Девушка в красном

Человек, живущий долгое время во мраке, сияет ярче всех, но, чем ярче сияет его свет, тем мрачнее будут тени за его спиной.

Берсерк, «Kenpuu Denki Berserk»

      В Мистик Фоллс лил нескончаемый дождь, будто небо решило вылить на город все свои запасы воды за один день. Капли били по стеклу, оставляя прозрачные дорожки на запотевших окнах, а ветер яростно терзал рамы, будто намеревался вломиться внутрь. Послание с небес было вполне понятным: что-то должно произойти. Лилит сидела на последней парте, подпирая щеку кулаком и старательно изображала интерес к теме урока, которая звучала примерно как «бла-бла-бла» на фоне дождевого саундтрека. Школьный свет казался особенно тусклым в это время суток, а стрелки на часах двигались с издевательской неторопливостью. Внезапно телефон завибрировал под тетрадкой. Она тут же вытащила его и, не поднимая взгляда на учителя, разблокировала экран под партой: Никлаус: Если бы я дарил тебе цветы, это точно были бы не лилии.

Лилит: И почему же?

Никлаус: Тебе идут орхидеи.

Лилит: Орхидеи?!

Никлаус: Их корни такие же вредные, как ты. Единственные цветы, которые живут непонятно где — то ли в земле, то ли в воздухе. Но от своей вредности они могут расти и там, и там.

Три точки вспыхнули на экране, исчезли на секунду, затем вновь вернулись.

Никлаус: Для человека, которому всегда есть что сказать, ты подозрительно долго молчишь. И мне нравится думать, что это я лишил тебя дара речи.

Лилит: Я могу придумать другой способ, которым ты можешь лишить меня дара речи.

Три точки шокировано потанцевали на экране.

Никлаус: Что ж, теперь я потерял дар речи. Никлаус: Скучай по мне.

Лилит: Обычно люди

говорят «не скучай».

Никлаус: А я хочу, чтобы ты скучала.

Лилит: В таком случае

я не буду скучать.

Три точки агрессивно потопали на экране.

Никлаус: Ты такая милая. Никлаус: Клад просто. Никлаус: Закопать бы тебя. Никлаус: И, между прочим, тебе бы не помешало извиниться. Последствия могут быть… Неожиданными.

Три точки весело протанцевали на экране.

Лилит: Это вряд ли.

Никлаус: Совесть. Знакома с этим словом?

Лилит: Это что-то остренькое из вьетнамской кухни?

Никлаус: Тебе кто-нибудь говорил, что ты невыносимая?

Три точки победно сплясали на экране.

Лилит: Все, кого я знаю.

Никлаус: Продолжай делать вид, что без ума от меня.

Лилит: Что?

Никлаус: Ты высовываешь язык и смотришь на меня так, будто хочешь съесть. Это сложно не заметить.

Три точки возмущенно заплясали на экране, но их опередили три наглые точки.

Никлаус: Ты случайно не родилась в Техасе?

Лилит: Я родилась в Денвере…

Никлаус: Странно… Ты глотаешь окончания и быстро говоришь, словно тебя лично оскорбил английский словарь. Все ждал подходящего момента, чтобы это сказать.

Лилит: И кто сейчас

невыносим?

Никлаус: Мы с тобой) Пальцы стучали по экрану, складывая сообщение в реплику, достойную как минимум внутренних оваций. Лилит настолько увлеклась, что даже не услышала звонка и не заметила, как класс опустел. Ученики давно растворились в коридоре, а она все еще сидела, с упрямой сосредоточенностью вбивая по клавиатуре, пока на ее парту не шлепнулась сумка.       — Давай же, что ты ломаешься? — пробурчала Ребекка, облокотившись на парту.       — Я просто ненавижу вечеринки, — вздохнула она, откладывая телефон в сторону. — Это концентрат всего, от чего я устаю: громкая музыка, от которой хочется выцарапать себе барабанные перепонки, куча лиц, которые я и днем обхожу стороной, а тут они еще и пьяные, потные и особенно болтливые. Прости, но перспектива остаться дома, набрать ванну, включить сериал, где никто не орет мне в ухо под бит, звучит куда привлекательнее. В этот момент клетка с попугаями, стоявшая в углу класса, издала металлический скрежет.       — Да, Ваше Высочество!       — О, да! Отшлепай меня, хозяин!       — Я не твой хозяин, — рявкнул один попугай другому, зло клацнув клювом. — Свали! Один из них надулся, выпрямился, взъерошился и выдал взгляд, который можно было бы назвать высокомерным, если бы это не было птицей.       — Очевидно, наша учительница довольно активна в сексуальном плане… — рассмеялась Ребекка, щелкнув пальцами у Лилит перед носом. — Но вернемся к теме. Это не просто какая-то тусовка. Это прощальная вечеринка и я ее устраиваю. Так что ты обязана прийти.       — Ну да, конечно, а как же «Мисс Мистик Фоллс» на следующий день? — бросила та, а затем прищурилась. — Стоп, что значит прощальная? Ребекка на секунду застыла, затем медленно перевела взгляд куда-то в сторону доски, будто та, магическим образом, вот-вот подскажет ей, как отмотать назад последние пять секунд. Увы, не тот жанр.       — Ник должен был с тобой это обсудить. Я была уверена, что он уже… Ну, сказал… — замялась она, а потом все же выдохнула. — В общем, мы скоро уезжаем отсюда. В Новый Орлеан. Лаконично. Холодно. Без упаковки. Без бантика. Просто: мы уезжаем. Новость рухнула на нее, как сосулька с крыши — внезапно, нелепо и точно в темя.       — Только не говори ему, что я проболталась, — быстро добавила она, все еще глядя куда-то в сторону. — Я просто… Не хочу лишний раз выводить его из себя. С его терпением и так беда, а Кол ежедневно ставит перед собой цель проверить, где у него предел.       — Хорошо… Попугай вдруг встрепенулся и, будто комментируя ситуацию с прежним пафосом, произнес:       — В этом нет необходимости, Ваше Высочество. Мне было очень приятно служить вам!       — О, ну все, — усмехнулась Ребекка. — Это знак. Ты обязана пойти.       — Ладно. Но только если сделаешь ее в тематике попугаев, — пробормотала Лилит, натянув сумку на плечо. Выйдя из класса, они направились к столовой. Лилит сосредоточенно слушала Ребекку, стараясь вникнуть в каждую фразу, удержать внимание на словах, а не на том, что тихо шумело в глубине сознания. А шумело именно то, что она давно уже понимала: рано или поздно Майклсоны бы уехали. Ведь Мистик Фоллс — не самое живое место на планете. Здесь хорошо переждать бурю, затаиться, вжаться в стены и отлежаться до лучших времен. Но жить здесь долго? Нет. Слишком тихий и скучный город.       — Вечеринка в лесу будет? — поинтересовалась она, засовывая руки в карманы и скользнув взглядом по коридору.        — Да, будет море пива, костер, танцы и… — начала Ребекка, но не договорила, потому что в тот момент кто-то, намеренно или по тупости, поставил ей подножку. Она споткнулась, потеряла равновесие и рухнула вперед — прямо кому-то в грудь.       — Дико как-то, да? — протянул Адам, лежа на полу и глядя в потолок с выражением философа.       — Что дико?!       — Ну, если бы мы сейчас были голые, я бы, наверное, уже умер, — мечтательно выдал он, улыбаясь.       — Невероятно, — выдохнула Ребекка, одарив его взглядом, от которого увяли бы даже суккуленты. И нет, не потому что их не поливали.       — Ну да, это про меня, — поднялся Адам, отряхиваясь. — Интересно, в какой параллельной Вселенной я окажусь голым рядом с тобой и при этом выживу?       — Держи свой член при себе, — вдруг выдала Ребекка разворачиваясь и направляясь к столовой. Она схватила поднос с краю стойки и встала в очередь.       — Принцессе не подобает произносить слово «член»! — заорал он так, что его голос с радостью отпружинил от стен, пронесся по потолку, прокатился по подносам ближайших учеников и с размаху обнял всю столовую. — Особенно принцессе с таким голосом, который звучит так, будто ее выращивали в алмазной теплице под звуки арф специально для ведения аукционов Van Cleef & Arpels, а не для обсуждения мужских гениталий.       — Я говорила вещи похуже, чем «член»! — отрезала она, не снижая громкости, и в этот момент столкнулась взглядом с работником столовой — мужчина лет пятидесяти застыл с половником в руке, будто пытался ментально перемотать происходящее на десять секунд назад и убедить себя, что ослышался.       — Адам, — выдохнула Лилит, глядя, как тот провел рукой по черным, как крыло ворона волосам.       — Не говори этого. Я за все восемнадцать лет ни разу не проигрывал, но за пару месяцев потерпел фиаско. Это оскорбляет, — сказал он. — Никто не любит бедолагу Адама. Я только все отдаю, отдаю и отдаю и ничего в ответ не получаю. Мне нужна такая женщина, которая сумеет оценить все это, — произнес он, проводя рукой вдоль своего туловища вниз, и вниз, и вниз…       — Ты просто… — прикрыла глаза она, чтобы, не дай Бог, не отследить этот путь взглядом.       — Невероятный. Я знаю, — подмигнул он, сверкая зубами. — Птичка, где же твой ястреб?       — Ястреб? — переспросила она, чуть наклонив голову.       — Ты ходишь одна уже какую неделю. У меня появляется искреннее желание поймать тебя, посадить в клетку и любоваться, — проговорил он, шагнув ближе.       — Адам…       — Стоп, стоп, стоп! Не бросай мне вызов, птичка. Ты ведь знаешь, я их чертовски люблю. Особенно если они когтистые, вредные и смотрят так, будто собираются прикончить. Это прям мой фетиш. Лилит проследила, как Адам вошел в столовую и неторопливо направился к очереди. Разумеется, он не смог пройти мимо Ребекки, нарочно задел ее плечо, наклонился к самому уху и что-то прошептал. Та закатила глаза так высоко, что на мгновение показалось, что они могут и не вернуться обратно.       — Ты, — неожиданно появился Кол. — Выметайся отсюда. Вместе со мной, — добавил он, уже развернувшись. — Нам надо поговорить.       Четыре пролета. Пять. Возможно, уже восемь. Или все пятьдесят. Лилит сбилась со счета еще где-то на втором, но точно знала одно: когда они добрались до крыши, сил у нее больше не осталось. Влажный ветер закрутился вокруг них, цепляясь за одежду, трепля волосы. Дождь к тому моменту уже закончился, оставив после себя прохладу и запах мокрого асфальта.       — Иди сюда, — сказал Кол, взяв Лилит за руку и повел к самому краю крыши. Он первым опустился на бетон, свесив ноги. — Не волнуйся. Я тебя не столкну. А если вдруг умудришься упасть — поймаю. Ну, или хотя бы сделаю вид, что пытался. Обнадеживающе… Но все-таки она села рядом.       — Ну и когда? — спросил Кол, глядя вдаль. — Уже выбрала дату?       — Какую еще дату?             — Ну, месяц и число, когда ты наконец перестанешь вести себя как дурочка.       — A-a-a…— дошло до Лилит. — Не уверена, что такой день вообще существует в природе.       — Вот и я думаю, — кивнул Кол, прищурившись. — Хотя в глубине души у меня все же теплится подозрение, что ты умная. Просто временно отключила мозг. Бывает. Особенно у тех, кто решает вляпаться в мою семейку по собственной воле. Так что давай, объясни мне: с какого перепуга ты решила встречаться с моим братом? Нет, правда. Мне нужно быть уверенным, что он не влил тебе в вену какую-нибудь древнюю смесь или не начитал заклинание на влечение.       — Хм… Может, потому что я влюблена? — бросила она, глядя вперед.       — А ты уверена, что это влюбленность, а не клинический диагноз? С похожими симптомами, кстати: учащенное сердцебиение, искаженное восприятие реальности и полная неспособность принимать здравые решения. Лилит сразу метнула в него укоряющий взгляд, в котором без слов читалось предупреждение: сейчас проверим насколько быстро ты приземлишься с этой высоты.       — Ладно, допустим, ты здорова, — произнес Кол, глядя в небо с видом знатока, у которого за плечами пара веков наблюдений. — Тогда у меня остается другая теория. Это не влюбленность. Это называется «гормоны». Тут замешана биология и все такое. Это объясняется с научной точки зрения. Может быть, твои женские части организма сбились с курса, если говорить о науке.       — Женские части организма?! — возмутилась она.       — Мне называть эти анатомические термины как и полагается? — спросил он, ухмыльнувшись.       — Не надо.       — Твоя киска хочет секса, и это никак не связано с влюбленностью.       — Господи, Кол!       — Слушай, окей? — сказал он, повернувшись к ней вполоборота. — Ты вымотана. У тебя за плечами эмоциональная мясорубка, ты измотана морально, и, судя по твоему взгляду, еще и хронически не высыпаешься. Это классика. В такие периоды человеческий мозг цепляется за все, что хоть немного напоминает тепло, удовольствие или просто паузу от реальности. Ты хочешь выдохнуть. Расслабиться. Забраться в чужие руки и хотя бы на пару часов забыть, как тебя зовут. Это не влюбленность, Лилит. Это попытка хоть как-то справиться с тем, что у тебя случилось. Как же это все задолбало. До зубовного скрежета, до пульса в висках. Это бесконечное ощущение, будто все вокруг решили: у нее мозги размером с батарейку. Будто она не понимает, с кем имеет дело. Будто не знает, кто такой Клаус, кто такие Майклсоны, и вообще живет в мире розовых фильтров и наивных иллюзий. Ни одной поддержки, ни намека на то, что ей можно доверять хотя бы собственные чувства. Только сплошные предупреждения и взгляды, в которых читалось: «ты просто еще не поняла, что влипла».       — Заплачешь — полетишь с крыши, — заявил Кол, заметив, как в уголках ее глаз собралась тонкая влага, едва уловимый блеск, отраженный светом неба. Лилит тяжело выдохнула, отвернулась, быстро проморгалась, и снова посмотрела вперед.       — Зачем ты мне все это говоришь? — спросила она. — Это что, благородный порыв? Или тебе просто хочется досадить брату, пока я тут разрываюсь между здравым смыслом и… Своими чувствами?       — Возможность подпортить ему жизнь — всегда приятный бонус, — пожал плечами Кол. — Но это не вся причина. Я действительно думаю о тебе. Что-то вроде… Постой. А с чего это я вообще должен объяснять тебе, зачем и почему я что-то делаю? Я не думаю о тебе, не ломаю голову, не гадаю, вернешься ли ты через годик обратно к мосту! — фыркнул он, слишком резко, чтобы звучать правдоподобно. — Мне плевать, ясно? Считай, что тебе просто повезло. Пришел кто-то вроде личного ангела. Только без крыльев, без нимба и без сантиментов. Просто один циничный ублюдок, который предупреждает тебя, потому что видит, как ты собираешься зайти в клетку к хищнику, уверенная, что сможешь его погладить.       — А ты когда-нибудь влюблялся? — спросила Лилит, с интересом глядя на него. Кол не ответил сразу. Просто перевел взгляд куда-то в сторону, будто прокручивал список веков, чтобы убедиться, не упустил ли чего-то. Потом легко пожал плечами и сказал: нет.       — Совсем? Ни разу? — уточнила она, нахмурившись.       — Я умею флиртовать, преследовать, если уж совсем скучно. Иногда даже симпатия проскакивает, чисто для драматургии. Но почему не влюблялся, не любил? — переспросил Кол, усмехнувшись без особого веселья. — Потому что любовь — это красиво только в теории. На деле это самый изощренный способ поставить себя под чужой контроль. Видел слишком много историй, где за «люблю» следовали манипуляции, предательство, утраты. Так что… Спасибо, но нет.       — То есть я только что выслушала монолог о чувствах от человека, который даже на «чуть-чуть» никого не любил? — фыркнула Лилит, вскинув бровь. Он медленно повернул к ней голову, склонил ее набок и смерил взглядом, в котором читалось: «Ты правда сейчас решила ткнуть в это пальцем?» Он, между прочим, потратил свое личное, бесценное, вампирски-драгоценное время, чтобы всучить ей порцию здравого смысла.       — Это не ошибка, —  сказала она. — Хочешь знать, почему? Потому что он возрождает во мне то, что давно умерло. Не просто чувства. Не просто страсть. Живость. Остроту. Я рядом с ним, как будто наконец проснулась. Кол всмотрелся в нее. Долго, внимательно. И вдруг, неожиданно даже для самого себя, щелкнул ее по носу.       — Ну что ж, — выдохнул он. — Добро пожаловать в семью тогда. Мы тут по понедельникам вспоминаем старые обиды. Вторник и среда — святое. Это дни Никлауса, когда он выходит из себя. В четверг мы делаем вид, что ничего не произошло. В пятницу, как правило, воскресают враги. А в субботу… В субботу мы расходимся по комнатам, чтобы не видеть друг друга.       — А воскресенье? — спросила она, уже улыбаясь.       — День восстановления, — кивнул он. — Мы пьем вино, делаем вид, что умеем прощать, и стараемся не убить друг друга до понедельника. Семья, как-никак.       — Очаровательно. Они оба рассмеялись и уставились в небо, где закат окрасил облака в ржавое золото.

***

      Дверью хлопнули с такой дурью, что в холле дрогнули стены, будто сам особняк не был рад его возвращению. Ураган в человеческом обличии прошел внутрь, резко распахнул бар, вытащил бутылку виски и плеснул себе в стакан, щедро расплескав по мраморному полу. Он сжал стакан, мысленно уже метнув его в стену. По странному совпадению, был вторник — день, когда по семейному графику он обычно выходил из себя…       — Мне знаком этот взгляд, — спокойно произнес голос сзади. Элайджа стоял у книжного шкафа, спиной к окну, и наблюдал за тем, как брат мерил комнату шагами.       — Ты злишься. Я понимаю, — продолжил он сдержанно. — Новый Орлеан оказался не тем, чем ты его помнил. Марсель не только жив, он правит городом так, как ты, возможно, мечтал. А теперь ты наблюдаешь это со стороны. Клаус шумно выдохнул, отпил из стакана и прошелся вдоль стеллажа. Он опустился к нижней полке и начал отодвигать книги одну за другой, проверяя корешки, щупая углы. Вот же дерьмо. Прятать кинжалы между «Дон Кихотом» и греческой мифологией была плохой идеей…       — Не трать время, — спокойно произнес Элайджа. — Кинжалов там нет. Он буркнул что-то, отдаленно похожее на проклятие, и хлопнул ладонью по стопке книг, подняв в воздух столетнюю пыль. Однако останавливаться не собирался. Он перешел к соседней секции.       — Новый Орлеан был моим. Я строил этот город, улица за улицей, на костях и крови… — сжал очередную книгу он, кожа затрещала в пальцах. Через секунду фолиант полетел через комнату и ударился о стену. — Я думал, он умер. Мы все его оплакали. А теперь он объявил мне, что здесь для меня нет места. Что он не только не хочет меня видеть — он меня ненавидит. Меня! — зарычал Клаус. — Он считает, что я забрал у него все: детство, свободу, любовь Ребекки. Что я использовал силу, когда он ждал понимания. Что я манипулировал, когда мог просто выслушать. Что мы его бросили, когда были уверены, что он мертв. Но он забыл, кто вытащил его из грязи. Кто дал ему имя, дал дом, дал силу. Он был одним из нас, а теперь он отрекается от всего: от нас, от меня. И после всего этого он смеет называть себя королем? В моем городе?! Он снова склонился к полке, рванул за очередной том, но в этот момент рядом появилась рука. Элайджа аккуратно перехватил книгу и вернул ее на место.       — Ты не найдешь здесь ни одного кинжала. Я перенес их, — солгал он, и тот тут же вскинул брови, метнув на него взгляд, полный красноречивого недоверия. — Возможно, ты тратишь свою ярость не туда. Бывает полезно направить энергию в нечто конструктивное. Например… Навестить свою девушку. Клаус отреагировал, как ужаленный. Лицо дернулось, взгляд метнулся в сторону, а пальцы сжались на стакане так, что стекло хрустнуло. Он хотел ее увидеть до безумия, до ломки, как зависимый хочет дозу. Но не мог. Не в таком состоянии. Один раз он уже приходил к ней, скомканный злостью. Тогда все закончилось словесной перепалкой и тем, что между ними встала Кэролайн. Та самая, которую он пригласил на бал — не из интереса, а назло.       — Мы покидаем Мистик Фоллс в ближайшие два дня. Она в курсе? — продолжал давить Элайджа. — На удивление, — продолжил он, — Но впервые за долгое время мы все хотим поехать в одно и тоже место, и не потому что ты этого хочешь, а потому что Новый Орлеан… Пожалуй, единственное место на этой грешной земле, где у нас еще остались хоть какие-то корни. Или хотя бы приятные воспоминания, не запачканные кровью по горло. Это, впрочем, не помогло. Он лишь похлопал ушами, и снова уставился на книжный стеллаж.       — И знаешь, — невозмутимо добавил Элайджа. — Не удивлюсь, если Кол уже ей все разболтал. Ты же знаешь его. У него язык, как турбонагнетатель.       — Черт бы его побрал! Элайджа проводил его взглядом, выдохнул с едва заметным облегчением и только потом позволил себе посмотреть в сторону полки, где хранились кинжалы. 

***

      Мотор загудел, как раненое животное, а фары полоснули по обнаженным деревьям. Путь был коротким. Настолько, что он даже не заметил, как оказался у ее дома. Вывернув руль, он замер. Сидел, уставившись вперед, сквозь лобовое стекло, затянутое морозным налетом. Клаус попытался перевести дух, но все внутри гудело, как запущенный генератор. И чем больше он пытался успокоиться, тем сильнее сжимались пальцы на руле. В итоге он вышел из машины и встал напротив дома, который жил своей жизнью. Через закрытые окна отчетливо было слышно клацанье когтей по полу, а потом довольное рычание. Видимо, собака грызла одну из своих игрушек.  Он подошел к двери. Взялся за ручку. Проверил. Не заперто. Конечно. Ее безрассудная вера в безопасность сводила с ума. Никлаус прошел по прихожей, зная где скрипела каждая половица. Лилит стояла к нему спиной на кухне. Вода текла в стакан до тех пор, пока он не сомкнул руку на ее горле, перекрыв воздух и заставив ее выронить стакан. Пальцы обхватили его руку, пытаясь разжать хватку на шее. На долю секунды он почти ощутил, как в ней вспыхивает знакомая реакция — тот алый свет, с которым он сталкивался раньше. Но она остановилась. Секунда. Другая. Угол его губ дернулся, выдав самодовольную улыбку. Она его узнала. Клаус повернул ее к себе и жадно прижался губами к ее губам. Поцелуй был необузданным, жадным, свирепым, как у голодного зверя. Будто он не целовался сто лет. Будто именно сейчас впервые понял, что такое целоваться.       — Скучала? — промурлыкал он, убирая руку с ее шеи.       — Ты рехнулся? — прохрипела она, потирая шею. — Я буквально уже видела белый свет. И не тот, что от потолочной лампы.       — Не драматизируй, милая. Твоя жизнь была в надежных руках, — ухмыльнулся Никлаус. — Кстати, считай это уроком: двери надо запирать.       — А смысл? За мной по пятам ходят твои гибриды. Даже утренний кофе под присмотром. Он изобразил невинный взгляд, настолько неубедительный, что мог бы быть выставлен в музее.       — Это исключительно ради твоей безопасности и моего душевного спокойствия, — произнес он, теребя край ее кофты. — Вот это я хочу снять с тебя через голову, — прошептал Клаус, позволяя пальцам скользнуть по ткани. — А вот это — через ноги, — его рука опустилась к резинке ее штанов. — Хочу, чтобы твоя кожа вспыхнула от моего прикосновения. Хочу, чтобы каждая секунда твоей жизни принадлежала мне. Каждое движение. Каждый вдох. Каждый дюйм твоего тела. Все. Мое. И Лилит умерла в тот же миг. Все. Она уже труп на полу. Лишь бешено колотящиеся сердце оставалось в груди. Клаус подхватил ее на руки, подошел к дивану, опустился и усадил ее к себе на колени. Он поцеловал ее в висок неожиданно нежно, как будто до этого не душил.       — У нас еще будет время для приятного, — пробормотал он. — Но сначала… Мне нужно тебе кое-что рассказать. Лилит подозрительно прислушалась к своим чувствам. Ее голова легла ему на плечо, а он в это время водил пальцами по ее руке, рисуя то линии, то загогулины. Может, Кол был прав. А может, нет. Кто теперь разберет? Возможно, все и правда началось с желания забыться. Залезть под чужую кожу, чтобы спастись от собственной. Уйти от тоски, от пустоты, от себя. Но если это и был побег, то она убежала слишком далеко. Потому что теперь все проросло не просто глубоко, а с корнями. Она была влюблена. В эти прикосновения. В то, как он смотрел на нее. В его тяжелый, неподатливый характер, но чертовски интересный. В то, как он вспыхивал, как зверь, а потом вдруг превращался в подобие Ватсона: милого, почти пушистого. Она была определенно влюблена. И в этом не было никакого сбоя в системе, ни ошибки, ни глюка. Просто факт, с которым уже не поспоришь.       — Все началось в начале 1700-х, — заговорил Никлаус. — Мы с Элайджей и Ребеккой снова убегали от Майкла, пока в какой-то момент не осели в Новом Орлеане. Город был еще молодой, но мы принялись его осваивать: улица за улицей, сделка за сделкой. Он рос под нашими руками, и чем больше рос, тем больше казался нашим. Именно тогда он впервые увидел его — мальчишку с порванной рубашкой. Тот был рабом, но Клаус не прошел мимо: в этом десятилетнем взгляде был тот же огонь, что жил в нем самом. Он спас его и назвал Марселиусом — в честь римского полководца. Забрал. Воспитал. Научил читать, драться, уважать силу и презирать слабость. Конечно, в рассказе многое было приглушено. Жестокость — не упоминалась. Сделки, заключенные на крови — опущены. На тему Ребекки и Марселя он бросил коротко: Марсель ей не пара.        — Впервые за сотни лет я подумал, что могу кого-то называть сыном. Это был… Странный покой. Даже пугающий. Но я был счастлив. До тех пор, пока все, разумеется, не пошло к черту, — проговорил он, и пальцы на ее коже замерли. — Мой отец нас нашел. Сжег все до тла. Дом. Надежды. Марселя. Мы были уверены, что он мертв и тогда я поклялся: больше ни к какому месту не привяжусь, ни один город не станет для меня домом. Подушечки его пальцев снова пришли в движение. Легко, почти рассеянно, они продолжили свой путь по ее коже, вырисовывая тонкие, бесконечные узоры.       — Но Марсель выжил и вместо того чтобы найти нас, свою семью… Он просто забрал мой город. Присвоил все. Даже стены моего дома, которые я лично возводил.       — Понятно… И теперь ты хочешь вернуть свой город? — спросила она.       — Да, — ответил он без малейшего колебания. Его ладонь мягко легла ей на подбородок, поднимая лицо, заставляя взглянуть прямо на него. И вот он, момент. Либо он сейчас предложит ей поехать с ним. Либо она останется здесь, а их любовь превратится в звонки и редкие встречи.       — Лилит, ты поедешь со мной?       — Поеду, — ответила она сразу. У него даже не было шанса затаить дыхание или ощутить напряжение в груди — она выстрелила этим «поеду» быстрее, чем он успел напрячься.       — Вот так сразу? Даже уговаривать не придется? — произнес он, и на лбу тут же проступила складка.       — Если бы ты не спросил, я бы все равно поехала, — произнесла она быстро, не давая ни секунды на сомнение. — Нашла бы жилье, устроилась как-нибудь. Или ты правда думал, что я выберу отношения на расстоянии? Любовь по звонкам, по экранам, по стикерам с сердечками — нет уж, спасибо. И потом… Я бы все равно уехала из Мистик Фоллс. Будь то через полгода или сейчас. Так какая, в сущности, разница? Кажется, он в это поверил, потому что в уголках его губ наконец дрогнула тень улыбки. Взгляд скользнул ниже, остановился на шее, на тонкой коже, под которой пульсировала вена.       — Хочешь знать, что произойдет сейчас? — спросил он.       — Если ты вдруг решил укусить меня — сразу предупреждаю: я не даю согласия. Я тебе не донор и уж точно не вечерняя закуска, — отрезала Лилит.       — Когда ты так чертовски упряма, я испытываю искушение сделать это.       — Сделать что? — она не отпрянула, когда он наклонился ближе, провел носом по ее шее, коснулся кожи губами.       — Плохие вещи, милая, — произнес он и в тот же миг повалил ее на диван, прижав к себе. Его ладонь скользнула под ее кофту, грудь дернулась вверх, и в следующий момент в шею ударила боль: острая, пробивающаяся сквозь кожу, будто кто-то оголил нерв и дотронулся до него током. Пульсации разлетелись по телу, пронзая позвоночник, и она выругалась сквозь зубы. Не от ужаса, а от этого странного, завораживающего чувства, когда боль и удовольствие сплетаются так тесно, что уже непонятно, где одно заканчивается, а другое начинается. Ее руки тоже не остались в стороне. Она скользнула под его кофту, и подушечками пальцев медленно провела по коже, чувствуя, как под ее прикосновением напряглась каждая мышца его тела. Он резко отстранился, и она посмотрела на него. Глаза были прикрыты, веки подрагивали, на лице застыло выражение, которое не нуждалось в расшифровке. Наслаждение. И вдруг ей стало любопытно: а что, если вонзить клыки в ответ? В его шею, прямо туда, где бьется пульс. Неужели она тоже ощутит нечто подобное? Тот же электрический взрыв, то же затуманенное блаженство? Пока это оставалось теорией… Пальцы потянулись к его волосам, заплелись в русые кудри и дернули вниз. Их губы снова встретились. Поцелуй был мягким до тех пор, пока ее зубы не сомкнулись на его нижней губе. Вкус крови вспыхнул на языке: теплый, металлический, яркий. Она втянула его, пробуя, вбирая, и почти сразу ощутила, как в шее вспыхнуло приятное тепло. Медленный, пощипывающий зуд расходился по коже, и рана начала затягиваться. Клаус издал низкий срывающийся звук нечто среднее между рычанием и приглушенным стоном, а затем внезапно отстранился. Лилит повернула голову медленно, как в замедленной съемке. Руки остались в воздухе, пальцы все еще сжаты в пустоту, там, где только что были его волосы.        — Знаешь, я вот тут подумал… — начал Никлаус. — Все как-то подозрительно легко у тебя выходит, не находишь? Я срывался, метался, носился за тобой, как последний идиот, а ты с благородным спокойствием игнорировала собственные чувства. Так что… Если ты действительно хочешь продолжения — придется попросить. Вежливо.       — Ты что, обкурился по дороге до Мистик Фоллс? — изумилась она. — Что значит «вежливо»?       — Добавь «пожалуйста»… Или упади на колени. Подойдет и то, и другое. Очень рекомендую совместить — эффект будет незабываемый.       — А как насчет ни того, ни другого? — парировала Лилит, скрестив руки. Он пожал плечами. И, о боже, он действительно собирался уйти. Оставить ее вот так, в состоянии расплавленного металла и разгоряченной кожи.       — Какой же ты… Надеюсь, что тебе на голову упадет что-нибудь очень весомое, чтобы не было шансов на твое спасение! — прорычала она.       — Обожаю, когда ты злишься, — расхохотался он через плечо, прежде чем захлопнуть за собой дверь.       Пришлось принять холодный душ, чтобы смыть с себя жар его прикосновений. Затем была отправлена пара сообщений: едких, точных, в самое эго. Адресат тот, кто оказался пиздецки злопамятным. Накинув худи, Лилит вышла на крыльцо. Она облокотилась на перила и молча наблюдала, как ветер поднимал и закручивал листья. Секунда, и небо рвануло. Гром прокатился вдали, а дождь обрушился внезапно.       — Дождь. Обожаю осенний дождь, — с наслаждением проговорила Майя, вытягивая ладони под капли. — Именно тогда мы с тобой и познакомились. Помнишь? Ливень лил стеной. Я толкала машину, заглохшую посреди пустой трассы и вдруг — вы с папой проезжаете мимо на джипе.       — Точно, — выдохнула Лилит, позволив воспоминанию всплыть. — Ты тогда вся была в грязи. У тебя даже на лбу была полоска масла, как у механика.       — А ты еще с таким лицом подошла… Словно решала, спасать меня или нет, — рассмеялась звонко она. — А твой папа не раздумывал ни секунды. Посадил меня в машину, включил обогрев, и даже плед из багажника достал. С оленями. Ужасный.       — Он его обожал, — усмехнулась Лилит.       — А потом он еще напек блинчиков. Тонких, золотистых, как солнце. С начинкой из груши и корицы, — продолжила Майя. — Я до сих пор уверена, что это были лучшие блинчики на планете, — прикрыла глаза она. — А потом мы нашли тот древний проигрыватель с царапинами… И пошло-поехало: Queen, полупустая банка варенья, танцы с половником. Ты тогда отплясывала на табурете, как будто сцена Madison Square Garden ждала только тебя. Я смотрела на все это и думала: «Вот она, моя будущая лучшая подруга. С приветом, но настоящая». Лилит усмехнулась, и на этот раз легко. Без боли, без узелка в горле, без той привычной комковатой горечи, что обычно поднималась при каждом воспоминании о нем. Ей вдруг стало ясно: впервые за долгое время она говорит о папе… Не с тоской.       — Лилит, — позвала Майя, мягко, но отчетливо. — Я была счастлива наблюдать за тем, как ты возвращаешься к жизни. Улыбка слетела с лица, как если бы кто-то сдернул скатерть с накрытого стола.       — Отпусти меня.       — Нет, — сказала Лилит, качая головой. — Нет. Нет!       — Я должна уйти. У тебя вот-вот начнется новая глава, и для меня в ней уже нет места.       — Глупая… Конечно есть, — возразила Лилит, шагнув к ней. — Как будто я вообще когда-то хотела писать ее без тебя. Она попыталась схватить ее за руки, но пальцы прошли сквозь нее.       — Посмотри на меня, — попросила Майя. — Впереди тебя ждет насыщенная жизнь. Не без трудностей, конечно… Но ты идешь на правильном пути, — прошептала она. — Вспоминай меня, когда прольется первый дождь в ноябре. Вспоминай, когда распустятся ландыши. Вспоминай, когда взойдет летний закат над озером. Я всегда буду рядом. Просто в других вещах.       — Майя, нет…       — Я люблю тебя, — прошептала та, исчезая. Минут тридцать Лилит не шевелилась, глядя в ту точку, где только что стояла ее подруга. Потом сорвалась с места, бегала по дому, звала ее, выкрикивала имя до хрипоты, словно голос мог вернуть невозвратимое. Когда и это иссякло, тело само понесло ее наружу. Она шаркала по мокрой траве, не глядя под ноги. Дождь струился по лицу, по щекам, стекал за воротник, но она не замечала этого.       — Расскажи мне, какого черта ты в час ночи стоишь под дождем, — прорычал голос из темноты. — Что, снова хочешь укол в задницу? Неужели настолько понравилось? Он был здесь. Лилит обернулась, и на секунду ей показалось, что с нее сорвали всю защиту: одежду, маски, броню. Она стояла перед ним будто обнаженная.       — Эй. Ты меня слышишь? — процедил он, но в ответ — ничего. Тогда Клаус схватил ее за плечи и резко встряхнул, надеясь, что это хотя бы немного взбодрит ее, заставит вернуть связь с реальностью. Но вместо слов, она просто начала плакать. Дождь скрывал ее слезы, но звук ее сдержанных всхлипываний не мог ускользнуть от его слуха. Он слышал все и это сжало его сердце. Тут же он притянул ее к себе, обнимая крепко.       — Моя Майя ушла… Слова вышли вместе с болью, будто рванули из самых легких, обжигая горло.       — Все хорошо, — сказал он, не ослабляя хватки. — С тобой все будет хорошо.       — Я хочу домой, — выдохнула она. Он поднял ее на руки и понес в сторону дома. Она уткнулась носом в его шею, глубоко вдохнула запах, и, вдруг почувствовала удивительное спокойствие. «Я не должна себя чувствовать хорошо. Я могу чувствовать себя хорошо, потому что этого бы хотела Майя. Потому что я должна жить дальше», — шептала Лилит в мыслях.

***

      Майклсоны, как ни странно, отложили свой переезд. Это, можно сказать, заслуживало уважения. Они не торопились, не пытались давить, не подгоняли, просто ждали. А тем временем Лилит почти не покидала дом Майи. Она часами сидела с ее семьей, наблюдая, как младшие братья с трогательной неуклюжестью кормили Ватсона с ладоней, спорили, кому достанется честь выгулять его. Щенок стал для них утешением после утраты сестры. Даже мать Майи, сдержанная до стиснутых челюстей, теперь гладила Ватсона так, будто трогала волосы дочери, и порой, не глядя, шептала: «Ты ведь все еще с нами, правда?» Лилит видела это, и с каждым днем все острее понимала: она должна оставить его здесь. Сердце цеплялось за него до хруста, но отрывать его от этой семьи было бы эгоизмом. Он был нужен им куда больше, чем ей, пусть и стал для нее уже родным. Вечерами она уходила на кладбище. Садилась у могилы, не приносила цветов и не молилась. Просто сидела рядом и иногда разговаривала. Спокойно, по-дружески, будто та все еще слышит. Рассказывала про день, про братьев, про Ватсона. Иногда молчала, иногда смеялась. Иногда злилась. Но в один из таких вечеров она подняла голову к небу. Там, среди сотен огоньков, одна звезда сияла особенно ярко.       — Я не знаю, слышишь ли ты меня, но это неважно. Я все равно скажу. Ты — лучшее, что со мной случилось, — произнесла Лилит, глядя на самую яркую звезду. — Мое сердце разбито, да, но это не значит, что я сдалась. Я буду жить дальше. За себя и за тебя. И если где-то есть другой мир… Будь уверена, я найду тебя. Она прикрыла глаза, почувствовав, как слезы затопляют ее, но уже не с болью, а с благодарностью. Она не хотела прощаться, но понимала: это прощание нужно было, чтобы двигаться вперед. Вернувшись домой, она на мгновение замерла в прихожей. Подстилка для собаки исчезла. Поводок, раньше болтавшийся на крючке у двери, снят. Дом стал другим. Тише. Глубже. Почти незнакомым. Она не успела раствориться в этом, как за спиной внезапно прозвучал звонок в дверь.       — Тебе что-нибудь нужно? — спросил Никлаус, оглядев ее беглым взглядом. Она пожала плечами и прислонилась к дверному косяку. Аппетита не было уже много дней, но сейчас что-то изменилось. В животе заурчало, как у нормального человека и впервые за долгое время захотелось не просто еды, хотелось утешения, горячего, сладкого, как в детстве.       — Блинчиков, — произнесла она. Он приподнял бровь не от недоумения, а от явного удивления. Он ждал чего угодно: предложения рвануть за город, сбежать к озеру, залезть на крышу старого театра. Что-то импульсивное, странное, в ее духе. Но вместо этого — блинчики?       — С мороженым и кремом шантильи, — добавила она поспешно.       — Хорошо. Будут тебе блинчики, — отозвался он.       — И крем? — уточнила Лилит.       — Да, — ответил он, уже проходя в сторону кухни.       — А мороженое?       — Да.       — И секс? Он усмехнулся, едва не сказав «да». И все же это было хорошим знаком. Она снова шутила. Снова говорила как прежде.       — Хорошая попытка. Но нет, — сказал он, отчего она закатила глаза к потолку. — Посади свою очаровательную задницу, и я приготовлю тебе твои блинчики.       — Хорошо. Давай посмотрим, на что ты способен, — сказала Лилит, придвинув стул поближе к кухне.       — Ты заняла место в первом ряду. Будет большое шоу. Возможно, стоит взять блокнот и карандаш, — сказал он, разбивая яйца в глубокую миску.       — Чтобы написать рецензию на подгоревшие яйца?       — Ты пожалеешь об этих словах через несколько минут, — отрезал он, выудив из ящика деревянную лопатку. — Вот увидишь. Лилит залилась смехом в тот самый момент, когда Клаус повернулся к сковородке и обнаружил на ней обуглившийся блин. Он выругался себе под нос и убавил огонь, который она повысила магией.       — Говорил же себе, не влюбляйся в ведьм. Ни чем хорошим это не закончится, — пробормотал он. Аромат еды разошелся по дому. Лилит устроилась за столом и, набросилась на блинчики, как человек, который наконец вспомнил, что жив. С мороженым и кремом, как она просила. Тесто таяло во рту, сладость обволакивала язык, а мороженое растекалось по небу.       — Сколько языков ты знаешь? — спросила она, между двумя укусами.       — Свободно говорю на испанском, французском и норвежском, — ответил он.       — Скажи что-нибудь по-норвежски.       — Нет, это прозвучит слишком сексуально, а у тебя и так выдержки, как кот наплакал, — усмехнулся он.       — Ну пожалуйста, Никлаус, — произнесла она, и он удивленно взглянул на нее. — Да, ты не ослышался. Я действительно сказала «пожалуйста».       — Что ж. Du djor meg gal (Ты сводишь меня с ума).       — Еще! — прошептала она, и кончик языка скользнул по губам, и он тут же поймал это движение взглядом.       — Du er alt jeg vil ha (Ты все, что я хочу), — сказал Клаус.       — И чего ты мне тут наговорил? — спросила Лилит.       — Что Клара у Карла украла кораллы, — ответил он.       — Так я и поверила, — пробурчала Лилит, нахмурившись, а Клаус в ответ залился смехом.  Однако смех стих, и в его взгляде что-то изменилось. Он медленно поднял руку, заправив выбившуюся прядь за ее ухо.       — Я в порядке.       — Да ладно, ты даже ни разу не упрямилась за последние пару часов. Я начинаю волноваться, — подметил он, прищурившись.       — Пожалуй, я действительно буду в порядке, если ты останешься сегодня, — ответила Лилит. — Я хочу, чтобы ты просто обнял меня. Крепко. И не отпускал до самого утра.       — И эту ночь. И каждую, что будет дальше, — прошептал он, подхватывая ее на руки. — Всегда.

***

      Это происходило не в первый раз — и, вероятно, не в последний. Но когда отец заставил ее открыть рот и провел по губам мылом, чтобы «промыть», она не знала, что было хуже: обожженная, покрытая волдырями рана или химический привкус, который потом не исчезал часами.       — Неблагодарное отродье, — выдохнул отец. — Надеюсь, после этого ты выучишь урок.       — Я больше не буду говорить о маме, — прошептала Лилит.       — И почему же?       — Потому что мама тебя предала, — произнесла она, не до конца осознавая смысл этих слов. Она не понимала, как можно так любить человека при жизни и так ненавидеть его после смерти.       — Хорошо, — процедил он с торжеством. — Чтобы ты это точно запомнила… Ты проведешь здесь ночь. Он ушел. Дверь подвала захлопнулась с лязгом, окончательно отсекая свет. Она хорошо помнила, как невыносимо жгли слезы в этот день. Как не хватало рук, чтобы их вытереть. Как горечь топила сердце… Где-то за спиной пискнула крыса. Лилит вздрогнула, закричала и начала судорожно отмахиваться в темноте. Глаза резко распахнулись, а руки повисли в воздухе. Образ подвала исчез, сменившись хмурым зелено-голубым взглядом, устремленным прямо в ее лицо. Ох… Он стал свидетелем ее кошмара. Ее слабости. Что может быть унизительнее, чем позволить кому-то увидеть, насколько ты сломан? По щеке, прижатой к подушке, скатилась слеза. Прекрасно. Теперь он еще и видел, как она снова плачет. Следующий шаг — храп. Или истеричное бормотание на латыни. Вот тогда он точно сбежит.  Неожиданно она почувствовала теплое дыхание на своих пальцах. Опустив взгляд, увидела, как он осторожно прижался губами к ее рукам.       — Что ты делаешь? — спросила она.       — Возвращаю тебя.       — Возвращаешь меня откуда? — переспросила она.       — От того, кто только что пытался забрать тебя у меня, — пояснил он, оставляя еще один поцелуй на ее руках, а затем прижал ее к себе, укутывая теплом своего тела. — Засыпай. Помнишь, я обещал убрать каждого, кто помешает тебе дышать? Это касается и монстра из твоих кошмаров, Лилит. Я буду защищать тебя. Даже там. Она издала неразборчивый звук, и сон окончательно увлек ее за собой. Он защитит ее от монстра. Даже во сне. Но как он узнал, что это был именно монстр? Она ведь… Никогда не рассказывала. Так ведь?

***

      Полдень, судя по свету, давно наступил, но комната все еще дремала. Воздух был теплым, затяжным, как одеяло, которое не хотелось скидывать. Потянувшись, она сморщилась: тело ныло, будто ее всю ночь кто-то таскал по камням. Лилит с трудом разлепила глаза и сразу почувствовала движение у самой головы. Пальцы ловко разделили пряди на три части и начали чередовать их между собой, аккуратно перебрасывая одну поверх другой. Никлаус все еще был рядом. И этот мужчина, первородный гибрид, чье имя могли бы писать на предупреждающих табличках, сейчас… Заплетал ей косички. Косички? Иисус...       — Проснулась, наконец, — проговорил Никлаус. Его пальцы оторвались от ее волос, скользнули к плечу, затем вдоль ключицы и замерли ровно под грудью. — Еще болит? — спросил он и, одним движением перевернул ее на спину, нависая над ней. Он выглядел так, что любой Бог скульптуры бросил бы молоток от зависти: волосы растрепанны, щетина на подбородке придавала дерзости, а затуманенный взгляд зелено-голубых глаз завершал образ. Он потянулся к пуговицам ее ночной рубашки, расстегивая одну за другой, не отводя взгляда от ее лица. И прежде чем она успела понять, что он делает, ткань уже была сдернута и полетела в конец комнаты. Лилит инстинктивно прикрыла грудь руками — не от смущения, а от неожиданности. Но не тут-то было. Клаус перехватил ее запястья и развел их в стороны.       — Он что, до сих пор болит? Этот шрам? — спросил он. И только тогда она поняла, что он смотрит вовсе не на нее. Не на, прости Господи, ее обнаженную грудь, а на то, что было ниже — на шрам.  Длинный.  Блеклый.  Выпуклый. Лилит замерла. Тело, только начавшее прогреваться от его прикосновений, будто окатило ледяной волной. Сейчас начнется допрос, а она только-только проснулась. Хоть бы чашку кофе для приличия дали.       — Посмотри на меня, — сказал Клаус. Она подняла глаза, и он стянул с себя футболку через голову, бросив ее рядом.       — Теперь опусти глаза. Она сделала это. Сначала взгляд зацепился за кожу на шее, затем медленно соскользнул по ключице к плечу — там, где знакомая татуировка четко выделялась на фоне кожи. Но ниже… Ниже были шрамы. Одни — розоватые, другие — побелевшие. Длинные и короткие. Глубокие и едва заметные. В ту ночь в Бостоне она не заметила их. Клаус взял ее за руку и провел ее пальцами по своей груди: один шрам, второй, третий. Спрашивать не нужно было. Она уже знала. Эти следы оставил тот, кого не изгладишь ни временем, ни кровью. Его отец.       — Жизнь чертовски несправедлива, — проговорил он, пока его пальцы с болезненной точностью скользнули по шраму под ее грудью. — Она пытается раздавить тебя каблуком и при этом требует, чтобы ты еще и улыбалась. Но ты не можешь позволить этой суке победить. Надо заставить ее танцевать под свою дудку.       — Как ты узнал? — выдохнула Лилит. — Я же ничего тебе не говорила.       — Ты болтаешь во сне, — отозвался он. — Скажу откровенно: местами — утомительно. Но, к счастью, не на латыни.       — Ох, — только и смогла выдавить она. Несколько долгих секунд. Достаточно, чтобы осознать: все. Увернуться от этого разговора не получится.       — Этот шрам… — начала Лилит. — Его оставил мой отец. Биологический. Так он наказывал меня за эмоции, которые ему не нравились. За то, что я была слишком чувствительной. Слишком живой, — произнесла она, сглотнув. — Этот шрам и кошмары меня давно не трогали. Все затихло. Я думала, что справилась, а потом умерли мои приемные родители. Потом Майя. Потом все остальное: комом, кашей, катком. И вот оно. Кошмары вернулись. А этот шрам… Он снова болит. Иногда. Тишина, повисшая между ними, убила тысячу невинных секунд, и, когда он наконец решился заговорить, его голос был еле слышен, как будто он до сих пор не мог поверить в то, что она только что ему сказала.       — Ты можешь плакать. Сколько угодно. Где угодно. Можешь кричать, смеяться, разбивать посуду, даже бросаться в меня чем угодно. Мне все равно, — произнес Клаус. — Но то, чего я больше не хочу видеть — это как ты прячешь свои эмоции. А потом его губы накрыли татуировку. Je voulais juste briller. (Я просто хотела сиять). Он целовал каждую букву. Не спеша. Будто стирал с ее кожи память о боли, о страхе, о том, каково это — чувствовать себя ничтожной.       — Что означают твои татуировки? — спросила Лилит, взгляд ее задержался на рисунке пера с птицами на его плече.       — Эта — о свободе, — ответил он, все еще не отрываясь от ее кожи. — У древних индейских племен перо означало перерождение.       — А треугольник? Он оторвался от нее, и на его лице промелькнула ухмылка.       — Ты, я смотрю, все уже успела разглядеть, — приподнял бровь Никлаус. — Каждый угол — это прошлое, настоящее и будущее. А сам треугольник — вечность. Такой вот скромный философский концепт, набитый на спине. Пока Лилит мысленно перебирала значения его татуировок, запоминая их не хуже, чем теоремы в школе под угрозой двойки, взгляд Клауса уже давно перестал быть философским. Он наклонился и коснулся ее губ. Это был не поцелуй, а удар молнии. Где-то на небе, возможно, звезды зажглись одновременно. Лилит провела ладонями по его лицу, запоминая черты не глазами, а кожей. Щеки. Подбородок. Кончик носа. Пространство между бровями. Весь лоб. Скулы. Каждый сантиметр получал свой поцелуй — короткий, теплый, как будто она не могла наговориться словами, поэтому говорила губами. Он чувствовал это. Глубину. Нежность. Доверие, которое для нее всегда было сложной валютой. И да, она не упустила момент. Легкий толчок в плечо — и он без сопротивления поддался. В следующую секунду она уже оказалась сверху, а ее горячее дыхание скользнуло по его шее, заставив кожу вздрогнуть.       — Очень грязный прием, Лилит, — пробормотал Клаус.  Она лишь ухмыльнулась, кончиками пальцев скользнув по его груди, ощущая, как под ладонью бьется его сердце. В ответ его рука легла на ее бедро, а вторая прижалась к груди, сминая. Он целовал ее шею, то мягко, то с нажимом, пока ее бедра не начали двигаться вперед и назад, в медленном, мучительно сладком ритме, от которого он судорожно втягивал воздух.       — Ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать прямо сейчас, — прошептал он, и в следующий миг их положения поменялись. Он снова оказался сверху, нависая над ней. — Я бы сорвал с тебя эти шорты зубами и напомнил тебе, ту ночь в Бостоне. И вот тут, как говорится, барабанная дробь. Клаус поднялся с кровати.       — Попроси меня. Позволь мне услышать, как ты говоришь это вслух. Как ты просишь меня, чтобы я взял тебя. Добавь те самые круглые глазки и немного мольбы. Ты умеешь, я уверен, — усмехнулся он.  Они смотрели друг на друга. Пауза затянулась. Вот сейчас, — думал он, — вот сейчас она сдастся. Проглотит упрямство. Скажет. Поддастся. Но Лилит… Она фыркнула.       — Надеюсь, ты и твоя правая рука прекрасно проведете остаток дня, — ответила она, метнув в него подушку. Клаус ловко увернулся, не теряя ухмылки.       — Ах, эта женщина с характером… — пробормотал он, натягивая футболку.  И кто бы мог подумать: вот так, с высоко поднятым подбородком, он покинул дом. Но, увы, даже первородные гибриды не защищены от последствий собственных игр. Потому что через полчаса он стоял в своей ванной, упершись лбом в холодную плитку и принимая, без преувеличения, самый долгий, самый ледяной душ в своей жизни.

***

             Прощальная вечеринка, которую откладывали уже трижды, наконец-то стартовала. Музыка гремела из колонок, басы отдавались в груди. Над головами тянулись гирлянды, по периметру мерцали фонарики. В центре горел костер, вокруг него жарили зефир и сосиски.       — Отличная вечеринка, — бросила Лилит, едва ступив на поляну.       — Ты, наверное, издеваешься? — скрестила руки Ребекка и мотнула головой в сторону. — Взгляни туда. На бревне сидела компания парней и с расслабленным видом наблюдала за тем, как брюнетка в ультракоротком платье исполняла танец у одного из парней на коленях. Точнее, растирала промежностью о чужие джинсы так, будто собиралась высечь огонь из ткани.       — И часа не прошло, а они уже устроили мини-бордель под открытым небом.       — Подростки, — отозвалась Лилит. — Гормоны зашкаливают, самоконтроля — ноль. Просто старайся не смотреть в ту сторону, если не хочешь сжечь сетчатку.       — А по-моему, вечеринка — огонь, — раздался голос Адама.       — А ты как сюда пробрался? — прищурилась Ребекка, делая глоток пива. — Не помню, чтобы твоя фамилия была в списке. На ее губах осталась пенка от пива, и он, не теряя времени, подошел ближе. Его рука поднялась, палец мягко коснулся уголка ее губ.       — У тебя очень сексуальный рот. Особенно, когда он молчит. Он провел большим пальцем по ее нижней губе, проверяя ее пределы. Мысленно он уже перебирал варианты. Что она сделает, если он сунет палец ей в рот? Сомкнет губы? Прикусит? Или просто оттолкнет? Ребекка выбрала четвертый вариант: укусила. Не игриво, а в духе «еще раз — и будешь без фаланги».       — Вот же… Маленький сокол. Вроде изящная, а клюет, как…       — Еще раз сунешь что-то мне в лицо без разрешения — клюну в глаз, — перебила Ребекка и сделала еще глоток.       — Ты лесбиянка? — внезапно выдал он.       — А ты всерьез считаешь, что единственный сценарий, при котором женщина может не хотеть тебя — это ее влечение к женщинам?       — Скажем так: если тебя не тянет ко мне, у этого всего два объяснения — либо ты лесбиянка, либо у тебя фатально сломан вкус к мужчинам. А между «ориентацией» и «отсутствием вкуса» я, из уважения к тебе, выбираю первое, — подмигнул он, уходя к столику с напитками.        — Подожди… Он сейчас всерьез сказал, что если я не хочу его, значит либо у меня хромает вкус, либо я влюблена в женщин? Поджав губы, Лилит с трудом сдерживала улыбку.       — Вы только посмотрите на нее, — вдруг произнесла Лана, перебирая прядь волос. — Сначала тот — кивнула она в сторону Деймона. — Потом Донован, теперь Адам. Любишь широко ноги раздвигать? Плечи Ребекки напряглись, но спина осталась идеально прямой. Лилит скользнула взглядом по Лане и коротко вздохнула: девочка явно нарывалась.       — Мои ноги, дорогая, — произнесла Ребекка. — Могут себе позволить больше, чем ты можешь вообразить.        — Я уже делала предупреждение ей, — Лана дернула подбородком в сторону Лилит. — Теперь предупреждаю тебя. Не приближайся к нему. Тон был такой, будто она зачитывала смертный приговор. Ребекка с Лилит переглянулись, обе собирались открыть рот, но не успели — между ними встал Адам, закинув руки им на плечи.        — Ты никак не успокоишься, да? — сказал он, глядя на нее.       — У нас вообще-то помолвка, — парировала Лана.       — Ну да, ну да, — невозмутимо пожал плечами он и увел девушек прочь под испепеляющие взгляды Ланы и ее свиты, у которой, судя по выражениям лиц, на всех приходился один мозг. Они направились ближе к столу с закусками, где кто-то уже вовсю делал ставки на то, сколько зефиров влезет в рот. Но не успели они сделать и пары шагов, как из колонок прорезался особенно безвкусный трек. В этот самый момент одна из фигуристых девушек в серебренной юбке, которая делала ее похожей на дискотечный шар, запрыгнула на стол и встряхнула задницей под рэп-песню.       — Если она сейчас начнет снимать с себя это недоразумение, — прошипела Ребекка, не сводя взгляда с трясущей задницей. — Я разобью колонку о ее лоб и буду слушать хруст вместо музыки!       — Давайте выпьем, — бодро предложил один из друзей Адама, держа в руках целую кучку рюмок. Лилит понюхала содержимое рюмки, и тут же покачала головой. Нет. Текила у нее теперь в черном списке… Она потянулась к столу и выудила из ледяного ведра бутылку радлера.       — Дайте сюда, — буркнула Ребекка и выхватила рюмку. Проглотив содержимое залпом, она не поморщилась. Потом взяла еще одну и сделала тоже самое.  Парни переглянулись с тем самым выражением, с каким обычно смотрят на редкие, но восхитительные природные явления.       — Ну все, хватит стоять. Предлагаю танцевать. Предложение приняли на ура. Ди-джей, наконец понял, что пора перестать мучить толпу, и выдал нужный ритм. Танцпол ожил. Песни сменялись одна за другой. Кто-то прыгал, кто-то терся, кто-то кричал любимые куплеты в небо. В какой-то момент Адаму позвонили. Он вышел, исчез за светящимися гирляндами, а вернулся уже через несколько минут — с хмурым лицом.       — Лана не врала. Все на полном серьезе. Помолвка официально в расписании. — произнес он, сжав телефон. — Ладно. Как насчет того, чтобы уехать из этого города прямо сейчас?       — Я за, — сразу отозвался Чейз.       — А у нас есть альтернатива? — хмыкнул Лукас и хлопнул друга по спине. — Тут либо сбегать, либо жениться.       — Эй, птички! — крикнул Адам. — Мы уезжаем. Прямо сейчас.       — Уже? — удивилась Лилит.       — Завтра в обед — редкий семейный ужин перед помолвкой. Платье, фарс, кивнуть маме, пожать руку будущему тестю, — скривился он. — Поэтому я собираюсь уехать этой ночью, пока отец не понял, что жених сбежал.       — Все еще не укладывается в голове, что такие семьи еще существуют, — усмехнулась Ребекка. — Я думала, это осталось в сериалах про Средневековье.       — Не переживайте, птички. Еще увидите меня по новостям.       — Угу, лучший игрок года, — кивнул Чейз.       — Что так низко, я собираюсь взять звание звездного игрока.  Адам обвел взглядом толпу, но на Лилит задержался дольше обычного. Он подошел, наклонился к ее уху и шепнул одно короткое «спасибо». Она не поняла, за что именно, но он ничего не пояснил — просто подмигнул и шагнул назад. А в этом «спасибо» было все: если бы не она, не ее спокойствие в духе «да пофиг», не ее внутренняя борьба, сила воли и способность идти вперед, даже когда все рушится… Он бы так и остался в своей золотой клетке. Удобной, вылизанной до блеска.        — Прощай, птичка, — сказал он.       — Прощай, Адам, — улыбнулась она.       — Ага, прощай, — бросила между делом Ребекка, даже не поворачиваясь. В его глазах вспыхнул знакомый огонек, и прежде чем она успела заметить, он схватил ее за затылок, резко притянул к себе и накрыл ее губы своими. Адам провел языком по ее губам — медленно, дразняще, с каждым движением все смелее, будто намеренно разжигал пламя. Ее ярко-голубые глаза вспыхнули, а щеки окрасил румянец. Она моргнула, на мгновение потеряв контроль, а он уже отстранился, дав ей глоток воздуха. Ребекка сразу взмахнула рукой, намереваясь врезать, но он увернулся.       — Профессиональные спортсмены умеют уклоняться, — усмехнулся он.       — У тебя вообще есть инстинкт самосохранения? — пробормотала она.       — Был. Но он сдался на третьей минуте знакомства с вами двумя, — отозвался Адам, бросив им последний взгляд. Он махнул рукой. Легко. Свободно. Как птица, которая отправилась в свободный полет.       — Он просто… — выдохнула Ребекка, не зная, с чего начать.       — Знаю. Его сложно описать одним словом, — усмехнулась Лилит. Отпив из бутылки радлер с мягким вкусом апельсина, она развернулась обратно к вечеринке. Но стоило взгляду скользнуть по толпе — он тут же выловил знакомую фигуру.       — За весь вечер он так и не подошел к тебе. Клаус стоял у другого конца поляны, переговариваясь с той самой волчицей в расстегнутой блузке. Ревновала ли Лилит? Ну… Скажем так вся эта история с волчицей без поводка и намордника, которая светит грудью, раздражала.       — Ее зовут Хейли, — начала Ребекка, устремив взгляд туда же, куда и Лилит. — Она давно ищет своих родителей и, судя по всему готова продать душу за хоть какую-то зацепку. У нее на плече родимое пятно — полумесяц. Мой брат сразу понял, откуда она. Это стая Полумесяца, да, такая действительно существует — оборотни, прячущиеся где-то в болотах под Новым Орлеаном. Очаровательное местечко: если любишь комаров размером с лошадь, — заявила она. — Но конечно Ник ничего ей не сказал. Он предпочитает торги. Мол, хочешь знать правду, так предложи что-то ценное. Сделка, условие, выгода. Классика. Мой брат не меняется. Допустим, ее стая действительно обитала в том самом городе, куда вскоре собирались перебраться они все. А это означало только одно: встречи с ней еще точно будут. С той, которая, судя по всему, так и не освоила навык застегивания пуговиц на блузках. Новость, мягко говоря, не вдохновляющая.        — Я зря эту тему подняла, да? — спросила она, скосив на нее взгляд. — Только не накручивай себя. Я, между прочим, могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз за тысячу лет мой брат действительно влюблялся. И, поверь, ты — это третий случай, — заверила она. — На днях он сидел в кафе, заказал эспрессо, устроился у окна и… Начал рисовать на салфетке твой портрет. Я не шучу. Ужасно мило и отвратительно романтично. Лилит опустила взгляд, и все же, почти против воли, улыбнулась. Воображение выдало слишком четкую картину: великий и ужасный, разрывающий горла и объявляющий войны, сидит у окошка, попивает кофеек и рисует на салфетке ее портрет.       — У тебя два варианта, — продолжила Ребекка. — Либо ты идешь к нему, хватаешь за руку и забираешь его. Либо делаешь что-нибудь, чтобы он сам не выдержал и подошел.       — Вариант с ревностью отметаю, — отозвалась Лилит. — После той сцены в баре, где я танцевала с Адамом, он даже бровью не повел. А вариант «подойти и забрать» — вздохнула она. — Не знаю. Есть такая вещь, как самоуважение.       — Тогда третий вариант, — подмигнула она. — Но он требует взаимности. Я поднимаю тебе настроение до состояния «плевать на все». Мы съедаем по хот-догу, жирному, отвратительно вкусному, с хрустящей корочкой. Танцуем до мозолей. Хохочем так, что народ оглядывается. А ты, в ответ, уговариваешь моего брата остаться хотя бы еще на один день. Мне надо, чтобы он увидел, как я выигрываю «Мисс Мистик Фоллс». Она протянула ей рюмку. Та взяла ее, обхватила пальцами и поднесла ближе.       — Уговорить Никлауса? — усмехнулась Лилит. — Мне проще убедить торнадо сменить маршрут или объяснить тигру, что быть вегетарианцем — модно.       — Ты себя недооцениваешь, — улыбнулась Ребекка и чокнулась с ней. Клаус стоял в тени, облокотившись о ствол дерева. Сбоку от него еще витал легкий запах той самой волчицы — Хейли. Она, как и ожидалось, пошла по предсказуемому пути. Флирт — как последняя валюта, когда предложить больше нечего. Он отсек это сразу мол, видите ли, женатый мужчина, а значит, должен соответствовать. На этом она не остановилась. Попыталась иначе, сменила тактику. Начала говорить о том, как тяжело искать свою семью, как мучительно не знать, кто ты и откуда. Прозвучало это искренне и трогательно, но он не трепетал перед чужими историями. Особенно, когда за ними стояло пустое «пожалей». Именно в этот момент он окончательно закрыл разговор. Больше он ее не слушал, и сейчас смотрел в другую сторону. На этих двоих. Сначала все выглядело безобидно. Пара рюмок, легкий смех, покачивание бедер под музыку. Но что-то в этом «безобидно» начало меняться. Градус, и в прямом, и в переносном смысле стремительно рос. Еще пара шотов. Соль. Лайм. Никлаус смотрел, как Ребекка притянула Лилит ближе, посыпала соль ей на запястье и наклонилась, чтобы провести языком по ее коже. За этим последовала долька лайма, брошенная в рот и его глаз, который начал подергиваться.  Следующий этап — соль в ложбинке между грудей его собственной сестры. Лилит опрокинула рюмку, и ее язык прошел по дорожке соли — неторопливо, сосредоточенно, как будто она пыталась заодно стереть с поверхности земли его терпение. Но на этом, конечно, не закончилось. Ребекка зажала дольку лайма между своими губами. Лилит, не отводя взгляда, потянулась вперед, сомкнула губы на том же лайме, медленно высасывая сок. И все. Здесь только помог бы хороший подсрачник.  Лилит запрокинула голову и рассмеялась, как вдруг что-то сжало ее шею, перекрыв дыхание.       — Я даю тебе фору, — прошептал Клаус, медленно склоняясь к самому уху. — Беги. Потому что я превращаюсь в совсем другого человека, когда никто не смотрит.       — Ладно. Поймай меня, если сможешь, старичок, — бросила она.       — Старичок? — повторил он, отпуская ее.       — Ага. Покажи мне свою выносливость, — рассмеялась Лилит, и, развернувшись, сорвалась с места, растворяясь в темноте леса. Ребекка хохотнула и присела, смахивая слезы со щек, но стоило ей встретиться взглядом с братом — ее улыбка погасла за долю секунды.       — Эй, Ник, ну это ведь просто текила…       — Ага, конечно. И с текилой всегда прилагается номер с языком и солью в грудной яме? — уточнил Клаус. — Мы с тобой дома поговорим. Я более чем уверен, что инициатором этого шоу была ты.       Глухой стук подошв по земле, дробь сердца в ушах, дыхание, вырывающееся рывками. Лилит вылетела из чащи леса, как пробка из бутылки шампанского. Пронеслась мимо жилых домов, миновала чью-то веранду, ухватилась за холодные перила. Именно внизу, там, где ступени переходили в каменную площадку, появился он. Выпрямившись во весь свой внушительный рост, который почти съел горизонт, затем медленно, слишком медленно, его голова наклонилась набок. Выражение лица было таким мрачным, что у нее чуть не подогнулись колени.       — Ты допустила ошибку, — произнес Клаус. — Теперь ты узнаешь, что случается, когда приглашаешь зверя в свое логово. Но сегодня я щедр настолько, что даю тебе шанс: беги, если хочешь, спрячься… Только советую тебе постараться. Сердце подскочило к горлу, и она сорвалась с места, побежав с таким чувством, будто он дышал ей в затылок. Мышцы пылали, воздух резал горло, но, Боже, она была в восторге. Ей хотелось, чтобы он поймал ее. Всей кожей, каждым нервом, до безумия. Она слышала, как его прыжки становились все ближе, но она больше не оглядывалась. Не хотела. Ей было достаточно чувствовать: напряжение в позвоночнике, дрожь, пробегающую по коже, предвкушение, которое пульсировало под ребрами. Но… Лилит резко остановилась и прислушалась. Приближающих шагов больше не было, что означало…       — Думала, я не поймаю тебя? — прошептал Никлаус прямо у уха, и в тот же миг из горла вырвался крик, когда она впечаталась спиной в шершавую кору дерева.       — Я рассчитывала, что ты поймаешь меня быстрее, — выдохнула она, едва переводя дыхание. — Хотя, если быть честной… Я бегаю гораздо быстрее, чем ты мог подумать.       — Ну-ну. Ты так далеко убежала только потому, что я позволил.  Он раздвинул ее ноги одной ногой и прижался к ней, пока твердая выпуклость не уперлась в ложбинку ее живота.       — Насколько далеко ты сегодня позволишь себе зайти? — спросила Лилит. Она скользнула ладонями под его кофту, зная, что это сведет его с ума. Ее пальцы коснулись живота, и под кожей тут же дернулись мышцы. Он замер на секунду. Потом еще. И еще одну. Как будто боролся сам с собой, но когда его взгляд наконец опустился на ее губы, он тут же впился в них. Поцелуй был долгим, как будто растянулся на сотни страниц. Он шел сквозь главы, врезался в развороты, жил в сносках, шептал между строк.  Без предупреждения он задрал ее платье до талии и просунул руку ей между ног. Видимо, заходить далеко он действительно собирался, вот только она не ожидала, что настолько. Она ахнула — так громко, что звук, сорвавшийся с ее горла, разлетелся по лесу эхом.       — Ты знаешь, я отдам тебе все, о чем ты только попросишь, — тихо проговорил Клаус. Пальцы вырисовывали круги на мокром нижнем белье, а с ее губ сорвался тихий вздох. Он двигал вверх и вниз, дразня, вызывая по всему телу маленькие мурашки удовольствия.       — Итак, попроси меня, Лилит.       — Забавно слышать это от человека, который, мягко говоря, сейчас не в самом выигрышном положении, — усмехнулась она. Он вздохнул, и в этом выдохе было все: нетерпение, голод, страсть, и то самое выражение лица, будто он сейчас готов встать на колени и принести ей полмира.       — Ты можешь продолжить и больше не останавливаться? — спросила Лилит, вцепившись в его плечи. — Пожалуйста.       — Могу, — прошептал Никлаус.  Он прислонился носом к ее шее, медленно, почти благоговейно, будто именно здесь, в этом изгибе начиналось все, что сводило с ума.       — Но у нас есть одна проблема, — прошептал он. — Я могу разрушить тебя до основания. Я оставлю свой след так глубоко в твоей душе, что ты никогда не сможешь меня забыть. Ни ночью. Ни днем. Ни с кем другим.       — Только не пугай меня тем, чего я давно хочу сама, — ответила она, скользнув пальцами по его волосам. — Я хочу, чтобы ты остался там навсегда. Грудь вздымалась, мышцы на животе напряглись, как у хищника, готового к прыжку. Его руки скользнули по ее талии, прижимая к дереву, а губы сразу нашли то место у основания шеи — точку, которую он уже знал. Место, где кожа пульсировала, где ее дыхание всегда срывалось, где она выгибалась в спине и сжимала пальцы. Он атаковал его так, будто это была его путеводная звезда.       — Я пытаюсь, — выдохнул Клаус, отстраняясь от нее ровно на столько, чтобы взглянуть в глаза. Его руки потянулись к вороту, и в следующую секунду кофта оказалась на земле. — Но я не смогу быть таким, каким ты, возможно, надеялась меня увидеть, — сказал он, расстегнув ремень и отбросив джинсы в сторону. — Нежным. Медленным. Трепетным. Я не смогу этого тебе дать, Лилит. Сегодня я не буду осторожен. Ни с телом, ни со словами. Где-то могу надавить сильнее, чем нужно. Где-то не уловлю твой страх. Где-то могу быть жесток, просто потому что ты сносишь мне голову. Это был не мужчина. Это был зверь, который попросил разрешения быть собой, прежде чем сорваться с цепи.       — Хорошо, я поняла, — сглотнула Лилит, стягивая с себя платья, а затем нижнее белье.  С глазами лани и невинными чертами лица она напоминала ему жертвенную девственницу, ожидающую осквернения. Сердце колотилось так быстро, что становилось больно.       — Предупреждаю, сейчас укушу, — хрипло сказал он, нависая над ней.       — Давай уже без вступлений, Никлаус. Так ведь совсем не интересно.  Ее замечание было не просто услышано, а зафиксировано, заверено, с печатью и подписью. Вскрик сорвался с ее губ в ту же секунду, когда его зубы сомкнулись на коже. Только это была не шея, как ожидалось. Он опустился ниже — к ее шраму под грудью. Туда, где память оставила след боли, и именно туда он вгрызся, будто хотел заменить старый шрам на собственную метку. Боль вспыхнула, острая, как удар хлыста, но вместо того чтобы угаснуть — она расправила крылья. Пульсировала. Рассыпалась по нервам, зажигая под кожей искру за искрой.       — Ш-ш-ш, — его голос скользнул по ее коже почти ласково, совсем не в тон тому, как безжалостно его зубы впивались в плоть. — Мы же не хотим, чтобы нас кто-то увидел, да? — прошептал он, не отрываясь от нее, и поцелуем заглушил ее очередной стон. — Знаешь, я собираюсь напомнить тебе, как все началось. Скажи, Лилит… Что тебе понравилось больше всего? То, как ты пробовала меня на вкус? Или как я брал тебя сзади? А может, тебе больше понравилось брать надо мной власть и скакать на мне? — неожиданные слова, произнесенные с таким аристократическим акцентом, вывели ее из себя.       — Боже… — выдохнула Лилит, и рука сама скользнула вверх, обвивая его шею.  Касание носом к его коже было почти нежным, ровно на долю секунды, прежде чем ее зубы впились в его шею. Он резко втянул воздух сквозь зубы, и в ту же секунду его пальцы впились в ее волосы. Он потянул, откидывая ее голову назад, отрывая от себя.       — Милая, когда отрастишь клыки, тогда и будешь кусать меня, — сказал он, и она сначала посмотрела на него абсолютно серьезно, а потом расхохоталась. Взяв ее за руку, он направил ее вниз, накрывая ее пальцы своими. Он использовал их, чтобы потереть, прежде чем раскрыть ее влажные складки. Она глубоко задышала и уткнулась головой в изгиб его шеи, но он быстро поднял ее подбородок, устанавливая с ней зрительный контакт. Мокрые от возбуждения их пальцы скользили внутрь и наружу.       — Тебе хорошо? — спросил он, и она позволила этому вопросу омыть себя целиком.       — Да, — прошептала она и прикрыла глаза.       — Лилит, открой глаза. Меня заводит, когда ты смотришь, как мы оба доставляем тебе удовольствие, — сказал Клаус. Стенки ее влагалища сжались от этих слов. Он наклонил голову набок, наблюдая, как ее эмоции менялись из-за ускоренного темпа. — Чувствуешь что-то знакомое? — спросил он, и в ответ услышал лишь глубокий, затяжной вздох. — Дай мне знать, какие звезды ты предпочитаешь. Те, что над тобой, или те, которые я заставлю тебя увидеть. Его потемневшие, расширенные от желания глаза не отрывались от нее, а дыхание горячими порывали били по ее губам. Все тело затрясло, и когда она закрыла глаза и прошептала «Никлаус», как мольбу, он резко отстранился. Лилит едва не зарычала от раздражения, но протест даже не успел родиться. Молниеносно Клаус подхватил ее за бедра, приподняв так, чтобы она обвила ногами его талию.       — Открой рот, — потребовал он.  Послушно открыв рот, он положил свои влажные пальцы, которые побывали у нее внутри. Она взяла их, обхватывая языком не разрывая с ним зрительного контакта. Он наблюдал за этим, как почувствовал, что ее бедра дернулись задевая его эрекцию. А потом еще, и еще, и еще раз.       — Хм. Кто-то проявляет нетерпение, — усмехнулся Клаус, прижимая ее к себе крепче. — Ты действительно этого хочешь? Учти, дороги назад не будет. Ты погибнешь от меня, Лилит.       — Тогда пусть это будет самая прекрасная смерть на свете, — прошептала она у его губ.       — Я твой ответ принимаю, как «да», — сказал он и одним резким движением насадил ее на себя.  Она вскрикнула, но рука обхватила ее рот, заглушая звук. Ее внутренние мышцы сжались вокруг него, как огненный капкан. Он двигался в ритме, от которого плоть плавилась, пока под глазами не проступила сеточка. Он пытался удержать контроль, сдержать хищный инстинкт, но в какой-то момент плюнул на это. Без церемоний, без намека на прежнюю ласку, он просто вонзил клыки в ее шею. Лилит выдохнула резко, будто воздух вырвали из груди рывком. Легкие не справились, сердце билось в горле, дыхание стало хаотичным. Ее ногти вонзились в его плечи, пока она уже начинала таять под этими глубокими, быстрыми движениями, как шоколад на солнце.       — Еще рано. Ты это сделаешь, когда я тебе скажу, — произнес Клаус, отстраняясь от ее шеи.        — Не могу, — прошептала она.       — Сосредоточься, Лилит. Все испортил его голос. Тихий, хриплый, с этой властной интонацией, от которой по спине пробегал холодок. Наслаждение накрыло, как океанская волна: мощно, внезапно, с головой.       — Ты когда-нибудь научишься слушать меня? — укоризненно поцокал Клаус, но уголки губ все равно поднялись. Переводя дыхание, она взглянула на него сквозь туман удовольствия. Глаза влажные, затуманенные, в них плыл тот самый редкий взгляд, в котором смешались благодарность, шок и абсолютное растворение. Он накрыл ее губы своими — не поцелуем, а ударом. Как ураган, что срывает крыши, как волна, разбивающая берег. Страстно, требовательно, всепоглощающе. И прежде чем она успела выдохнуть, прийти в себя или хотя бы понять, что происходит — она уже стояла на ногах, прижатая грудью к стволу дерева. Клаус намотал ее волосы на кулак и использовал их как рычаг, чтобы заставить ее взять его глубже.       — Это за все те разы, когда ты не слушалась, — сжал ее задницу он, прежде чем шлепнуть по ней, отчего она вскрикнула. — Это за…  Рука замахнулась, но повисла в воздухе. Слух уловил приближающиеся шаги, и он выдохнул сквозь сжатые зубы. Никлаус резко дернул ее за волосы, притягивая к себе.        — Будь тихой девочкой, поняла? — провел языком по ее уху он. — Покажи мне, что ты можешь быть послушной.       — Поняла, — прошептала она.        — Ни единого звука, милая. Что бы я ни сделал. Мы же не хотим свидетелей?  Сжав одной рукой ее грудь, вторая все еще держала ее волосы. Ослепляющая эйфория захлестывала, пока он в животном безумии двигался в ней. Еще одно упоминание его имени, и он оказался в стране удовольствий. Клыки снова вонзились в ее шею. Тело задрожало, как от удара током, и, казалось, рассыпалось на крошечные частички атомов. Они оба утонули в мире, где не существовало ни прошлого, ни будущего, только это «сейчас», наполненное дыханием, дрожью и оглушительной тишиной между ударами сердца. Счастливые, беззаботные и по уши влюбленные друг в друга. Когда плотный, сладкий туман, оставшийся после их слияния, начал таять в воздухе, Клаус медленно втянул носом аромат вокруг, как будто пытался навсегда вбить его в память. Коленки подогнулись, и не только от того, что только что с ней произошло, но и от ощутимой потери крови. Она, конечно, запомнила два укуса… Но, судя по ощущениям и «легкому» головокружению, Он, похоже, решил проверить, сколько укусов вообще может уместиться на одной шее.       — Тебе лучше быть в сознании и прекрасно понимать, что мы сейчас делаем, милая, — пробормотал он, обхватывая ее за талию, чтобы удержать. — Раз уж ноги тебя все равно не держат… Тогда будь умницей и опустись на колени.       — Да… Хорошо, — выдохнула Лилит, едва шевеля губами. — Подожди. Мы… Мы разве не закончили??? Злая, откровенно хищная ухмылка медленно расползлась по его дьявольски красивому лицу.       — Милая, — проговорил Никлаус. — Я ведь сказал: мы повторим все, что было в нашу первую ночь. А это, — кивнул он, указывая на ее дрожащие ноги и разорванное дыхание. — Была лишь закуска. Впереди еще двенадцать горячих блюд.       — Каких еще двенадцать?! В ту ночь не было двенадцать и вообще куда двенадцать? Ты ведь шутишь?  Он посмотрел на нее медленно, с тем самым взглядом, от которого у нормальных людей прекращается кровообращение. Его язык скользнул по губам — алым, блестящим от ее крови. И она поняла: нет, он не шутил. Ни капли. Он уже ментально расставлял столовые приборы и разогревал эти самые «блюда».       — Я собираюсь выжать из тебя все до последней капли, а теперь вставай на колени потому, что я собираюсь трахнуть твой упертый рот.        — Не употребляй это слово, — сказала Лилит.       — Хорошо. Я собираюсь сделать с твоим ртом грязные вещи…

***

      В этот вечер школа выглядела так, будто ее вывернули наизнанку и переодели в вечернее платье. Спортивный зал, еще утром пахнувший резиной и потом, превратился в бальный. Баскетбольные кольца исчезли, пол застелили глянцевыми панелями, отполированными до такого блеска, что в них отражались каблуки. Вдоль стен вытянулись вазы с белыми розами и тонкими свечами, а над головами витали гирлянды из теплых лампочек, будто звездное небо. Сцена, где вскоре должна была появиться победительница конкурса, выглядела как витрина мечты: обрамленная живыми цветами, шелковыми лентами, сверкающей тканью и аккуратно подсвеченная так, что казалась почти нереальной.       — Как я выгляжу? — приблизилась Ребекка, одновременно поправляя изумрудное платье и сжимая в руке листок с речью, испещренный правками, зачеркиваниями и следами как минимум трех сломанных ручек.       — Как будущая мисс «Мистик Фоллс», от которой все конкурентки сбегут со сцены, пока не оплавились от зависти. Та вспыхнула от удовольствия. Розовый румянец ей шел. Так, будто она только что вышла не из гримерки, а из сказки. Ладони тут же вернулись к платью, как будто комплимент нужно было закрепить поглаживанием ткани.       — Я знала, что ты меня не подведешь, — хихикнула и подмигнула она. — Спасибо, что уговорила Ника остаться еще на день. Ты не представляешь, сколько нервов я сэкономила на этом.       — Иди, — искренне улыбнулась Лилит. — Покори их.       — Я именно этим и собираюсь заняться, — грациозно откинула волосы она и исчезла за дверью в сторону сцены, оставив после себя запах духов и легкую панику. Лилит осталась стоять у края зала, наблюдая, как блестящие платья мелькают между гирляндами, словно драгоценности.       — Это правда? — прозвучал голос за спиной. — Ты уезжаешь? С ними? Его лицо излучало беспокойство, и он все еще не мог поверить в то, что Лилит была с Клаусом. Где-то он упустил тот момент, когда она ушла в далекое плавание, и головой он понимал, что уже никакая субмарина не сможет догнать ее и вернуть на берег.       — Деймон… Только не начинай. Все уже решено.       — Хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Если что-то случится — обращайся. Шагнув вперед, он обнял ее. В этом объятии было все: прощание, молчаливая забота, попытка убедить его, что с ней действительно все будет хорошо.       — Дружеские обнимашки? Как трогательно. Деймон не обернулся. Он лишь медленно отстранился, посмотрел Лилит прямо в глаза и коротко сказал: «удачи».       — Я буду признателен, если ты не будешь делать вид, будто ищешь чужого внимания, — сказал Клаус.        — Единственное внимание, в котором я нуждаюсь — это твое. Зелено-голубые глаза скользнули вверх по ее ногам, затем задержались на декольте, а после на том самом платье, которое он снова ей подарил. Платье имело полупрозрачную основу телесного оттенка, окутанную сотнями жемчужных нитей, струящихся по телу, как водопад. Лилит подошла ближе и мягко провела пальцами по его шее, чуть массируя.       — Ты хочешь завести меня прямо сейчас? — спросил он, прикрыв глаза от прикосновений. — Там внизу куча пустых классов. Проведешь мне экскурсию? Лилит рассмеялась, но стоило ему обхватить ее за талию и прижаться бедрами, как смех тут же умер на ее губах, сменившись резким вдохом. Под молнией брюк чувствовался стальной стержень.       — Привет, — поздоровалась она, прижавшись к нему сильнее.        — Не стоит, — мрачно усмехнулся он.       — Ты так рад меня видеть, или ты припрятал в штанах кол из белого дуба?        — Надеюсь, ты получаешь удовольствие от своей дерзости, — произнес Никлаус, переплетая свои пальцы с ее. — Мне понравилась твоя музыка вчера. Теперь я хочу, чтобы ты спела для меня. Рука с талии проследовала вверх по ее позвоночнику, пока не легла на заднюю часть шеи, оставляя за собой каскад мурашек. Сердце делало кульбиты олимпийского уровня.       — Стоны, крики, шепот, мое имя… Выбор широкий, с чего ты начнешь?       — У тебя выдержки как кот наплакал, Никлаус, — припомнила его же слова она.  Элайджа стоял чуть поодаль, наблюдая за ними, и впервые за долгое время на его лице появилась теплая улыбка. Взгляд Клауса, обращенный к Лилит, был наполнен той почти забытой нежностью, которую он уже и не надеялся когда-либо снова увидеть в глазах брата. Это пробуждало в нем веру: возможно, та часть, что казалась навсегда похороненной под слоями боли и ярости одиночества, все это время просто ждала кого-то, кто сможет ее разбудить. И теперь, быть может, эта семья все еще не обречена.       — Разве тебя не раздражает это тяжелое дыхание, заполняющее все вокруг? — произнес Кол, кивнув в сторону пары.       — Нет, — спокойно ответил Элайджа, засунув руки в карманы. — А тебя?        — Для меня это все просто отвратительно, да еще как!       — Если бы ты сам испытывал подобное, то, возможно, думал бы иначе, — заметил Элайджа.       — А в твоих словах что-то есть, — задумался он. — Может, поможешь мне найти достойную даму в этой дрянной школе? Меня устроит любая от восемнадцати до тридцати пяти. Почему бы тебе этим не заняться? Заранее благодарю.       — Уверен, ты способен покорить всех подходящих по возрасту женщин одним лишь своим обаянием, — поддразнил он. — Вижу, как уже выстраивается очередь из желающих разделить с тобой ложе.       — Фу, как грубо, — фыркнул Кол, закатив глаза. — Но, возможно, ты прав. После традиционного танца и речей — организаторы объявили небольшой перерыв для определения победительницы. Клаус и Элайджа вышли из школы, углубляясь в беседу о ведьме из Нового Орлеана, обладающей, по слухам, впечатляющей силой. Кол, тем временем, решил устроить себе перерыв, утоляя голод где-то вне школы. Лилит и Ребекка, вспоминая события прошлого вечера, шли по главному коридору школы, разражаясь приступами смеха. Золотой логотип школы украшал вестибюль и доску объявлений. Когда они пересекли входную зону и вошли в помещение, заполненное другими школьниками, внезапно сработали спринклеры. С потолка хлынула ледяная вода. Люди закричали и в панике бросились к выходам. Не было ни дыма, ни огня — только эта вода, и то, как она коснулась кожи Лилит и Ребекки. Они скорчились от боли и рухнули на пол. Кожа зашипела, покрываясь алыми пятнами. Легкие сжались, а сердце колотилось с бешеной скоростью, отдаваясь стуком в ушах. Лилит думала только об одном: «Так не должно быть. Все должно было быть иначе». Она не могла пошевелиться, хоть и прилагала титанические усилия. Вокруг царил хаос: вампиры и гибриды кричали, падая на пол. В воде оказались вербена и аконит. Перед глазами силуэты то проступали, то исчезали. В какой-то момент она перестала пытаться рассмотреть, кто был рядом. Глаза закрылись. Голова гудела, боль жгла кости. Именно в этот момент раздался до дрожи знакомый голос. Прошлое, от которого она бежала, догнало ее.        — Давно не виделись, мисс «Делон».       — Филлип, — прошептала Лилит.