая, что да, его губы только что были на ее, а затем он снова ее поцеловал. В этот раз дольше, глубже, настойчивее. Поцелуй двигался, как океанский прилив: наступая и отступая, завладевая ее дыханием, пока внизу, в самом сердце тела, не вспыхнула дрожь. Часть ее скользнула по груди, а другая уютно устроилась между ног. Руки накрыли ее запястья, и, не давая времени задуматься, он поднял их, поднеся к своему лицу. Ее ладони накрыли его щеки, и в тот же миг что-то внутри дрогнуло, сорвалось, сломав остатки сопротивления. Она ответила на поцелуй так, будто пыталась впитать его кожей, запомнить вкус, оставить его на губах, под веками и в легких. Дыхание срывалось, пальцы сжимались, притягивая ближе, пока он не ощутил терпкую кислинку лимона, за которой последовало горячее, обжигающее послевкусие алкоголя узнаваемый до смешного. Текила. Его губы дрогнули в улыбке и он отстранился.       — Текила? Ах, конечно. — медленно провел языком по губам он, смакуя вкус. — И мы оба знаем, чем все это закончится. Завтра утром ты проснешься, закатишь глаза и заявишь, что у тебя было помутнение рассудка или, что куда вероятнее, сбежишь до рассвета, не оставив даже записки, — безошибочно попал в точку он. — Я спущусь за водой, а когда вернусь, хочу видеть тебя уже в постели. Конечно, Лилит бы не была Лилит, если бы послушно последовала его указаниям. Когда Клаус вернулся, поставил на тумбочку стакан воды и бросил рядом блистер с таблетками от головной боли, кровать, разумеется, была пуста. Он склонил голову, досчитав про себя до трех, но, увы, чудесного проявления дисциплины не случилось. Его терпение за последние минуты не стало ни святее, ни длиннее. Разворачиваясь, он толкнул дверь ванны и… Что это еще такое?       — Почему ты лежишь в ванне? — склонил голову набок он.       — Ну, в твоей кровати я определенно спать не буду, верно? Ванна показалась мне лучшим выходом, — ответила она, зевая. — Не то чтобы я тебе не доверяю… Хотя, погоди. Именно в этом дело.       — И ты думаешь, что ванна защитит тебя от меня? — усмехнулся он, подходя ближе.       — Хм-м, нет… Но я хотя бы могу запереться, — прищурилась Лилит, явно с трудом держа веки открытыми. — Минуточку! Но ведь я уже заперла дверь, как ты сюда вошел? Клаус улыбнулся, а Лилит тут же чертыхнулась про себя, чувствуя, как сердце предательски дрогнуло.       — Вылезай или мне помочь? Она фыркнула, но, оказавшись в таком положении, выбора у нее особо не было. Пока она вылазила из ванны он не упустил момента окинуть ее оценивающим взглядом. Она все-таки надела футболку. Его футболку. И, конечно, она была ей велика: сползала с плеча, скрывала фигуру. Но именно это и делало ее образ до неприличия соблазнительным. Намного больше, чем любая короткая юбка или обтягивающее платье, ведь его вещь на ней. Ее тело, укутанное в его запах. Это не просто возбуждало — это задевало что-то на более глубоком уровне, почти первобытном, как будто он сам оставил на ней невидимую метку: моя. Лилит не обратила внимания на его наблюдения. Она проскользнула мимо него и отправилась прямиком в кровать, забравшись на самый край, натягивая одеяло до самой шеи и демонстративно отвернулась.       — Предупреждаю, если ты хоть пальцем ко мне прикоснешься, клянусь Богом… Она не успела договорить, потому что в следующую секунду оказалась крепко сжатой в его объятиях.       — Никлаус, — выдохнула она, в голосе смешались возмущение и бессилие.       — Спи, — пробормотал он, зарываясь носом в ее волосы. Лилит почувствовала, как его дыхание стало глубже, а сердцебиение замедлилось, тяжелые удары ритмично отдавались у нее под лопатками. Этот размеренный, уверенный ритм затягивал ее, как колыбельная. Веки отяжелели, мысли спутались, тело перестало сопротивляться. Тепло его кожи, тяжесть его рук, этот глубокий, гипнотический звук его сердца… Все это обволакивало ее, убаюкивало, и прежде чем она успела осознать, как это случилось, она уже заснула.

***

      Казалось бы, после всего, что произошло, должно было наступить долгожданное прояснение. Развязка. Ответы на вопросы, которые слишком долго витали в воздухе, но нет. Утром ее ладонь скользнула по холодной ткани простыни — никакого намека на Никлауса. Неужели это запоздалый реванш за прошлое? Что ж, весьма в его духе… Однако сообщение на телефоне быстро расставило все по местам: «Доброе утро, милая. Срочно понадобилось отлучиться в Новый Орлеан. Веди себя хорошо. Скучаю.» Вот ведь мастер контраста — сперва исчезнуть без объяснений, а потом оставить такую записку. Она пожала плечами. Ну и ладно. Но как оказалось это еще не все. Судьба не собиралась разбрасываться щедротами. Прояснение в отношениях? Пфф. Как насчет небольшого бонуса в виде простуды?  Лилит подошла к зеркалу и увидела, как на лбу выступил пот, а по телу пробежал озноб. Аптечка не отличалась богатым ассортиментом. В ней обнаружилась лишь одна-единственная пачка обезболивающих. Не жаропонижающее, но тоже сойдет. Стерев влажность с лба, она открыла шкаф и пробежалась взглядом по одежде. Ее пальцы прошлись по плечикам, смещая вешалки, пока не остановились на платье. Простое, повседневное, с длинными рукавами.       — Болезнь болезнью, а эстетика превыше всего, да? — улыбнулась Майя. — Впервые за долгое время надеваешь платье не для Нейтана. Прямо-таки событие. В зеркале губы едва заметно дрогнули вверх. Странное, но приятное чувство. В первые за долгое время надеть платье для кого-то другого, и в этом выборе нет ни следа прошлого. Ни тени Нейтана. Все в прошлом.  Улица встретила ее прохладным воздухом, но вместо бодрящей свежести он только больнее полоснул по ноющей коже. Температура тянулась по венам, глаза горели, а уши закладывало. Каждая клеточка тела вопила о том, что было бы разумно развернуться и лечь обратно в постель, но шаги уже несли ее вперед. Отмена встречи означала бы лишь отсрочку неизбежного и вот теперь она сидела за столиком в баре, окруженная этими «искренне обеспокоенными» лицами. «Он пытался убить нас всех.» «Он убил Дженну.» «Отключил Стефану человечность.» «Превратил Тайлера в гибрида.» «Покушался на Джереми не раз.» «Если бы не он, Аларик был бы жив.» «Он зло. Самое настоящее зло.» «Из-за него Елена стала вампиром.» «Он испортил нам жизнь.» Фразы лились одна за другой, как удары молота по наковальне. По факту, все правда и с этим даже не поспоришь, но она окончательно убедилась, что зря вообще вышла из дома. Состояние было слишком паршивым, чтобы спорить, оправдываться или даже просто объяснять что-то.       — Лилит, он тебя погубит. Ты правда этого не понимаешь? — спросил Деймон. Она медленно перевела взгляд на него, затем на остальных. Шесть человек. Шесть пар глаз, полных осуждения, недоумения и едва скрытого ожидания. Они хотели, чтобы она оправдывалась, чтобы признала ошибку за тот поцелуй в школе, покаялась, заверила, что все это — случайность, недоразумение.       — Давайте начнет с очевидного, — вздохнула Лилит. — Вы все уверены, что я не понимаю, с кем имею дело? Что мне нужно напоминать о каждой его выходке, каждом убийстве, каждом разрушенном городе? Я знаю, кто он такой, лучше, чем вам кажется, — заявила она. — В вашей истории он злодей, но в моей — нет. И если вы думаете, что ваше неодобрение хоть на секунду поколеблет мое решение, значит, вы меня совсем не знаете. Она откинулась на спинку стула, позволяя их взглядам прожигать себя.       — Деймон. Джереми. Вы двое — единственные, с кем я еще хоть как-то поддерживаю связь. Если вам действительно так важно, что я делаю со своей жизнью, у вас есть два варианта: либо вы меня поддерживаете, либо просто оставляете в покое. Она поднялась из-за стола и направилась к бару, слыша, как позади нее продолжают перешептываться. Все тоже осуждение, все та же уверенность, что она слепа, глупа, что ее обязательно надо вразумить.  Едва опустившись на высокий барный стул и подняв руку, чтобы привлечь внимание бармена, она ощутила, как раздражение, едва начавшее отступать, вновь накатывает с новой силой.       — Как подруга — подруге. Лилит едва заметно усмехнулась, но даже не потрудилась повернуться. Подруга? Она бы поправила ее, напомнила, что это уже давно не так, но простуда высасывала последние силы, а на перепалки у нее точно не было энергии.       — Клаус умеет быть очаровательным, — продолжила Кэролайн. — Сначала ты единственная, кого он действительно видит, кого выделяет среди всех. Он внимателен, не торопится, изучает тебя так, будто ты — нечто особенное. И знаешь, что самое подлое? В какой-то момент ты начинаешь в это верить, — сообщила она. — Мне он тоже когда-то смотрел в глаза так, будто никого, кроме меня, не существовало. И тебе, наверное, тоже кажется, что ты другая, что все иначе. Но поверь, Лилит, он никого не любит. Он просто любит обладать, а когда ему становится скучно, он идет дальше. Лилит медленно вдохнула, ощущая, как внутри растет неприятное чувство — не гнев, не раздражение, а нечто более тягучее… Неуверенность.       — У нас сегодня мексиканский вечер, как насчет текилы? — неожиданно раздалось со стороны барной стойки. Она моргнула, возвращаясь в реальность, и, чуть натянуто улыбнувшись, покачала головой:       — Поверьте, к текиле меня лучше не подпускать. Бармен кивнул, наливая ей джин с тоником. Лилит сделала первый глоток, позволяя алкоголю мягко растечься теплом по горлу, размывая болезненное першение. Но даже этот обжигающий напиток не смог окончательно заглушить голос Кэролайн, который все еще тихо зудел на заднем фоне ее сознания. Как только показалось, что она наконец-то осталась одна, кто-то занял стул рядом.       — Прелестно. Ты выглядишь просто прелестно, — окинул ее внимательным взглядом Адам, прежде чем драматично выдохнуть. — Сногсшибательно красиво. Наверное, каждый парень здесь думает о…       — Ты явно решил умереть молодым, — заметила она, улыбнувшись.       — Ты разбиваешь мне сердце, — возмутился он, махнув руками так резко, что чуть не задел ее. Лилит приподняла бровь. Сначала она думала, что его сценка рассчитана исключительно на нее, но потом заметила, что настоящими зрителями были его друзья. Те ухмылялись, переглядываясь между собой, явно привыкшие к таким представлениям.       — Шучу, шучу, — усмехнулся Адам, склонив голову. Он действительно подошел просто пошутить, без флирта, без намеков. Разговор быстро свернулся на что-то нейтральное, и Лилит, к своему удивлению, даже начала наслаждаться беседой. Приятное, ненапряженное общение, редкая возможность на пару минут выкинуть из головы все чужие осуждения и собственные мысли.       — Честно говоря, этот идиотский маскарад уже порядком меня достал, — вдруг бросил Адам, сделав глоток из стакана. — Правило «обязательной пары» — бред сивой кобылы. Если бы было с кем пойти — пожалуйста. Но давай будем честны, желающих слишком много, и это проблема.       — Ох уж этот тяжкий крест красавчика, — покачала головой Лилит.       — Ты не понимаешь, — наклонился чуть ближе он, понижая голос, будто раскрывал ей великую тайну. — Стоит мне просто подойти к кому-то, как начинается: «Адам! Привет! Ты ведь знаешь, что Лана тебя убьет?»       — Кажется, у меня есть идея.       — Да ну? И кто же этот отчаянный смельчак, который не бросится наутек при первом же намеке Ланы и не испарится под ее взглядом? — прищурился он, изучая ее выражение лица. Она лишь многозначительно подмигнула, на что он ухмыльнулся. — Звучит интригующе. Неужели все-таки ты? Так и быть, признавайся — на личном фронте действительно полный штиль? Лилит непонимающе посмотрела на Адама, но тот лишь коротко кивнул в сторону, словно давая ей возможность разобраться самой. Она обернулась и оказалось, что в баре был Клаус. Они не виделись всего пару дней, но, как и обещал, он приехал сегодня. Спокойно сидел за столом, водя пальцем по краю бокала. Только вот в этом обманчивом безразличии скрывалось нечто совсем иное. Взгляд, направленный прямо на Адама, был тяжелым, давящим, почти осязаемым, но картина не была такой уж чистой. Рядом с ним крутилась блондинка — эффектная и уверенная. Она явно умела привлекать внимание. Вот только не его. Ни одного взгляда, ни малейшего интереса. Как муха, жужжащая возле уха, которую даже не стоит отгонять, настолько она неважна. Впрочем, Лилит это не волновало. Факт оставался фактом: рядом с ним кто-то был и она горько усмехнулась. Кэролайн могла быть права. За тысячу лет у него, вероятно, были сотни женщин. Красивее, опытнее. А она? Всего лишь восемнадцатилетняя девчонка, которую он даже не пригласил на маскарад. Ну что ж. Если у них свободные отношения… Тогда она тоже может позволить себе тоже самое.       — Давай потанцуем, — вдруг предложила Лилит. Адам прищурился, явно не ожидая такого поворота, но все же протянул руку. Как только ее ладонь оказалась в его, он жестом пригласил ее пройти вперед. Лилит не двинулась сразу. Она снова бросила взгляд на Клауса. Блондинки уже не было. Исчезла, словно ее и не существовало. А вот он… Он наблюдал за ними. Вот в этом моменте и заключалась вся интрига. Она собиралась проверить, насколько далеко распространяется его щедро позволенная свобода в этих отношениях.       — Положи руки мне на талию, — сказала она, развернувшись к нему спиной и позволяя себе двигаться в такт музыке.       — Просто чтобы ты знала… — наклонился он к ее уху, повысив голос ровно настолько, чтобы перекрыть музыку. — Я прекрасно понимаю, что ты используешь меня, чтобы заставить его ревновать, и, знаешь что? Я абсолютно не против. Но если он решит снести мне голову, считай, что это будет на твоей совести.       — Адам, — позвала его она. — Положи руки мне на талию.  Он, прежде чем коснуться ее, бросил быстрый взгляд в сторону Клауса, будто мысленно оценивая собственные шансы на выживание. Тот смотрел на него. Без гнева. Без явной угрозы. Без вспышек ярости. Напротив, он выглядел на удивление… Расслабленным. Даже слишком. И что хуже всего, он ему кивнул? Серьезно?       — Ну что ж, к черту, — пробормотал он, наконец опуская руки на ее талию и притягивая ближе. — Если меня прикончат, ты хотя бы свечку поставишь? — добавил он, прижимаясь губами к ее уху. Но продолжать этот эксперимент долго не пришлось. Перед ними появились идеально начищенные ботинки — дорогая кожа, отполированная до блеска. Лилит медленно подняла взгляд: темные брюки, безупречно сидящие по фигуре, черная рубашка расстегнутая у горла, сверху кожаная куртка… И, наконец, глаза. Спокойные. Непроницаемые. Но именно это и было самым тревожным.       — У тебя есть три секунды, чтобы вернуться к бару, милая, или ты узнаешь, что я не всегда такой джентльмен, каким себя показываю, — произнес он. И, ох, вы прекрасно знаете, как бы она сейчас на это отреагировала. Как бы скрестила руки на груди, ни на шаг не двигаясь с места. Возможно, даже продолжила бы танцевать, исключительно ему назло. Но тут случилось одно «но». Руки Адама больше не были на ее талии. Никто ее не держал, а она стояла на каблуках, и это вдруг стало проблемкой. Голова неприятно закружилась, словно кто-то резко сдернул землю из-под ног. Грудь сжалась, дышать стало тяжелее, горло пересохло так, что даже попытка сказать хоть что-то показалась лишним усилием. Вот черт. Ей не до споров. Ей срочно нужно было сесть и выпить воды, поэтому она ушла.       — Ты еще не понял, юный король? — сократил дистанцию Клаус. — Она связана со мной глубже, чем тебе кажется. Мы будем вместе еще многие годы, связанные единой жизнью, и когда придет наш последний день… — позволил себе легкую он, едва заметную улыбку. — Мы умрем так, как пишут в ее сказках. Вместе. В один день. Адам выдохнул, медленно подняв руки в знак капитуляции, и растянул губы в своей фирменной, ослепительной улыбке.       — Братан, она заставила меня сделать это, — пробормотал он, качая головой, будто признавался в тяжком преступлении.       — О, поверь, я прекрасно осведомлен. У меня хороший слух. Именно, он был в курсе. Он знал, что Лилит пришлось выслушать от ее так называемых друзей. Он знал, как ее попытались вогнать в рамки, будто она несмышленая девочка, променявшая здравый смысл на очарование чудовища. Знал, как Кэролайн аккуратно, почти ласково вколола свою правду — без яда, без злобы, но оттого только глубже под кожу. Он знал это все. Потому что мог быть где угодно, но Лилит никогда не оставалась без его внимания. После ее похищения он позаботился, чтобы рядом всегда было незаметное, но надежное прикрытие — двое гибридов, чье присутствие не ощущалось, но отчеты приходили регулярно.       — Я пойду? — кивнул в сторону выхода Адам.       — Иди, — позволил сказал Клаус и посмотрел в сторону Лилит. Оставался только один вопрос, который просился наружу, словно заноза под кожей: что это было? Вся эта сцена, Адам, танец, показная близость на виду у всех. Ради чего? Чтобы что-то доказать? Себе? Ему? Единственное, что приходило в голову: спасибо, Кэролайн. Похоже, ее мягко поданная истина сработала как надо.       — Милое, маленькое импровизированное шоу, — подошел ближе он. — Лилит Блейк, — позвал он, и эта формальность, обрамленная его акцентом, заставила ее повернуть голову. — Кудрявая голубоглазка с несносным, упрямым характером. Единственное, что мне нужно. И если для этого придется повторять одно и тоже до бесконечности — так тому и быть.       — Если так, то обычно в таких случаях люди… Как бы это сказать… Проявляют ревность. Ты, возможно, заметил, что я танцевала с другим парнем. Ни бурь, ни молний, ни разлетающихся конечностей. Разочаровывающе.       — Ах, ты бы предпочла, чтобы я вживую продемонстрировал, на сколько частей делится человеческий череп? Прямо посреди танцпола, под аплодисменты? Думаю, зрелищно — да. Запоминающе — несомненно. Но, если говорить откровенно, я просто не видел в этом смысла. Потому что знал: как бы ни выглядело это со стороны, в конце вечера ты все равно уйдешь со мной. — заявил он. — Но учти: это был первый и последний раз, когда ты решаешь проверить мои границы, пуская чужие руки на свое тело.       — Дай подумать… — сделала паузу она. — Приказ отклонен, Ваше величество. Именно в этот момент на его лице промелькнул целый калейдоскоп эмоций. Он отступил на полшага, склонил голову чуть вбок, тот самый наклон, за которым обычно шел хаос с элементами насилия.       — Знаешь, я не читаю между строк, не расшифровываю молчание и не собираюсь гадать, в каком мы сейчас статусе. Если между нами, свободные отношения, скажи об этом прямо. Только тогда, пожалуйста, не считай, что имеешь на меня хоть малейшее право.       — Что ты сейчас сказала? — рявкнул он, будто ему только что наступили на хвост. — С каких пор ты решила, что у нас свободные отношения? Мы что, не определились в школе? Не было поцелуя? Или двух? Не было признаний? Что еще, черт подери, ты хочешь услышать? Презентацию в PowerPoint?       — Я хочу разговор, Никлаус, — вздохнула Лилит. — Без поцелуев в темных коридорах, без многозначительных взглядов и бархатного шепота. Просто взрослый, здравый разговор. Что это между нами? Мы пара? Или у нас свободный абонемент друг к другу по настроению? — проговорила она. — Я понимаю, ты… Ну, скажем так, старенький. Но мы больше не в той эпохе, когда за один поцелуй нужно срочно звать священника и собирать приданое. Добро пожаловать в двадцать первый век. Здесь поцелуй — это просто поцелуй. Все остальное обсуждается словами. Он медленно выдохнул, провел языком по внутренней стороне зубов и отметил про себя: в его картине мира все было предельно просто. Поцеловались и признались в чувствах — все, вопрос закрыт. Но она, не из его времени. Ее восемнадцать лет были не только про возраст, а про совсем другое мышление, про культуру проговаривания, про мир, где даже чувства видимо, нужно было подтвердить документально.       — Лилит, я не обещаю тебе легкости. Ни гладкой дороги, ни постоянного равновесия. Со мной будет трудно. Иногда слишком. Ты увидишь меня разным. Упрямым. Жестоким. Разбитым, — произнес Клаус. — И, как ты уже успела подметить, да, я стар. Стар для иллюзий, но, может быть, еще не окончательно потерян для любви. Поэтому, если ты вступаешь со мной на одну дорогу — ты идешь до конца. Без поворотов, без запасного выхода. Если обрушатся все гребаные девять кругов Ада — ты не отступишь. Ты останешься предана мне, — проговорил он. — А взамен я обещаю: рядом со мной ты не узнаешь страха и предательства. Ни чужих взглядов, ни слов, ни попыток тебя сломать — я этого не допущу. Я вычеркну из этого мира каждого, кто осмелится хоть на миг помешать тебе дышать свободно, — посмотрел он на нее. — Я обещаю быть твоей последней любовью. Так что скажи. Будешь со мной? Будешь моей, а я твоим? Это прозвучало почти как признание. Только с приправой из предупреждений, угроз и железных условий.       — Звучит так, будто ты скорее пытаешься отговорить меня, чем действительно хочешь, чтобы я была с тобой, — усмехнулась она, скрестив руки. Он не рассмеялся. Не отреагировал. Только коротко кивнул на ее сумку, потом на дверь. Мол, двигайся. Ответ оставь при себе — не нужен. Романтика закончилась, так и не начавшись. Вариант «подхватит на руки и понесет к машине» официально отменяется.       — Да, Никлаус, — произнесла она, четко и спокойно. — Я согласна быть с тобой. Он повернулся, глянул на нее так, будто услышал отчет от подчиненного, и снова, ни улыбки, ни жеста. Просто кивнул, и снова указал на выход. Она сдержанно вздохнула, провела рукой по лицу, то ли от усталости, то ли от разочарования, и пошла за ним. Когда они доехали до дома, он потянулся, чтобы открыть ей дверь, но она уже успела выйти. Клаус раздраженно щелкнул языком, да, злился. И явно не из-за двери, а на нее. На этот день. На то, что приехал, ожидая хотя бы простого «я рада, что ты здесь», а получил спектакль в стиле «ревнуй, страдай, докажи». Он злился на себя, потому что, увы, телепатией не владел, а должен был, видимо, как-то догадаться, что чтобы называться парой, нужно пройти не меньше трех раундов переговоров, выдать четкое определение статуса и, желательно, приложить план развития отношений на ближайший квартал. Но больше всего он злился на то, что несмотря на все, она так и не сказала, что он ей нравится. Да, он знал. Конечно, знал. Но это не отменяло одного факта: он говорил это ей не раз. А она — ни разу.       — Спокойной ночи, — тихо сказала Лилит, уже стоя у двери. Он не ответил. Более того, даже не посмотрел в ее сторону. Просто стоял, упрямо уставившись в свои ботинки. Перспектива развернуться и просто уйти выглядела вполне уместной. Вполне взрослой. Вполне гордой. Но она не развернулась. Гордость, вопреки ожиданиям, не надорвалась, когда она сделала пару шагов вперед, остановилась рядом с ним и коснулась губами его щеки. Наконец он поднял на нее глаза, и только сейчас, под резким светом уличного фонаря, заметил: кожа бледная, а на лбу — испарина. Клаус протянул руку к ее лбу, но Лилит сразу отступила.       — Все нормально. Просто немного простыла, — произнесла она, уже доставая ключи. — Так что позволь мне наконец упасть лицом в подушку и вырубиться, — открыла дверь она, за которой ее уже ждал Ватсон — пушистый комок негодования с видом «где ты, мать была, а? Я тут не выгулен, не накормлен и готов обмочить весь дом!» — Сейчас-сейчас, — устало бросила Лилит, сбрасывая сумку и потянувшись за поводком.       — Я сам, — коротко бросил Клаус, выхватывая поводок из ее рук. Картина, прямо скажем, вышла не из тех, что войдут в летописи о древнейшем гибриде. Клаус Майклсон, чья тень вызывает приступы паники у целых династий, разрушает союзы и оставляет за собой след из страха и крови — сейчас гулял с крошечной собакой на поводке. Пес бодро приплясывал рядом, а он шел с видом, будто выгуливал трехголового пса Аида, а не пушистую версию тапков на ножках. В общем, спустя минут пятнадцать они вернулись.        — Аптека, — начала Лилит неуверенно, прикусив губу. — Она закроется через пятнадцать минут. Я не хочу тебя никуда гнать, просто… Я сама уже не успею. У тебя все-таки гибридские ножки, ты добежишь, а мне нужно хотя бы…       — Я уже все купил, — перебил Клаус, протягивая ей прозрачный пакет. — Пошли. Он подтолкнул ее вперед, а она попыталась сохранить остатки независимости, даже изобразила что-то вроде протеста: мол, спасибо, конечно, но я в состоянии сама засунуть таблетку в рот и запить ее водой.       — Ты слишком быстро идешь… У меня кружится голова, — пробормотала Лилит. Еще пара шагов, и он опустил ее на кровать.        — Я расскажу тебе, что нужно делать, чтобы голова не кружилась, — спокойно произнес он, снимая с себя куртку. — Для начала — не бродить по городу в коротких платьях, без верхней одежды и с температурой под сорок — это, на секундочку, базовая логика, — добавил он. — А под конец — не шататься по барам в состоянии полуразвала и не устраивать спектакли на тему «ревнует — не ревнует». Он по-хозяйски подошел к комоду, выдвинул ящик и достал пижамные шорты и майку.        — Лилит, — позвал он, и она едва приоткрыла глаза. Горизонтальное положение, как надо, сделало болезнь только прилипчивей. — Вот, так… Руку сюда, — тихо проговорил он, направляя ее и аккуратно стягивая с нее платье, чтобы надеть пижаму. — Должен ли я снять нижнее белье? Как тебе комфортно спать? Лифчик мне снять? Ресницы едва заметно дрогнули, а на сомкнутых губах расплылась улыбка.       — Это самое сексуальное сочетание трех слов, — прошептала она, с ленцой стянув с плеча одну бретельку.       — Думаю, температура хорошо ударила тебе в голову, — усмехнулся Клаус. Просунув руку под ее спину, он ощутил жар, поднимающийся от кожи. Одним движением расстегнул лифчик, ловко вытащил его из-под майки и отбросил в сторону.

***

      За окном барабанил дождь, будто всерьез вознамерился превратить город в миниатюрную версию Венеции, только без гондол, но с тонущими нервами. В комнате было тепло и тихо. Пахло чем-то между лекарствами, травяным настоем и Клаусом, которого в этом пространстве явно было слишком много.       — Возьми в рот, — произнес он, протягивая градусник, на что она лишь демонстративно отвернулась. — Какая непослушная девочка, но температуру измерить все же придется.       — Я же сказала, у меня нет температуры. Второй раз уже с этим подходишь, — проворчала Лилит, укрываясь до подбородка.       — Открой рот. И положи себе этот градусник туда, где ему самое место, — хмыкнул он. — Иначе… Придется воспользоваться методом, который обычно применяют к младенцам.       — А это как? — с подозрением спросила она.       — В попу, милая. Такое тебе по душе?  Она нервно усмехнулась, прикидывая: он сейчас шутит, или где-то там, за кадром, уже щелкнул колпачок с вазелином. Интуиция тихо шептала: сопротивление бесполезно. Помявшись, с видом великомученицы, она все же взяла градусник. Клаус сразу прошел к комоду и с каким-то подозрительно медицинским сосредоточением зашуршал упаковками. Пузырьки, блистеры, движение рук… В какой-то момент он повернулся.       — Что за хрень? — приподнялась на локтях Лилит. — Это что, шприц?!       — Пока ты спала, приходил врач, — произнес Клаус, проверяя ампулу. — Выписал антибиотики. У тебя что-то вроде инфекции, или нечто из того же жанра.       — Антибиотики бывают в таблетках!       — Да? Какая жалость. Я решил, что инъекции эффективнее… — обернулся он к ней, постукивая пальцем по шприцу. — Поворачивайся. Я обещаю быть нежным, насколько тебе это будет необходимо.       — Убери это дерьмо от меня, Майклсон! — воскликнула она, но тот только усмехнулся. — Дай свою кровь, и покончим с этим!       — Ах, кровь, значит? Как трогательно. Но, Лилит, ты ведь прекрасно знаешь, что в этом мире ничего не дается просто так, особенно от меня. Считай это… — поднял шприц он на уровень глаз и внимательно осмотрел каплю на игле. — Считай это… Скромной компенсацией за то представление, что ты устроила в баре. Вот он, бумеранг в действии. Кто бы мог подумать, что он примет форму иглы, направленной в твой зад? Зрачки расширились в панике, как у человека, который внезапно понял, вот он, финал всего: шприц, задница и гибрид, с удовлетворением воплощающий концепцию «карма существует».       — Ну же, — похлопал по кровати он. — Давай, подставляй свой зад.       — А можно попросить не как последний придурок, пожалуйста? — процедила она сквозь зубы.       — Ладно. Пожалуйста, спусти свои шорты, любовь моя, — вздохнул он, стиснув в пальцах шприц.       — Нет, — отчеканила Лилит. Он молча приподнял бровь, и в следующую секунду развернул ее на бок, ловко стянул шорты и без лишних предупреждений вонзил шприц в мягкое место. Она ахнула, зубами вцепившись в подушку, пока жар не поднялся от пяток до ушей.       — Voilà, — сказал Клаус с профессиональной невозмутимостью. Он подтянул ей шорты, как ребенку, и получил в ответ сдавленное рычание. — Не могла бы ты хотя бы раз не вести себя, как дикая кошка? Это всего лишь укол. Она выдохнула в подушку. Прекрасно. Ее не только раздели и укололи, но еще и рычание обозвали шипением. Прикрыв глаза, она медленно перевернулась на спину, раскинув руки по одеялу, и слушала, как он размеренно шагал по комнате. Где-то шелестели обертки, щелкнула крышка мусорного ведра, потом что-то глухо скрипнуло, возможно, ящик комода, куда он зачем-то складывал ее разбросанную одежду. Все это выглядело одновременно нелепо и… До пугающего мило.  Лилит вздохнула. Не как из рекламы мятной жвачки, а как человек, у которого укол все еще пульсировал где-то в глубине правой ягодицы. Она повернула голову, хлопнула ладонью по постели пару раз, и издала что-то между свистом и «ц-ц-ц».       — Ватсон? — позвала она, явно ожидая, что пес, как по команде, сейчас прыгнет на кровать, оближет ей щеку, и устроится у ног. Но в ответ — тишина.       — Ватсон накормлен, выгулян и, — произнес Никлаус, ставя кружку с кофе на прикроватный столик и опускаясь рядом. — В настоящий момент проходит… Курс гламуризации. Ребекка решила, что собаку нужно «освежить». Дословно: маникюр, мытье, чистка ушей, стрижка и… Массаж лап.  Вот уж. Пока один рыжий комок проходил полный СПА-комплекс, Лилит достался укол в задницу.       — Это все… Странно, — пробормотала она. — Я. Ты. Твоя сестра, которая сейчас заботливо ухаживает за моей собакой… Она уставилась в потолок. Кажется, у них действительно что-то начиналось. Отношения. Что-то с ритмом, в котором появилась… Забота. Та самая, не на словах, а в действиях: в кружке кофе, в купленных лекарствах, в комнате, где кто-то другой теперь раскладывает твои вещи. И все бы ничего, но проблема была в другом. Клаус ничего не знал о ней. Он был в абсолютном неведении, и она все чаще ловила себя на том, что рано или поздно придется открыть перед ним дверь, за которой прячется слишком много. Все, вплоть до кулона. А он даже не представляет, что именно она в нем хранит. И, пожалуй, именно это было самым… Хреновым.       — Мы, наверное, поспешили со всем этим, — произнесла она. — Тебе, наверное, стоило сначала… Узнать меня, а потом уже встречаться.       — Это ты сейчас серьезно? Тон его выстрелил в воздух, как хлыст. Она даже отодвинулась, будто опасаясь, что следующим будет кофе в лицо.       — Потому что что? Потому что ты решила, что в свои восемнадцать прячешь в себе нечто такое, что может удивить меня? Меня? — подался вперед он. — Если тебя что-то гложет настолько, что ты готова задним числом ставить под сомнение все между нами — скажи. Сейчас. Нервная улыбка, еще держащаяся на лице, как последняя оборонительная позиция, медленно растворилась. Все выложить сразу? Прямо сейчас? Как-то… Слишком. Слишком быстро.        — Но ты же не готова.       — Не готова… — призналась она. — Но…       — Вот и все. Всему свое время, — перебил он. — Давай начнем с простого. Например, скажи, где ты жила до этого болота? Кто был твоим самым нелюбимым учителем? Тот, чья фамилия вызывала нервный тик и желание перевернуть парту. Или, скажем… Кем ты мечтала стать в детстве? — спросил он. — Ну а пока ты начнешь мне что-то рассказывать… Я, полагаю, заслужил благодарственный поцелуй. За то, что был очень терпеливым, крайне аккуратным и удивительно заботливым медбратом.       — Поцелуй? — подняла бровь она. — Ты вонзил мне шприц в задницу. Ни благодарности, ни поцелуев. Даже спасибо не заслужил.       — Ужасный пациент, — закатил глаза Клаус. — Ни капли уважения к старшим по званию.

***

      Будни встали на свои рельсы. Жизнь снова покатилась вперед. Ровно, без сбоев, как поезд, который давно знает свой маршрут: никуда не сворачивать, не останавливаться, просто двигаться по привычной колее. Лилит ходила на занятия, оттачивала танец к выступлению, заполняла тетради, опаздывала на химию, сбегала с литературы, забывала о зарядке и ела на ходу. Все как у людей. Все, кроме одного — Клауса в этом уравнении не было. Он остался где-то за кадром: голос в телефоне, короткие, теплые сообщения, фотографии уличных художников, масок на витринах и витражей с отблеском заката. Присутствие без присутствия. Странно. Чем дальше шли дни, тем отчетливее поднимался вопрос, который она все еще не решалась задать: что там, в этом Новом Орлеане, держит его так долго? Впрочем, сегодня был не просто еще один день. Календарь на телефоне светился пятницей. А пятница означала одно — карнавал. Вечер, маски и музыка. По логике, Клаус должен был приехать. Он обещал. Не раз. И все же где-то глубоко внутри жила старая привычка не верить словам до тех пор, пока человек не стоит прямо перед тобой.  Лилит сидела у зеркала, накинутый халат спадал с плеч, волосы были собраны в пучок, из которого выпадали мягкой волной пряди. Она провела пальцами по губам, оценивающе склонила голову и улыбнулась. Легко. По-женски. По-настоящему. Но что-то вдруг стало не так. Не с макияжем, не с волосами, не с платьем, безупречно выглаженным и терпеливо ждущим своего выхода. Не с образом. С ней. С тем, что смотрело на нее из зеркала. Внутри все сжалось. Стыд вспыхнул под кожей и взметнулся к горлу, толкнув в ребра. Все ее действия и ощущения внутри, показались чересчур. Слишком весело напевала. Слишком легко собиралась. Ни одной дурной мысли. Настроение было… Хорошим. Абсолютно непозволительно хорошим.        — Значит, вот так, — тихо проговорила Майя. — Ты красишь губы, завиваешь волосы, выбираешь платье… И внутри умираешь от вины. Потому что тебе вдруг стало чуть легче дышать. Неужели ты правда думаешь, что это все неправильно? Чувствовать, что все хоть чуть-чуть налаживается? Что можно смеяться? — произнесла она. — Потому что я мертва? Потому что Жак и Мари тоже? Потому что ты боишься, что если тебе станет хорошо — ты предашь всех? Думаешь, люди, которые тебя по-настоящему любили, хотели бы, чтобы ты застряла между прошлым и настоящим? Конечно, нет. Ты имеешь полное право жить и быть счастливой. Лилит молчала. Смотрела в зеркало. На себя. На Майю. Только взгляд стал немного туманнее.       — Ну-ну, — хмыкнула она, прищурившись. — Эта капелька на щеке сейчас абсолютно не в тему. Карнавал, маска, платья, блестки — ты не можешь туда идти с глазами потерпевшей. Быстро смахни. Лилит осторожно похлопала пальцем по щеке, стараясь не испортить макияж. Один аккуратный жест, и будто часть груза ушла.       — Только не забудь добавить блеска, — заметила Майя с легкой улыбкой. — Ты и так слишком часто прячешься. Сегодня, не тот день. Сегодня ты выходишь в свет, а не в тень. Верно подмечено. Ее образу не хватало нескольких акцентов: тонкого кольца с камнем, лаконичных серег и легкого штриха блесток на веках. Когда все было готово и оставалось лишь влезть в платье — в дверь позвонили. Лилит бросила взгляд на часы. Рано. Даже подозрительно. Она открыла дверь, но на пороге никого не оказалось. Ни тени, ни даже звука шагов. Она уже потянулась захлопнуть дверь, как взгляд зацепился за черную коробку у самого порога. Большая, угольно-гладкая, перевязанная золотой лентой. Окинув крыльцо внимательным взглядом и окончательно убедившись, что вокруг по-прежнему ни души, она подхватила коробку и унесла ее в дом.       — Очень надеюсь, там не чья-нибудь голова, — прокомментировала Майя. — Хотя, зная твою жизнь, я бы не удивилась. Вариант, надо признать, более чем вероятный. Она затаила дыхание, потянула за ленту, аккуратно сняла крышку и сразу заметила записку, в которой говорилось: «Позволь мне внести полную ясность: даже если ты скажешь «нет», я все равно перекину тебя через плечо и заставлю принять это. Но, к счастью для тебя, у меня сегодня хорошее настроение, и я предпочел бы, чтобы ты добровольно приняла мой подарок. С любовью, Клаус.» Ничего не было понятно, но это не помешало ей громко фыркнуть и закатить глаза. С интересом, граничащим с подозрением, она развернула черную бумагу, и замерла. Ее психику можно было сдавать в музей как экспонат: закалена, обстреляна, официально непрошибаема. Но даже она дала сбой в ту секунду, когда взгляд упал на красное платье.       — Святые котики… Это платье — чистое преступление! Просто блеск! Я сейчас тресну по швам от зависти! Лилит прикрыла глаза, заставляя сердце угомониться. Но красный цвет все еще пульсировал перед внутренним взглядом, как маяк. Цвет страсти, риска, дерзости и публичных приговоров. Цвет, с которого все пошло наперекосяк. Цвет, за который ее когда-то окрестили словом, которое врезалось внутрь, сжалось комком, и так и не отпустило. «Шлюха». Да, прошло время, но память, та еще тварь, цепляется не за события, а за ощущения. А ощущение от красного осталось, как от ожога. Открыв глаза, она уставилась на платье. Сердце все еще било в грудную клетку, как в запертую дверь, но с каждой секундой ритм выравнивался. Она медленно поднялась и схватило свое черное платье.       — Серьезно? — у Майи челюсть отвисла с таким выражением, будто Лилит только что натянула мешок из-под картошки. — Он тебе кидает вызов в виде платья, а ты в ответ надеваешь… Траур?       — Это не траур, — спокойно бросила она, застегивая молнию. — Это броня. В ней не трясутся колени. В дверь снова позвонили. Часы все так же упрямо утверждали, что до назначенного времени еще рано.       — Ну все, тебе звездец, — протянула Майя с ехидной торжественностью. — Если это он, а ты до сих пор не в его платье — можешь сразу ложиться и прикидываться ковриком. Лилит прикусила губу, коснулась дверной ручки и сглотнула, когда приоткрыла дверь. Пусто. Кроме букета цветов. Она подняла его, зашла в дом и сразу заметила записку между стеблями: «Скоро увидимся.» На губах дрогнула улыбка, а пальцы скользнули по лепесткам. Она вдохнула терпкий аромат, и, налив воду в вазу, опустила в нее букет геральдических лилий. Повернувшись, взгляд невольно зацепился за коробку. Красная ткань внутри будто притягивала взгляд, как авария на трассе: смотреть страшно, но оторваться невозможно.        — Да что ты вылупилась? Светишь тут красным цветом!        — Ешкин матрешкин… Ты сейчас разговаривала с платьем? Все. У тебя официально полетел верхний этаж. Ветром сдуло, — отозвалась Майя, наблюдая, как Лилит лихорадочно рылась в сумке. Потом в куртке. Потом в ящике, где хранилось все на свете, кроме того, что нужно. — Напоминаю, — вкрадчиво добавила она. — Ты бросила курить, и ты — молодец, героиня, мой личный кумир. А теперь давай, заканчивай этот цирк, надень уже это чертово платье. Это не ядерная кнопка, просто ткань.  Кухонный ящик захлопнулся с таким грохотом, что, кажется, даже холодильник вздрогнул.       — Мать его за ногу, — процедила Лилит сквозь зубы. Еще десять минут словесного поноса, потом еще десять минут «да пошло оно все на…», и после пары глубоких вдохов черное платье сменилось на красное. Когда она, наконец, встала перед зеркалом, ее лицо перекосило от эмоционального перегруза.       — В дверь звонят, — сказала Майя тоном, которым обычно окликают людей, залипших в собственные мысли. — Але, красавица, к тебе пришли. Держа за спиной платье, еще не затянутое на шнуровке, она распахнула входную дверь. Говорят, третий раз считается счастливым. И, пожалуй, сегодня это имело смысл. Потому что на пороге стоял Никлаус.       — Ты рановато, — бросила она, скользнув по нему взглядом снизу вверх. Он был в классическом черном костюме, тот случай, когда ткань не просто сидела, а подчеркивала каждую линию, будто сама знала, на ком ей выпала честь быть. Белая рубашка, чуть расстегнутый ворот, ни галстука, ни бабочки — никакой нарочитой строгости, только спокойная, выверенная уверенность, которой не требовалось подпорок в виде лишних деталей.       — Терпение — не моя сильная сторона, особенно когда речь идет о тебе, — сказал он с легкой улыбкой, которая явно появилась, когда он заметил на ней красное платье. — Привет, милая. Он шагнул ближе, оставил на ее щеке легкий поцелуй, и сразу направился на кухню с той самой уверенностью, с какой обычно ведут себя не гости, а хозяева. Открыв ящик, он достал свой забытый виски и налил себе в стакан. А она в это время стояла у зеркала и боролась с тонкими шнурами на спине платья, которые категорически отказывались сотрудничать.       — Никлаус, — позвала она, не отрывая взгляда от отражения.       — Что? — отозвался он.       — Может, поможешь?       — Уже думал, и не попросишь об этом, — ухмыльнулся он. Встав за ее спиной, он взялся за шнуры платья и начал переплетать их крест-накрест. Когда последний шнур прошел в петельку, он неожиданно резко дернул, затянув туго. Лилит резко хлебнула воздуха и распахнула широко глаза.       — Я хочу признания, — прошептал он, не отводя взгляда от ее отражения. Признание? Интересно, он имел в виду то, что обычно произносят перед расстрелом? Типа «я виновата, раскаиваюсь, была безумна?»       — Скажи, что ты моя. Скажи, что я тебе нравлюсь, — произнес он, чуть сильнее натягивая шнуры, заставляя ее ближе прижаться спиной к его груди. — Ты до сих пор не произнесла этого. Сердце отбивало чечетку, сбиваясь с ритма каждый раз, когда он затягивал шнуры туже. Дыхание стало рваным, грудная клетка жалобно просила свободы и хоть каплю кислорода, но язык отказывался подчиняться. Клаус наклонил голову, наблюдая, как она борется, и уже почти ожидал, что упрямство не даст ей вовремя остановиться, и в следующую минуту она потеряет сознание.        — Я… — глотнула воздуха она, с трудом шевеля губами. — Я твоя. И да… Ты мне нравишься. Ответ был тихим, почти шепотом, но этого оказалось достаточно. Его пальцы ослабили шнуры, а ее грудь наконец расправилась, наполнившись воздухом.       — Сегодня ты впервые выйдешь в свет как моя девушка, — сказал Никлаус, завязывая финальный бант на ее платье. — Ты готова? — добавил он, встретившись с ней взглядом в зеркале. — Готова к взглядам? К шепоту за спиной? К твоим друзьям, которые будут смотреть, как чудовище тянет принцессу за руку во тьму? Готова слушать, как я тебя порчу, гублю, ломаю — прямо у них на глазах? Потому что, по всем их сказкам, я должен тебя сожрать. По всем канонам должно было наступить сомнение, звоночки в голове, но организм… Там происходило самое настоящее землетрясение. Сдвиг тектонических плит под кожей.       — Готова, — произнесла она, но голос все-таки дрогнул, предательски окрашенный ноткой сомнения.       — Я не уберегу тебя от всех взглядов, — сказал он, положив руки ей на талию и медленно проведя вверх, останавливаясь под грудью. — Но сегодня ты не услышишь от них ни слова. Обещаю. Слова легли не громом, а теплым дождем, не потрясли, но смыли напряжение. И от этого каждая клеточка в теле распустилась и запела. Он столько ей уже наговорил, наобещал, что захотелось заплакать, то ли от счастья, то ли от той надежды, что тихо осела где-то глубоко внутри. Клаус опустил голову и прикусил кожу на ее шее — не слишком сильно, но с намерением, ясно читающимся даже в тишине. Это не был жест ласки. Это было заявление. Право собственности. Метка. Его дыхание обжигало, и ей показалось, что она вполне может умереть от ощущений, сосредоточенных внизу живота.  Зубы впивались в кожу раз за разом, пока, наконец, не выступили клыки, и он без промедления прокусил плоть. От неожиданной боли с ее губ сорвался короткий, сдавленный писк. Тут сердце ее споткнулось, запуталось в ногах и рухнуло носом вниз. Потом поднялось, отряхнулось, вздохнуло поглубже и объявило: «Мне это нравится. Когда, простите, будет повторение?»       — Остался последний штрих, — произнес он, будто ставил подпись на произведении. Никлаус достал из внутреннего кармана браслет, тот самый, который когда-то ей подарил, а она отказалась надеть. И все бы ничего, но до недавнего времени этот браслет мирно лежал на дне ее ящика, под свитером. Как он оказался в его руках, можно было даже не спрашивать. Ответ и так был написан у него на лице: снова рылся в ее вещах. Замок браслета защелкнулся у нее на запястье, и, взяв ее за руку, он повел ее за собой.

***

      Маскарад в Мистик Фоллс был не просто поводом выгулять костюм. Его воспринимали всерьез, почти с благоговением. Организовывали все с размахом: профессиональный свет, охрана, живая музыка, официанты в перчатках и напитки, от которых хотелось заговорить с акцентом.       — Лилит, — напомнила о себе Ребекка. — Я, конечно, понимаю, внутренние монологи — вещь увлекательная, но давай ты подключишься к реальности. Хотя бы ради моего душевного здоровья. Она моргнула, возвращая взгляд в зал. Шум голосов, легкий перебор струн, мерцание света на стекле — все смешалось в ровный фон.       — Ты видела это платье? — Ребекка кивнула в сторону девушки в пудрово-розовом, пышном, как будто его проектировали в кондитерской. — Либо у нее нет подруг, либо они ее искренне ненавидят. Других логичных объяснений я не нахожу. Прежде чем она успела отреагировать, за их спинами послышался голос:       — Эй, ты вообще в курсе, как неловко выглядит человек, которого игнорируют? Особенно если он всем вокруг объясняет, что «нет, правда, я клянусь, я знаю эту девушку, мы с ней пришли вместе», но тебе уже никто не верит!        — Ты заговорил со мной ровно дважды за вечер, — произнесла Ребекка, не удостоив его даже взглядом. — И оба раза, чтобы спросить, где бар.       — Ладно, не кипятись, — пробормотал парень. — Да, я спросил про бар… Но потом-то я пытался с тобой заговорить, а ты меня игнорировала. Скажешь, что это случайность, мол, не заметила? Да брось. Мы оба знаем — ты меня видела. Если ты решила поиграть в недоступную, предупреждаю заранее: номер не пройдет. Я не из тех, кто бегает за кем-то весь вечер, надеясь заслужить внимание. Ребекка хмыкнула, будто оценила весь его монолог на твердую двойку. Она повернулась и намеренно взмахнула волосами. Резко, с размахом, точно кнутом, и попала ему прямо по лицу. Мягко, но унизительно.        — Вот видишь, птичка! Она опять уходит! Ты решила угробить меня? Это что вообще за подстава? Не я должен бегать за ней, а она — за мной. Что с вами не так? То одна, — Адам ткнул в сторону Лилит. — То другая, — добавил, глядя вслед Ребекке.       — А ты не вел себя в привычной манере? Типа: «хочу знать, какая твоя кожа на ощупь?» Как одержимый извращенец, — спросила Лилит.        — Да. Нет, —  нахмурился Адам, глядя в спину Ребекке. — Ах ты ж… Воронья печень! Ты только посмотри… — выдохнул он. — Она и Мэтт Донован? Это мой конкурент? Да я просто обязан пойти за ней. Обязан хотя бы попытаться вернуть себе чувство собственного достоинства! Лилит глубоко вдохнула, повела запястьем, наблюдая, как пузырьки в бокале поднимались вверх. Она снова повернулась в сторону своего спутника, но в кадр влез Кол, перекрыв собой весь обзор.       — Ты не поверишь, — начал он, с тем тоном, каким обычно сообщают о трагедии мирового масштаба. — Множество юных девушек уже успели по уши влюбиться в этого высокого красавца, который, прошу заметить, давно стал синонимом к словам «харизма» и «обаяние», — указал пальцем на себя он. — И знаешь, я физически устал от собственной популярности. Я, эмоционально измотан. Она рассмеялась вслух. Настолько громко, что сама удивилась. Смех вырвался, как выстрел, и, судя по всему, попал прямо в цель, потому что Клаус, до этого целиком поглощенный беседой, резко повернул голову. В его взгляде мелькнуло запоздалое, почти физически ощутимое осознание: у него вообще-то есть девушка и она уже добрые десять минут ждала, пока он соизволит закончить деловой разговор.       — Честно, я так и не понял, что мой брат нашел в ней. Особенно когда его, по всем фронтам, ждешь ты. Это попало. Потому что да, именно это и сидело внутри: она стоит тут с бокалом, как гость, которого забыли представить.       — Слышал, что волков тянет друг к другу, — добавил Кол.       — Ах ты ж, хвост тебе в глаз, — пробормотала Лилит сквозь зубы. — Она еще и волчица?       — А ты не видела, как она на него смотрела? — приподнял бровь он. — С таким взглядом только территорию и метить. Причем твою. Пальцы сжали кулон на шее. Мелькнула дерзкая мысль — снять его к черту и обозначить территорию, как положено. Но удивительно, как быстро гордость и тихий, упрямый страх могут притушить любую вспышку глупости.       — Знаешь, в идеале ты мог бы сейчас сказать что-то вроде: «не парься, все нормально, у них просто деловая беседа, без этих стрелялок глазками».       — Я? О, боже упаси. Я не тот, кто утешает. Я тот, кто называет вещи своими именами, — протянул Кол, потягивая вино. — А по факту? Ты либо хандришь, либо трешься о моего брата. И между этими двумя сценариями я искренне предпочитаю первый. Лилит медленно покачала головой, сдержанно выдохнула и, сделав шаг в сторону, выглянула из-за его плеча. В ту же секунду взгляд наткнулся на Клауса. Он уже закончил разговор, развернулся и шел прямо к ней.       — Извини, Кол. Кажется, я испаряюсь, — бросила она и нырнула в толпу. А может, судьба и правда существует? Не в книжках, не в знаках свыше, а вот так, в виде бумеранга, который возвращается прямиком в лоб. Не шприц в задницу, конечно, Но близко. Потому что теперь уже Клаус маршировал по залу в поисках Лилит.  Пять минут — еще терпимо. Десять — уже не смешно. На пятнадцатой — он начал напоминать бурю в костюме. А на двадцатой — был готов снести половину особняка. Музыка сменилась внезапно. Фоновый джаз оборвался, и в зале зазвучал пробивной, как удар сердца, ритм танго. С первыми щелчками каблуков по паркету публика, точно по сигналу, начала стекаться к центру зала. Среди них, и Клаус. Его внимание привлекли две фигуры, закружившиеся в свете софитов: огонь и лед. Столь разные, что их танец невозможно было игнорировать. В каждом движении внутренняя дуэль. Одна — резкая, дерзкая, будто готовая вспыхнуть от любого прикосновения. Другая — плавная, точная, будто вся собрана из контроля и холода. Он не узнал ее сразу: голубое платье, маска, расправленные плечи, отточенные движения. Но затем его взгляд зацепился за деталь, которая не оставляла сомнений: браслет. И тогда все встало на свои места. В роли льда была Лилит. Она двигалась так, будто в зале никого не существовало: ни зрителей, ни шума, ни чужих взглядов. Танец был не ради публики. Ради себя. Личный, внутренний процесс, где каждое движение отпускало старое. Шаг вперед, шаг назад, поворот, и прошлое теряло форму. Руки скользили по шее, по скулам, будто она физически стирала с себя все, что держало. Еще шаг, и пламя поймало ее, притянуло ближе, закружило, не ломая, а подчиняя ритму, в котором нельзя было остаться прежней. Музыка нарастала, заполняя все внутри, от кончиков пальцев до затылка.  Лилит позволила этому случиться. Позволила теплу пройти туда, где раньше был только холод, позволила растопить в себе то, что так долго прятала под маской спокойствия. Она отдала движением контроль, позволила себе расплавиться, выгнуться в спине, положиться на чужое тело, и, пожалуй, впервые по-настоящему довериться самой себе. Когда музыка стихла, не прозвучало финала, был лишь выдох. Завершенный, спокойный, почти очищающий. Танец закончился не победой и не поражением, а перерождением. Аплодисменты взорвались оглушительно. Девушки поклонились и, не оборачиваясь, растворились в толпе, оставив его стоять на месте, глядя в опустевший центр зала, где только что расплавился лед. Лилит вышла из комнаты, переодевшись обратно в красное платье. Пройдя по коридору, она шагнула в зал, и тут же врезалась носом в чью-то грудь. Теплую, плотную, слишком знакомую. Хлопок, бергамот, и дежавю, от которого кольнуло под ребрами. Сердце дернулось, как будто кто-то дернул за шнур питания. Все напряжение, которое она только-только сбросила, вернулось резким уколом между лопаток.       — Хватит, — выдохнула она и зарычала сквозь зубы. — Нейтан. Ты испортил мне жизнь. Принес хаос, ложь, паранойю и бессонницу. Я выла ночами, боялась собственного отражения и не могла надеть чертово красное платье — все из-за тебя. Так что нет, это не трогательно. Это жалко. Нас больше нет.       — Но ты изменила меня…       — Нету никаких «но». Никаких «если», никаких «а вдруг». Поезд ушел. С грохотом, с дымом, и без желания возвращаться на старую станцию. Я уже влюблена в другого. И… Желаю тебе чего-нибудь. Не знаю чего. Додумывай сам, у тебя это всегда неплохо получалось.       — Влюблена? — переспросил он, голос сорвался, словно он ожидал услышать все что угодно, только не это. — Ты думаешь, я в это поверю? Она развернулась на каблуках, но он успел перехватить ее запястье, и прижать к себе. Его губы накрыли ее резко, настойчиво, будто этим поцелуем он мог стереть все сказанное и переписать сценарий заново. Пытался доказать, что чувства между ними еще живы, что они настоящие, пульсирующие, сильнее какой-то там «новой влюбленности». Она уперлась ладонями в его грудь, пытаясь вывернуться, отстраниться, но он держал крепко. Тогда Лилит позволила пальцам вспыхнуть алым светом, и в следующую секунду поток пошел в обратную сторону. Резко вытянув магию, он тут же застонал, отшатнувшись. По несчастливой, ужасно несчастливой случайности, эту сцену застали свидетели. И не просто какие-нибудь. Всего в паре метров, в тени колонн, стоял Клаус. Его лицо было безупречно ровным, будто выточенным из камня, но взгляд… Взгляд впивался под кожу, как лезвие.       — Ты, — провела ладонью по лицу Лилит, пытаясь стереть происходящее. — Ты разрушаешь мою жизнь, — выдохнула почти шепотом она. — Уйди. Но он не отступил. Напротив, перехватил оба ее запястья, сжал, не давая двинуться.       — Да ладно, — усмехнулся с той самой знакомой смесью злости и боли. — Ты правда веришь, что у тебя есть чувства? Или у него? Первородный гибрид, Лилит. Думаешь, он на самом деле запал? Не смеши меня.  Все произошло резко, без криков, без драматичных фраз или предупреждающего взгляда. Просто в какой-то момент его хватка сорвалась, и вместе с этим прозвучал хруст. Не образный, не надлом души, а самый что ни на есть физический: хруст в костях.       — Не надо. Не делай этого, — произнесла Лилит, но момент уже катился, как снежный ком. Хотя… На удивление, Клаус все-таки остановился. Даже несмотря на то, что в его взгляде читалось откровенное желание сломать не только запястья, а заодно и жизнь. Он шагнул к ней, развернул и поцеловал. Хотя, если быть точной — засосал. Основательно, без намека на нежность. Руки сомкнулись на ее талии, губы двигались жадно, уверенно, почти безумно. Клаус целовал ее, не отпуская Нейтана из поля зрения, будто выжигал взглядом свое имя на его лбу. В этом поцелуе было все: ревность, ярость, собственничество и та самая сладкая, мучительно-упоительная одержимость.       — Я бы, знаешь, с удовольствием забрал его голову к себе в спальню. — пробормотал он в уголок ее губ. — Чтобы смотрел, как ты извиваешься подо мной. Нейтан застыл в паре шагов, с лицом, будто кто-то прошелся паяльником по коже. Он не успел ни сказать, ни сделать, потому что рядом возникла Даниэла, молча взяла его за руку и повела прочь. Они ушли. Вполне вероятно навсегда.       — Я не хотела этого… Послушай, я…       — Ты прекрасно танцевала. Теперь подари танец мне, — перебил он, и, не дожидаясь согласия, утянул ее в гущу зала, где уже ждал ритм. Вихрь, свет, музыка. Она едва успела вдохнуть, как уже оказалась в его руках, закрученная в танец. И, надо сказать, смотрела она на него вовсе не с благодарностью. Скорее с претензией. Потому что вечер, мягко говоря, пошел не по сценарию. Вместо романтики — он, общающийся с неизвестной волчицей, которая явно пришла без поводка. Вместо спокойного вечера — Нейтан, появившийся, как мигрень. Никлаус, похоже, все это либо чувствовал, либо читал с ее лица. Потому что его ладонь бесцеремонно скользнула ниже, а губы прошлись по линии шеи. Касания, которые вполне могли обнулить все, что было до.       — Что ты делаешь? — выдохнула она, когда пальцы с силой сомкнулись на ее бедре.       — Создаю настроение, — прошептал он ей в самое ухо, прихватив мочку зубами. — Так уж вышло, что, в отличие от некоторых, я в этом хорош. Он закрутил ее, поймал за талию и резко откинул назад. Она подалась, выгибаясь в его руках, и в следующий миг он рывком притянул ее к себе: грудь к груди, дыхание в дыхание. Их губы почти соприкоснулись, но он не поцеловал, лишь замер, позволяя ей почувствовать, как часто бьется его сердце, прямо у ее груди.        — Я, конечно, думал, что этот вечер уже выдался насыщенным, — произнес Клаус. — Но, похоже, и на сладкое кое-что осталось. Лилит не сразу поняла, о чем он. Пока взгляд не упал на фигуру, пробирающуюся сквозь толпу — Деймон. Его лицо светилось таким «ну что, сейчас я тебе вставлю мозги, если, конечно, они у тебя там еще остались», что она уже внутренне приготовилась. Но Никлаус сыграл на опережение: крутанул ее на месте, закинул руку на талию и повел прочь.       Они вышли на улицу, в прохладу, в тишину, в пространство, где музыка звучала глухо, будто через подушку. Воздух был свежий, с привкусом прудов и листвы. Где-то вдали стрекотали сверчки, а фонари выливали мягкий, едва янтарный свет. Среди диванов и расставленных столиков гости разговаривали вполголоса, кто-то смеялся, кто-то целовался, кто-то просто пил вино, делая вид, что не следит за каждым, кто проходит мимо.  Клаус опустился на диван, откинулся на спинку и, потянув Лилит за запястье, усадил ее к себе на колени.       — Удобно? — спросил он. Удобно — неподходящее слово. Она чувствовала себя прекрасно. Просто, черт возьми, фантастически. Ночь становилась теплее, чем ожидалось. Они пили шампанское из одного бокала. Клаус рассеянно водил пальцами по атласу ее платья, а Лилит задавала вопросы. Много, сбивчиво, вперемешку: про детство, нелепые привычки, про утренние ритуалы, про то, что любит и что бесит.       — Итак, — сказала Лилит. — Я знаю, что ты рисуешь. Есть ли что-нибудь еще, что тебе нравится делать?       — Ты мне нравишься, — спокойно отозвался он. Она резко втянула воздух. Щеки вспыхнули — румянец густой, как вино.       — Я не об этом и я серьезно, — пробормотала она, отворачиваясь.       — Я тоже, — усмехнулся он. — Вкус твоей кожи. Твоя шея под моими губами. Звук, который ты издаешь, когда теряешь самообладание. То, как ты вздрагиваешь от одного моего касания. Как я довожу тебя до…       — Никлаус, — перебила она.       — Что? — невинно изогнул бровь он. — Ты спросила, чем я люблю заниматься. Так вот, ты — мое любимое занятие. Она закатила глаза. Показательно. Но он заметил, как уголки ее губ дрогнули. И по тонкой линии на щеке понял, что она едва сдерживает смех. Кончики его пальцев застыли на атласе, будто прислушивались к ее дыханию, к напряжению под кожей. Затем он медленно провел ладонью по ее бедру, и греховный разрез платья предсказуемо поддался, расползаясь, обнажая ноги. Не отводя взгляда, он поднял другую руку, заправил прядь за ее ухо, а потом большим пальцем скользнул вниз по горлу.       — Закрой глаза, — прошептал он, и она послушалась. В этот момент он поцеловал ее щеки, подбородок, плавно переходя на шею. Язык провел влажную дорожку от ключицы до пульсирующей артерии на шее, заставив ее сжать пальцы на его пиджаке. Дюйм за дюймом он продолжал свои манипуляции, и в тот самый миг, когда его прикосновения довело ее до сладкого полуобморочного состояния, он впился зубами в ее кожу. Сильно. Почти так же сильно, как возбуждение, давящее на ее живот и заставляющее ядро пульсировать от потребности.  Его рука скользнула между ее ног, затаившись в той самой опасной близости. Клаус скользнул взглядом к старой отметине на ее шее — две бледные точки, едва заметные под легкой синевой, и этого показалось ему обидно мало. Слишком мягкий след. Слишком малый штрих на фоне того, что он чувствовал. Клыки вышли из десен неторопливо, с тем самым хищным удовольствием, с которым гурман смакует первое прикосновение ножа к спелому фрукту. Он провел ими по ее шее, но не вгрызаясь, а балуясь, испытывая, разогревая. Лилит сжала губы, не зная, чего боится больше — резкой вспышки боли или того, что она окажется сладкой до дрожи, опасно понравится и заставит хотеть большего. На миг все застыло, как перед бурей, а потом он медленно вонзил клыки в ее кожу.       — Да вы, ребята, просто отвратительно смотритесь, вы в курсе?  Лилит вздрогнула и повернула голову. На соседнем диване развалился Кол, закинув ногу на ногу и лениво вращая бокал.       — Что это еще за ерунда? Вы что там, под платьем, в прижималки начали играть или еще что-то новенькое изобрели? — протянул он, сощурившись. Лилит дернулась, пытаясь скинуть руку с бедра, но Клаус сжал сильнее, словно молча уведомил: «она остается там, где положено». Его взгляд скользнул выше, по открытому плечу, по линии шеи, задержался на свежих, сердито-красных отметинах, будто подпись на договоре о владении.       — Нам пора, — прошептал он ей на ухо, после чего без лишних прелюдий поднял ее с колен, и уверенным шагом направился к выходу.       — Да! Валите отсюда! — прокричал Кол им вдогонку. — Ваше исследование филейных частей друг друга не слишком приятно для глаз!

***

      Свет был приглушенным, мягким, словно ночь и сама тянулась за ними, не желая прощаться. Здесь не было ни масок, ни музыки, ни чужих взглядов — только они. Он не спешил развязать шнуры на ее платье, будто знал: это был финал, и он пытался отсрочить последний аккорд. Его дыхание задержалось на ее затылке, а пальцы медленно скользнули по обнаженной спине, вызывая рябь мурашек. Когда последнее крепление распустилось, и ткань раскрылась, он отступил на шаг.       — Готово, — сказал он. Лилит стояла неподвижно. Платье распахнуто, вечер окончен, но что-то внутри будто упиралось в грудную клетку, не давая сделать ни шага. То ли страх, то ли растерянность. А может, привычка тормозить себя в тот самый момент, когда надо было, наоборот, просто позволить себе чувствовать.  На щеке вдруг вспыхнул прощальный поцелуй, вслед за ним тихое пожелание спокойной ночи. Именно в этот момент ее и накрыло: она не хотела, чтобы он уходил.       — Никлаус, — тихо окликнула она, когда он уже был у двери. — Останься. Он засунул руки в карманы, томно выдохнул и уже почти сформулировал, что это — так себе идея. Потому что ее сегодня было слишком много. Потому что если она хотя бы еще раз вздохнет не так, как надо, или посмотрит на него с этим своим упрямо-растерянным выражением, он не выдержит. В нем уже клокотало все, что она в нем разожгла: голод, вожделение, собственничество. Но он не хотел быть тем, кто сорвется первым. Этот шаг должна была сделать она. Не под давлением момента, не в порыве эмоций, а осознанно, потому что действительно этого хочет.       — Я не умею признаваться, — начала Лилит, чуть тише, чем хотела. — Не умею говорить красиво, хотя перечитала кучу любовных романов. Там все звучит легко, а у меня только ком в горле.       — А ты и не должна, — проговорил он. — Я и без слов все вижу. По взгляду. По тому, как ты иногда не знаешь, куда деть руки, когда я рядом. Я это вижу, и мне этого более чем достаточно. Ну да, конечно, «достаточно». Внутренняя сущность его, волчья, уже успела завилять хвостом, язык вот-вот вывалится от умиления, а уши встали торчком, как антенны, ловя каждое слово. Вот он — великий и ужасный. Стоит, весь такой сдержанный, но по глазам видно: радуется, как пес, которому кинули мячик.       — Иногда, когда я смотрю на тебя, мне кажется, будто внутри меня слишком много всего. Эмоций, чувств, мыслей, и они мешают дышать, мешают думать, все внутри трещит по швам. Это тяжело. Даже страшно. Я давно не была такой… Распахнутой, живой, настоящей. Это новое, это непривычно, но, как ни странно, я не хочу это останавливать. Я не против. Пусть накрывает с головой. Но ты становишься моей слабостью, а я так долго училась быть сильной.       — Милая, — тихо вздохнул он, подходя ближе. — Быть слабой рядом с тем, кто стал твоей опорой — не слабость и не позор. Это не про капитуляцию. Это про доверие. Я — мужчина. Ты — моя девушка. Ты имеешь право выдохнуть. Не сломаться, а просто отдохнуть рядом со мной. Его ладонь скользнула бережно по ее щеке, будто прикасался к тому, что боялся потерять.       — Я отдаю себя тебе, — сказала Лилит. — Всю. Сердце тоже. Так что если разобьешь — я заберу твое.       — Как трогательно, — усмехнулся он, скользнув пальцем по ее подбородку. — Тогда я постараюсь не дать тебе повода. Даже если однажды проснешься рядом с чудовищем. Лилит посмотрела Клаусу в глаза. Его лицо было так близко, что дыхание касалось ее губ, а носы почти соприкасались. Он молчал, продолжая рассеянно рисовать успокаивающие, ни к чему не обязывающие узоры на ее щеке, как вдруг она поцеловала его. Быстро. Резко. А потом тут же отстранилась и снова посмотрела ему в глаза. Его кулаки были полны счастливых монеток, а сердце превратилось в музыкальный автомат, требующий очередную денежку. Он откинул голову назад и вздохнул с облегчением.       — Наконец-то, черт возьми, — произнес он. — Делай такое почаще. Начался обжигающий дождь, воздух становился предельно влажным, а градусники ломались. Свистели чайники, ревели паровые двигатели. Это такой поцелуй, когда все остальное в мире растворяется и больше не существует. Из Лилит вырвался вздох, когда Клаус легко подхватил ее одной рукой и усадил на край кухонного стола. Он накрыл ее шею чередой поцелуев, жарких и прерывистых, вкрапляя в них легкие укусы. Она откинула голову, прикрыла глаза и провела рукой по его шее, притягивая ближе.       — Ты мне нравишься. Он отстранился, медленно приподнял бровь и вгляделся в нее с тем выражением, которое обычно бывает у человека, внезапно услышавшего, что выиграл в лотерею, в которую даже не играл.       — Я влюблена в тебя, — прошептала Лилит.       — Да ну? — усмехнулся он. — Это что, международный день признаний? Или я просто сегодня особенно неотразим?       — Дурак, — улыбнулась она, прикрыв глаза, а потом обхватила его лицо ладонями. — Ты мне нравишься, Никлаус Майклсон. Она повторила это еще раз. И еще. С каждым разом фраза выходила из нее легче и легче, оставляя больное прошлое позади. Ее лицо засветилось. Будто само солнце вместе с луной и звездами обратились к ней со словами: «Пожалуйста, перестань сиять так ярко, а то нас совсем не видно». Но она их не слушала и продолжала сиять. Их губы сомкнулись, и весь мир снова исчез. Воздух сгустился, время сбилось с ритма. Где-то в космосе срывались с орбит кометы, взрывались звезды, осыпая все искрами. Руки с трепетом изучали ее изгибы, сантиметр за сантиметром. Каждый участок кожи сейчас казался важным. Как алкоголь в конце напряженной недели, как еда после нескольких дней голодовки. Где-то в этот момент его ладони остановились у нее на груди, не сминая их, но и этого оказалось достаточно, чтобы с губ сорвался сладкий звук.       — Лилит… Если ты снова так сладко застонешь, не думаю, что у меня хватит сил остановиться, — прошептал Никлаус.       — Я и не хочу, чтобы ты останавливался, — прошептала она в ответ, обвивая его шею. Какое-то время они просто молчали, вглядываясь друг в друга. Лилит опустила взгляд на его губы, и этого оказалось достаточно, чтобы в нем все внутри дернулось, как спусковой крючок. Его пальцы скользнули по краю ее нижнего белья, обводя каждое кружево, и именно в этот момент лунный свет скользнул из окна, выделяя на столе букет.        — От кого цветы? — спросил он, сжав ее бедро чуть крепче.       — Разве они не от тебя? — удивленно приподняла бровь она.       — Я не отправлял тебе цветы. Они оба кинули взгляд на букет в углу кухни, лунный свет освещал каждый лепесток геральдических лилий.