Девушка в красном

      Жизнь — это парусная лодка, на которой слишком много парусов, так что в любой момент она может перевернуться.

Эрих Мария Ремарк

      Земля под ногами содрогнулась. Сквозь завывания ветра прорезались звуки: резкие, захлебывающиеся, как удары по плоти. От школы тянуло гарью и страхом. Из распахнутых дверей врассыпную выбегали люди, кто-то без оглядки, кто-то на полусогнутых ногах, спотыкаясь на лестнице.  Майклсоны бросились к зданию, но, едва подбежав к крыльцу, резко остановились — барьер не пропускал их внутрь.       — Лилит… Ребекка… — голос Клауса дрогнул. — Скажи, что их нет в школе.       — Они в школе, — сказал Кол, подходя ближе. За ним потянулись Бонни, Деймон и Тайлер.       — Стефан, Джереми, Кэролайн и Елена тоже внутри, — добавила ведьма, оглядывая здание. Тайлер переминался с ноги на ногу, сжимая затылок и дыша прерывисто. Он не знал куда деть свои руки, а ноги покалывало, словно в венах вместо крови застряли тысячи иголок.       — Ты ведь можешь убрать это? — спросил Деймон.       — Барьер держит не одна ведьма, — пояснила Бонни. — Я попробую, но это займет время. Энергия — колоссальная, как будто они питали его всем ковеном.       — Кто-нибудь… Хоть приблизительно знает, что, черт возьми, здесь творится? — спросил Клаус, обводя взглядом лица. Ответа не последовало. Только небо вспыхнуло и протянуло громовую жилу над головами.       — Ладно, это бессмыслица какая-то, — вдруг сказал Кол.                — Это понятно. В подобных ситуациях все теряет…         — Да я не философию здесь развожу, — оборвал он. — Ситуация на самом деле… Бессмысленная? Странная? Не поддается логике?       — Тогда выкладывай, — потребовал Элайджа.       — Я был возле окна и видел, как с потолка полилась вода. Не просто полилась — хлынула, как из пробитой дамбы.       — Это я тоже знаю! — рявкнул Деймон. — Время не ждет, пора уже шевелить задницами! Бонни, давай, колдуй, размахивай ручками, шепчи что угодно, только сними этот чертов барьер! — сказал он и она тут же принялась за дело.        — Просто… Одни выбегали, а у других кожа…       — Мы это не только видели, но и продолжаем наблюдать, — отозвался Элайджа, не сводя взгляда с двери школы. В этот момент из проема выбежал очередной гибрид — весь в багровых рубцах, с искаженным лицом.       — Можно я, наконец, договорю?! — взорвался Кол, бросив испепеляющий взгляд на всех сразу. — Один лезет с догадками, другой смотрит в закат. Суть не в воде и не в ожогах! Вы вообще видели, что произошло? Почему Лилит упала вместе с остальными?! Почему кожа у нее пошла пузырями, как у вампира от вербены? У нас теперь что, появился какой-то новый яд против сифонов? Разум обманывал сам себя. Какая-то жуткая интермедия, странный сон, сиюминутное замешательство, он все ждал, когда сменят декорации, но этого не происходило. Перед глазами стояла картинка, как Лилит упала вместе с Ребеккой, что никак не поддавалось логическому объяснению.       — Ну и подстава… — пробормотал Деймон, нервно сглотнув. — Но сейчас не время в этом разбираться. Надо сосредоточиться. Как только барьер рухнет, каждый должен знать, куда идет и что делает. Без импровизаций, без героизма. Четко. И, желательно, не сдохнуть на пороге. Нам нужен план! Стратегия! Тактика!       — Лилит — оборотень, — внезапно произнес Тайлер.       — Ты-то, мать твою, откуда это знаешь?! — округлил глаза Деймон, резко обернувшись. Вот теперь-то у всех на самом деле отвисла челюсть. Мир замер. Даже ветер прекратил свистеть, будто тоже прислушивался. Никлаус почувствовал, как молния прошла через орган, который должен перекачивать кровь. На мгновение он огляделся, словно попал в какую-то альтернативную вселенную. Он посмотрел на Тайлера, потом на Деймона — оба молчали. Настолько долго, что он был вынужден вернуться в тело и самому собрать разбросанные части головоломки. Именно тогда из памяти всплыл странный случай: нападение Аларика в школе. Тогда Лилит была мертвенно бледна, а в воздухе стоял знакомый запах… Аконита. Точно. Это был он.       — Я видел группу людей. Они говорили на французском, — произнес Тайлер. — И это…       — Дерьмо, — закончил Деймон. — Бонни. Быстрее!

***

      Каждый позвонок, сустав, коленные чашечки, бедра — все ныло, дрожало и пульсировало. Она была ничем иным, как грудой переломанных костей на холодном полу. «Дыши», — приказала себе она. Деревянная трость прошлась по шее и замерла под подбородком, принуждая поднять голову. Она встретилась с ним взглядом, тщательно пряча все, что могло выдать. «Белые стены», — проговорила про себя она. «Бетонные блоки». «Пустые комнаты». «Внутри ничего нет». Сознание работало, как архивариус. Все чувства аккуратно уложены в ящики. Страх — под замок. Паника — в архив. Оставалось одно: выжить. Методично, хладнокровно, как учили.       — Ц-ц-ц… — губы Филиппа чуть изогнулись. Неважно, как сильно она пыталась стереть его голос из своей памяти. Он все еще был запечатлен глубоко внутри, как проклятие, выгравированное на внутренней стороне черепа. За его спиной показались две фигуры и Лилит даже не знала, кого боялась больше: Филиппа — до смерти спокойного, способного одним взглядом накинуть петлю ей на горло… Или тех двоих?       — Что будем с ней делать? — задумался Бернард. — Можно, конечно, по старинке: ломать пальцы, выворачивать суставы, слушать, как хрустит. Привычно, надежно. Но, честно? Скучно.       — Жалко, конечно, — заявил Себастьян, делая шаг ближе. — Такая редкая тварь. Я бы ее не трогал — пока. Таких маринуют. Чем дольше лежит, тем насыщеннее вкус, — произнес он и присмотрелся, ожидая увидеть рвущиеся наружу эмоции, но их не было. — Посмотрите только. Ни дрожи, ни мольбы, ни этой милой паники в глазах, которую так приятно видеть перед первым криком.       — Идеальная, — вынес вердикт Филипп. — Я создал из тебя то, что мы называем семьей. Ты была внимательной, покорной, прожорливой до знаний. Я гордился тобой. Даже тогда, когда ты обманула нас всех и инсценировала свою смерть — я почти аплодировал. Но ты, дитя мое, забыла главное: всегда оглядывайся! — поднял трость он и ударил ею по полу. — Ты вернулась сюда, в свой милый городок, взяла фамилию той женщины, которую называла матерью и убила Жерарда. И что? Подумала, что это сойдет с рук? Он щелкнул пальцами, и кто-то бросил на пол тонкую черную книгу. Лилит опустила взгляд. На обложке было выведено: «Дневник Эммы». Единственную Эмму, которую она знала… Была мертва. Ее биологическая мать.        — Лилит Беррингтон. Лилит Делон. Лилит Паркер. Лилит Блейк. — произнес Филипп. — И все эти фамилии… Причудливо переплетаются. У тебя, безусловно, занятная история, но, к сожалению, теперь ты ее не узнаешь. Он похлопал в ладоши, как в театре перед началом пьесы. Невидимая занавесь внутри комнаты, казалось, приподнялась.       — Я начну, — весело произнес Бернард.  Его рука легла на ее горло. Сила надавливания увеличивалась постепенно, с математической точностью. Глаза закатились, лицо пошло пятнами: сначала алыми, затем лилово-синими. Она знала, это не было попыткой убить, это было запугивание. Прелюдия к Аду. Бернард наслаждался каждой секундой. Он испытывал жгучую, ослепляющую, бесконтрольную ярость и все это из-за нее. Из-за той ночи, когда Лилит пырнула себя ножом, выставив их идиотами. Тогда их с братом выгнали из семейного круга. Позор.        — Довольно, — раздался удар трости, и он послушно разжал пальцы. Лилит рухнула на пол, с хрипом стала втягивать воздух. — Какая умница. Все эмоции разложила по полочкам, да? Только вот полки ломаются, дитя… Тащите ее! Она была уверена, что сейчас ее потащат за шкирку или, что более вероятно, вцепятся в волосы и волоком прижмут к стене. Но ничего не произошло: ни рывка, ни боли, только шаги. Оба брата молча вышли из комнаты, а сердце сжалось в дурном предчувствии. Когда они вернулись, все стало ясно. Именно тогда мир сузился. Пространство вокруг стянулось в узкий, душный тоннель. По шее прошел тягучий, вязкий жар. Он стекал внутрь, разливался под кожей, вгрызался в грудную клетку.       — Лилит…  Она крепко зажмурилась. В темноте, за закрытыми веками, вспыхнула ярость, устраивая внутри фейерверк и руша все построенные стены. А затем пришла ненависть: без примесей, концентрированная, как кислота, разъедающая изнутри каждую жилу. Ей захотелось смеяться до тех пор, пока не начнет задыхаться от собственных слез. Хотелось смотреть на них и плевать в глаза, рвать их ногтями, зубами, чем угодно.       — Вам нужна ведь я, — прохрипела Лилит, выдавливая из себя слова, будто вырывала их с мясом. — Чтобы я кричала, визжала. Чтобы смотрела в глаза тому, кто будет вырывать мне ногти, и верила, что заслужила это. Вас возбуждает не смерть — вас возбуждает процесс. Позы, стоны, цвет крови, как гнется позвоночник, как ломается голос. Вы эстетствующие уроды, и вы этим гордитесь, — проговорила она. — Я — ваша сцена. Ваш алтарь. Так берите. Пригвоздите меня к парте. Вставьте иглы под веки, срежьте кожу с ладоней, обварите живот кипятком, выжгите на груди свою гребаную эмблему. Разрежьте ухо, ломайте ребра, давите пальцы плоскогубцами — делайте все, что в вашей больной фантазии считается искусством пытки. Только знайте одно: я не закричу. Ни звука. Ни стона. Хоть выверните меня наизнанку — вы не получите от меня ни черта. На секунду повисла тишина, но потом раздался смешок.       — Какая прелестная тактика! — протянул Бернард, выговаривая каждую гласную с наслаждением, будто смаковал вино. — Смелая, эффектная, даже немного театральная. Я почти увидел это. Почти… Кончил от одной только визуализации. Но, увы. Сегодня я падок на блондинок. Он повернулся. Металл лязгнул и цепи с звоном сомкнулись на запястьях Ребекки.       — Знаешь… — медленно начал Себастьян. — Что может быть слаще, чем смотреть, как ломают не тебя, а того, кого ты так отчаянно пытаешься защитить? Смотреть, как трещат кости у нее, а не у тебя. Как к ней подступает страх, а ты просто сидишь и смотришь. Каждый ее крик вгрызается в тебя глубже, чем любая физическая рана. Вот это… Искусство. Холод ударил в позвоночник. Леденящий, тяжелый страх растекался внутри, сначала тихо, потом все быстрее, пока не охватил целиком.       — Прости, — прошептала Лилит, глядя на нее. Слезы сами катились по лицу. Конечности дрожали, пульс гудел в ушах. Она пыталась держаться, собраться, сохранить лицо, но все валилось. Ребекка услышав ее голос, вздрогнула, словно удар пришелся прямо в горло. Она не успела даже поднять голову, как что-то тяжелое швырнуло ее в стену. Голова раскалывалась, перед глазами плясали пятна. Она едва встала, как следующий удар снова сбил ее с ног. Вербена впивалась в каждую клетку, не давая сосредоточиться.       — Хватит! — крикнула Лилит, сорвав голос.       — Уже? — остановился Бернард, посмотрев на нее. — Мы еще даже не начали. Это — разминка, разогрев. Все самое интересное впереди. Или ты думала, что за крик уже полагается финал? Но в этот момент все пошло не по его плану. Ребекка, воспользовавшись его невнимательностью, резко дернулась. Ее пальцы вцепились в его лодыжки, она сжала их изо всех сил, отчего раздался хруст. Его крик прорезал туман в голове, и мир собрался воедино. Глаза цеплялись за предметы, за лица. В углу, полусогнувшись, сидела Лилит, а прямо перед ней находился седой мужчина. Однако глаза рефлекторно сомкнулись, когда жидкость обожгла кожу. Ребекка вскрикнув, разжала пальцы и судорожно схватилась за лицо.       — Лучше бы тебе поменьше дергаться, — произнес Себастьян. Его взгляд скользнул по ее лицу, зацепившись за губы, чуть приоткрытые от боли, прошелся по шее, по ключицам, задержался на зоне декольте. — Куколка, — добавил он, как будто оценил товар на витрине.       — Нас найдут, — процедила она сквозь боль. — Рано или поздно. Вы вообще хоть представляете, в какую семью вы только что вляпались?       — Куколка, — рассмеялся он. — Это ты не понимаешь, куда влипла. Вас, может, и найдут, я даже не сомневаюсь. Только вот вопрос — успеют ли? Ну что, дедушка, может, устроим им маленькое превью?       — Сегодня полнолуние, — напомнил Филипп. Он покрутил в руках цепочку с кулоном, которая принадлежала Лилит. — Внутри школы люди и вампиры, а снаружи — барьер, который никого не впустит и не выпустит. Как только взойдет луна, ты начнешь обращаться: твоя кожа разорвется, кости вывернутся, и ты забудешь, кто ты. Все, что останется — зверь, запертый в помещении, полном жертв. Ты убьешь их всех. А после… Уже взят билет в один конец — во Францию. Там мы и продолжим. Вкус горечи теперь ощущался буквально, будто разом прикусила язык, губы и все собственные ошибки. До какого же маразма нужно было себя довести, чтобы поверить, что она убежала. Какая же идиотка… Франция никуда не исчезла. Эти люди никуда не исчезли. Прошлое она не закрыла — она просто нажала его на паузу.       — А пока у нас есть еще полчаса на нее, — произнес Филипп, чуть кивнув в сторону Ребекки. — А потом ты сама убьешь свою подружку. Хм. Видимо, семья Делон кое-что упустила. Незначительную деталь. Например, то, что Ребекка — первородная, а укус оборотня, каким бы проклятым он ни был, ее не убьет. Но сейчас это ничего не меняло… Пара шагов и Себастьян уже стоял перед пленницей, а в его руке поблескивали щипцы. Он быстро разжал ее челюсть и вытащил язык. Лилит кричала. Она умоляла, проклинала, взывала, но звук ее голоса не долетал до их ушей.  Сомкнув щипцы, он резко дернул, вырывая язык из полости рта. Крик ударил в стены с такой силой, что звук отскакивал от класса к классу, от потолков к полу, швырялся по коридорам, заворачивая в углы.       — А-а-а!!! — восторженно закричал Себастьян, передразнивая ее крик и тут же опустил взгляд на щипцы. — Хм… Длинный, красивый. Розовые прожилки, алые полоски… — пробормотал он, разглядывая вырванный язык. — И все же, не такой интересный, как я думал. Кровь брызнула фонтаном, впитываясь в ткань платья, стекая по подбородку. Ужас, проступивший в глазах Ребекки, был именно тем, ради чего Делоны и жили. Себастьян заставил ее открыть рот, чтобы изучить последствия. Там была каша из крови и рваной ткани — теплая, темная масса стремительно наполняла ротовую полость. С каждым вдохом она захлебывалась, всхлипывала и хрипела, но организм не сдавался. Ткани начали стягиваться, мышцы сокращаться, язык — медленно, но постепенно регенерировал. Себастьян нахмурился. Его рука осталась на ее подбородке, а взгляд прикипел к дергающейся ране.       — Любопытно… — произнес он, едва слышно. — Обычно на это уходит гораздо больше времени.       — Каково это было, а? — снова заговорила Лилит. — Когда ваш дедуля поверил мне, а не вам. Что вы чувствовали, когда вас выкинули из дома? Когда он даже не дал вам рта открыть, чтобы хоть пикнуть в свое оправдание? Она знала, куда бьет. Видела, как их рты приоткрылись синхронно, как напряглись челюсти и сузились зрачки.       — Стоит ли закрыть ей рот, как считаешь? — произнес Бернард, не поворачивая головы к брату. — Или она надеется, что мы и ей вырвем язык? Может, ей не хватает ощущения, как гортань набухает от собственной крови, а ты не можешь ни вдохнуть, ни выдохнуть? Бернард, прихрамывая, взял со стола бутылку с мутной жидкостью и подошел к Лилит.       — Пей. Она смотрела на него снизу вверх, исподлобья: упрямо, намеренно. Тянула время, надеясь, что сейчас они бросятся на нее, что ярость перебьет методичность, но тот лишь криво усмехнулся, пожал плечами и… Отступил.       — Как хочешь, — буркнул он и, протянул руку к столу, схватив пилу.       — Нет! — выкрикнула она, когда увидела, что все внимание вновь обрушилось на Ребекку. — Я здесь! Ты же хотел меня, Бернард! Или боишься, что не сможешь заставить меня закричать, ублюдок?! Но ее речь не вызвала в них ничего, кроме усмешек. Бернард начал резать, центрируя разрез прямо там, где впадина бедра соединялась с бедренной костью. Когда он добрался до артерии, кровь вытекла струей, заливая всю его одежду.        — Хватит! Пожалуйста! — вырвалось из груди Лилит. Слезы катились без остановки, все внутри рушилось, ломалось, обваливалось, как прогнившие балки — не от боли, а от бессилия и лютой ненависти к себе. Ребекка тяжело дышала, и каждое движение грудной клетки отзывалось тупой, расползающейся болью. Сердце билось судорожно, как пойманная в ловушку птица, мечущаяся в клетке без выхода. Пространство вокруг теряло границы, а время — логику. Казалось, она в этом Аду уже вечность. Единственное, что еще удерживало ее на краю, это голос Лилит: охрипший, но живой. И несмотря на то, что она здесь увидела и услышала, Ребекке все равно хотелось поддержать ее. Хотелось сказать: мне страшно, до смерти страшно, это невыносимо, но все будет хорошо. Потому что кошмар не вечен. Кто-то придет и спасет нас.       — Некрасиво, — покачал головой Себастьян, бросив взгляд на залитый кровью пол. — Может, в следующий раз у тебя получится лучше? От этих слов у Ребекки перехватило дыхание. Она покосилась на него, и их взгляды встретились. Себастьян встряхнул головой и ухмыльнулся ей так, что тут же захотелось забиться в уголок и исчезнуть. Бернард, стоявший чуть позади, нахмурился. Он рассмотрел ее и губы вдруг растянулись в улыбке, прокручивая в голове следующий шаг. Он почти видел, как его пальцы тянутся к ее лицу. К глазному яблоку. Как он протолкнет пальцы в дыру, вгрызаясь в нее. Как крики, подобные музыке, оглушат комнату. Он делал это много раз, поэтому знал, чего ожидать, когда кончики пальцев встретятся с костью. Ему нужно было только сломать клиновидную кость, и у него будет легкий доступ к ее мозгу.       — А ты, Себастьян, — произнесла Лилит. — Вот ты удивительно стабилен в своей никчемности. Даже Филипп это видит, и, знаешь, я с ним согласна. Бернард, при всем своем извращенном садизме, по крайней мере, делает дело. Он может быть чудовищем, но он самостоятельный. А ты? Ты — вечный второй номер. Даже сейчас ты смотришь не на меня, ты ищешь глазами Филиппа. Ждешь, что он кивнет, что наконец, одобрит хоть что-то, сказанное тобой. Мол — молодец, Себастьян, сегодня ты не совсем пустое место. Но он молчит, потому что ты и есть пустое место. Всегда был. Всегда будешь. Он прищурился, а на его шее вздулась вена. Она его задела, ведь они с братом всю жизнь соревновались, чтобы привлечь внимание дедушки.  Себастьян, взяв бутылку со стола, приблизился к ней. Филипп лишь покачал головой, не одобрив того, что он, как всегда, поддался эмоциям.       — Пей, — процедил он сквозь зубы. Она насмешливо посмотрела на него и это его окончательно выбесило. Себастьян резко вцепился в ее челюсть, сжал до хруста, заставляя раскрыть рот. С остервенением влил содержимое бутылки внутрь, отчего жар ворвался сразу — не вспышкой, а пожаром. Он прошел по небу, обжег гортань, ударил в пищевод.       — Слишком много аконита ее убьет! — рявкнул Филипп, ударив тростью о пол. — Еще пара глотков — и у нас будет труп, а не оружие! Немедленно прекрати! Он отдернул бутылку от ее губ, и в следующий миг она рухнула на пол. Легкие отказывались повиноваться, а перед глазами все расплылось: пространство распадалось на пятна, линии теряли форму. Она пыталась моргать часто, но изображение не прояснялось, а затем полностью наступила темнота. Наверное, вот оно, — мелькнуло у нее в голове. Наверное, именно так ощущается смерть.       — Лилит! Лилит! — звала ее Ребекка.       — Какого черта ты наделал?! — взревел Бернард. — Она еле дышит! Он сделал шаг к ней, но не успел даже наклониться. Ребекка, обессиленная, едва держащаяся на ногах, вдруг рванулась вперед и вцепилась зубами в его шею. Все произошло за долю секунды. Его глаза распахнулись, а изо рта вырвался пронзительный, тонкий крик, как у плачущей девочки, которую резко дернули за косички. Комнату разрубили выстрелы. Один. Второй. Третий. Ребекка вскрикнула и отшатнулась, отпуская Бернарда, который, держась за кровоточащую рану, завалился на бок и пополз прочь, но тут же получил тростью по башке.       — Сколько раз я должен повторять? — произнес он, глядя на Бернарда, как на тупую собаку, не понимающую, что снова нагадила на ковер. — Всегда. Всегда оборачивайся. Особенно, когда у тебя за спиной вампир, — сказал Филипп, а после перевел взгляд на Себастьяна. — А ты… Ты снова все испортил. Снова сорвался. Снова подался эмоциям, как капризная девка. Быть Делоном — значит контролировать. Понимаешь, тупая ты башка? Контроль — вот что такое сила. Он развернулся, глядя на Лилит, которая лежала неподвижно. Ее кожа была мертвенно-бледная, а волосы раскинулись по полу, обрамляя лицо, как венок на надгробии.       — Зрелища не будет, — заключил Филипп, не отводя взгляда от тела. — Спасибо, Себастьян. Очередной акт гениального самодеятельного театра имени идиота. Внезапный крик разлетелся по комнате, как разбитое стекло. Боль нарастала, с каждой секундой превращаясь в оголенный нерв, разрывающийся при каждом вдохе. Сердце дрогнуло и будто на мгновение остановилось, не справляясь с нагрузкой. Позвоночник выворачивался то внутрь, то наружу. Мышцы дергались в конвульсиях, а кожа стягивалась, покрываясь потом. Ребекка застыла. Она не дышала, не двигалась, лишь смотрела, как глаза Лилит, полные боли, вдруг озарились янтарным светом. Так ярко, так резко, словно включили прожектора. Кожа вздрогнула, затем покрылась шерстью, и через секунду от девушки не осталось и следа — на ее месте стоял волк. Огромный, с белой взъерошенной шерстью, распахнутой пастью и глазами, полными безумного инстинкта. Он взвыл протяжно, с той хриплой ноткой, что прокатывается по костям, заставляя мурашки подниматься от поясницы до затылка. Затем сорвался с места, прыгнув в сторону Филиппа, но тут же раздался выстрел. Тело волка отшвырнуло назад. Он ударился о стену, заскулил, но уже в следующую секунду поднялся, хромая, и, не разбирая дороги, бросился к выходу.       — Пора уходить, — уведомил Филипп. 

***

      Вихрь магии рассыпался по земле, и в тот же миг все рванули к зданию, кроме нее. Она осталась на месте, потому что ведьмы уже сомкнулись в полукруг, как зубья капкана, щелкнувшего в самый последний момент.       — Беннет, — произнесла одна из них. Та приподняла бровь и едва заметно усмехнулась. Вот он, момент. Никогда, черт возьми, не стоит недооценивать ведьм рода Беннет.       — Ты должна быть с нами, сестра.       — Вы мне не сестры, — ответила она. — И уж точно не вам раздавать ярлыки на добро и зло. Люди в этой школе — моя семья, а за своих я стою до конца. Пойдете против них — пойдете против меня. Ботинки шлепали по плитке, как удар песка по крышке гроба. Воздух был пропитан резким запахом пороха, крови и паники, смешанных в один коктейль. Деймон метался по коридорам, лавируя между поворотами, перепрыгивая через опрокинутые парты. Он пронесся мимо трофейной витрины с треснутым стеклом, и вдруг, резкий поворот. Взгляд зацепился за силуэт. Кэролайн. Тон ее кожи почти слился с цветом стен, рядом с ней был его брат.        — Подъем, Барби, вечеринка переехала в Ад, — бросил Деймон, рывком подняв Кэролайн на ноги, а Стефана закинул себе на плечо. Все оборвалось в одно мгновение. Тело застыло, когда раздались выстрелы. Один. Второй. Затем целый каскад, словно кто-то взорвал коробку с фейерверками. Острая боль вспыхнула в спине, и по телу разошлись стрелы слепящего огня. Деймон даже не успел выдохнуть, как воздух застрял где-то в горле. Ноги подкосились и он рухнул на пол. Крики сливались в гул. Кто звал? Кто орал? Кто бежал? Он уже не различал. Все плыло. Где-то среди этой какофонии мелькнул знакомый силуэт — Элайджа? Похоже, да. А за ним — Тайлер, тащивший кого-то на себе. Джереми? Он не был уверен, но одно услышал отчетливо: рычание, пробирающее до костей.        — Нет! — крикнула Елена. Сердце забилось чаще. Страх стиснул грудную клетку, а дыхание стало рваным.       — Елена… — прохрипел Деймон, пытаясь подползти к ней. Ее руки в отчаянии колотили по зверю, впившемуся в плоть. Укус обжег, и жжение расползлось по телу волной, но вдруг, что-то отбросило зверя прочь. Он перекатился по полу, когти со скрежетом прошлись по гладкой поверхности, оставив следы. На мгновение волк мотнул мордой, ободряя себя. Лапы дрожали, но рычание становилось только громче. Янтарные глаза вспыхнули, свирепо переключаясь на нового противника — на Клауса, которого будто молнией пронзило. Время растягивалось, распадалось на кусочки, пока волк приближался на дрожащих лапах.       — Ну что ты, волчонок, не дрожи, — произнес Клаус, не двигаясь. — После всего, через что мы прошли, тебе бы уже пора научиться мне доверять, — добавил он с усмешкой. Животное сорвалось с места и повалило его на пол. Оно нависло над ним, широко расставив лапы, с раздутыми ноздрями. Морда опускалась все ниже, клыки обнажились и блеснули в свете, готовясь впиться в горло. Но… Волк вдохнул глубже. Раз. Второй. И на третьем дыхании его ноздри расширились. Запах, исходивший от кожи врага, ударил в самое нутро. Природа завопила: не тронь. Это не враг. Это тоже волк. И не просто сородич, а так называемый самец, ее пара. Хвост качнулся — сначала нерешительно, едва заметно, а потом с бешеной скоростью, будто пропеллер. Морда скользнула вдоль его шеи, и из груди вырвалось довольное, низкое ворчание. На шею осыпались сотни облизываний, вперемешку с укусами, некоторые были настолько сильны, что пронзали до крови.        — Неподходящее ты выбрала время для брачных игр, — усмехнулся Клаус, коснувшись шерсти. Что ощущал он в этот момент, словами описать было бы трудно. В голове вихрем проносились вопросы, но сквозь этот хаос пробивалось нечто иное: спокойствие и умиротворение. Пазл наконец-то сложился и все встало на свои места. Ее аромат пряной розы всегда казался неполным. Слишком сложный для одного цветка, слишком насыщенный, будто за ним пряталось нечто большее. Теперь он понял: это была не просто роза, а роза с корнями, спрятанными в лесную подстилку, в мох, в листву, в саму дикую природу. Внезапное рычание прорезало воздух: низкое, хриплое, насыщенное яростью. Клаус резко обернулся. До этого он был сосредоточен только на Лилит и не сразу заметил, что его окликнули. В стороне стояла Бонни. В ее руке поблескивало лезвие ножа, а по пальцам стекала кровь. Она слегка взмахнула рукой, давая волку почувствовать запах, и тот сорвался с места, повинуясь чистому инстинкту.       — Motus! — выкрикнула Бонни. Ее магия отбросила зверя прочь, швырнула о стену, отчего тот заскулил.       — Ведьма! — зарычал Никлаус, резко приблизившись. — Только посмей еще раз поднять на нее руку, и я сам прижму тебя к полу, пока она медленно будет разрывать тебя на части!       — Я не собираюсь ей вредить! — ответила Бонни и тут же произнесла новое заклинание. Волка окружили невидимые стены. Пространство сжалось, а воздух зашипел, выталкивая его прочь, к выходу.       — Ее надо убрать отсюда, пока она не перегрызла всех подряд. Но в этот момент снова раздались выстрелы. Клаус едва успел отреагировать, пуля просвистела в миллиметре от плеча. А вот Бонни не повезло: металл вонзился в ее руку, пробив плоть. Она коротко вскрикнула и отшатнулась, стиснув зубы.       — Тайлер! — крикнула она. — Выводи отсюда всех! В сумку летели вещи: деревянные колья, охотничьи ножи с зазубренными лезвиями, заряженные пистолеты, пачки серебряных и деревянных пуль, бутылки с вербеной и аконитом. Уже направляясь к двери, они замерли — из коридора донесся грохот. Делоны отпрянули назад, один потянулся к ручке окна, но не успел. В класс вошел Элайджа. Спокойный. Хладнокровный. Собранный до абсурда.       — Зарядили свое оружие, солнышки? Его движения выходили за пределы человеческой логики. Даже те, кто пришел с оружием и намерением убивать, теряли уверенность, просто наблюдая за ним. Он был быстрым, выверенным, пугающе изящным. Двигался, как гимнаст, у которого каждое движение заранее отрепетировано до мелочей. Он не атаковал — он играл, давая возможность выстрелить, промахнуться, поверить, будто шанс еще есть. Пули свистели, пока оружие не щелкнуло вхолостую. Один раз, второй, третий. Мужчины продолжали нажимать на спусковые крючки, не сразу понимая, что патроны кончились. Именно в этот миг Бернард, схватив деревянный кол, бросился к Ребекке, но Элайджа перехватил оружие на лету и вогнал ему в шею. Ноги подогнулись, и он рухнул прямо ей в руки. Ребекка прижала тело к себе и, не теряя ни секунды, впилась клыками в его горло. Где-то сбоку раздался резкий скрип — окно распахнулось, и спустя долю секунды послышался глухой удар о землю. Филипп, как трусливая шавка, выпрыгнул из окна, бросив свою семью на растерзание.       — Элайджа… Мне нужен он, — произнесла она, указывая подбородком на Себастьяна, который в этот момент уже отступал к стене.       — Все, что пожелает моя сестра. В спортивном зале школы мужчины никак не отступали, но кулак Клауса пробил грудную клетку очередного смельчака. Рука провалилась в плоть до самых ребер и добралась до цели. Пальцы сомкнулись вокруг сердца, и с одним точным движением он вырвал его из груди.       — Вы думали, что можете прийти в мой город… Прикоснуться к тому, что принадлежит мне? К моей семье? Моей крови? Моей женщине? Он поднес сердце ко рту и откусил большой кусок. Хрустнули сосуды, лопнула стенка желудочка, густая кровь брызнула на губы и потекла по подбородку. Голоса стихли окончательно. Несколько мужчин инстинктивно попятились, а один осел на колени, уже умоляя о пощаде. Именно его Клаус схватил за горло, поднял вверх одной рукой и дал секунду повисеть, наблюдая, как тот бьется в панике, глотая воздух. Затем он обрушил его голову об пол. Череп лопнул, как яичная скорлупа, а мозг медленно вытек, растекаясь по полу. Оставшиеся мужчины рванулись врассыпную: кто-то судорожно крестился, кто-то сбивчиво бормотал молитвы. Тщетно. На пути им встретился Кол. Он вышел вперед, с деревянной битой, сверкая глазами и улыбкой человека, которому наконец позволили делать то, в чем он действительно хорош. Бита взмывала вверх и опускалась вниз: по локтям, по коленям, по ключицам. Один удар — и плечо вылетело из сустава, другой — раздробил надколенник, третий — сломал шею. Один из мужчин попытался отползти, но он схватил его за запястья, сжал до хруста и, скрутив руки, начал бить его же ладонями.       — Ну же, Делон. Дай себе пощечину, — усмехнулся Кол. — Ты этого заслужил. Кровь стекала по полу, растекаясь под ногами, впитываясь в трещины плитки. Семья Делон истекала медленно, позорно и беспомощно.       — Люди погнались за Лилит! — крикнула Бонни, прежде чем ее тело рухнуло на пол, теряя сознание.       — Иди. Я здесь разберусь, — сказал Кол, и Клаус испарился.        Паника расползалась под кожей, нарастала с каждой секундой, свербела в позвоночнике, щекотала затылок. Губы немели, суставы предательски поддавались, кости казались мягкими, как подгнившее дерево. Филипп взревел, когда упал на землю. Перед глазами мелькнули вспышки — резкие, цветные, как в жару перед обмороком. Вдруг рычание эхом пронеслось по лесу, но он не оставлял попыток ползти. Локти дрожали, ладони скользили по траве. Волосы спутались, часть стояла дыбом, а на лице запеклись следы собственной крови. Он никогда не знал, каково это бояться. До этой секунды. Он и не знал о существовании первородных вампиров, так же, как не подозревал, что одна ведьма способна уничтожить пятерых и разрушить барьер. Семья Делон не была готова к такому… Раздался душераздирающий вопль, от которого закладывало уши. Волк вцепился в его бедро с такой силой, что клыки прорвали кожу и мышцы, дойдя до самой бедренной кости. Тело дернулось от боли, как от удара током. Он попытался вдохнуть, но не смог, потому что легкие сжались, как смятый клочок бумаги.       — Прошу… Не надо, — прохрипел он. Белый волк отстранился, наклонил морду набок и медленно оскалился. Клыки поблескивали в лунном свете, с их острых краев стекала кровь. Животное выдержало паузу, смакуя момент, а затем вгрызлось в плоть.

***

      Утро выдалось солнечным. Птицы щебетали с такой навязчивой радостью, будто вчерашнего кошмара не существовало вовсе. Легкий ветер скользил по траве и коже, прохладой пробегая по открытым участкам тела. Где-то защелкал кузнечик, и этот звук выдернул ее из полусна. Она пошевелилась, и тут же тело отозвалось болью — в ребрах, в пальцах, казалось, даже ногти ныли.       — Как себя чувствуешь?  Если бы ее мысли могли обрести звук, это был бы затянутый стон подстреленного животного. Что-то мягкое и тяжелое давило на нее. Она с трудом приподняла руку и нащупала ворс с чуть колючей текстурой — это был плед. И тогда, как удар по затылку, вернулись воспоминания о вчерашнем: крики, семья Делон, кровь, вкус мяса на языке. Лилит резко села, так что защемило спину. Глаза распахнулись, а дыхание замерло, застряв где-то под ребрами. Секрет, который она столько лет хранила, теперь знали все. Она медленно повернула голову, и ее взгляд упал на засохшие пятна крови на его одежде, на разорванный пиджак и на растрепанные волосы.       — Спойлер: Франция проиграла, — бросил он. На глазах навернулись слезы от прошлого, которое теперь уж точно больше никогда не придет за ней. Облегчение? Оно должно было быть. Хоть капля, хоть вздох. Но вместо этого только тяжесть. Лилит уже открыла рот, подбирая слова. Хотела объясниться, оправдаться, попросить прощения. Но прежде чем она успела издать хоть звук, Клаус сказал, чтобы она встала. Он говорил пугающе спокойным голосом, а его лицо не выражало ровным счетом ничего. На плечи будто кто-то положил пару гирь. С каждым шагом в этой мучительной тишине груз становился все тяжелее, отчего колени начали подгибаться. Когда они добрались до крыльца ее дома, Лилит уже не могла выдержать этот вес. Она шагнула к нему и попыталась взять его за руку.       — Не надо, — произнес Никлаус и сделал шаг назад, а потом исчез. И нет, вам не показалось — он действительно просто растворился. Это «не надо» — что оно значило? Что сейчас не время или что времени больше не будет вовсе? Лилит вошла в дом, захлопнула дверь и сразу прислонилась к ней спиной. Взгляд тут же наткнулся на собранный чемодан, который должен был отправиться с ней в Новый Орлеан. Теперь и это оказалось под вопросом. Захотелось провалиться, и не в кресло, не в постель, а в бетон. Раствориться в воздухе, стать паром и исчезнуть. Все это, объясняться, смотреть людям в глаза, отвечать за то, что солгала… Невыносимо. На столе блеснул знакомый золотой отблеск — ее кулон. А рядом лежала та самая книга. Не роман, не сборник заклинаний, не альбом с детскими воспоминаниями, а дневник ее матери. Руки тянулись к дневнику неохотно. Все-таки меньше знаешь — крепче спишь, но любопытство в человеке всегда берет верх. Взяв дневник, она села на диван и заметила, что часть страниц была исписана аккуратным, ровным почерком. Но дальше строки съезжали, буквы теряли форму и превращались в непонятные каракули. Некоторые слова были так яростно зачеркнуты, что бумага в этих местах порвалась. Лилит читала все, что удавалось разобрать. Пропуски, вырванные куски, скомканные фразы, но даже через это смысл складывался. Ей хватило. Вполне. Все стало ясно. Правда, облегчения это не принесло. Скорее наоборот, в груди сжалось так, будто каждый абзац, каждая строчка только сильнее затягивали петлю.       Жизнь Эммы Паркер начиналась как у самого обычного ребенка. У нее был дом, в окнах которого по вечерам всегда горел теплый свет, и были родители — Джошуа и Мелисса Паркер. Они не были идеальными, но старательно изображали заботливую семью, исполняя роли ответственных взрослых. Эмма была их первым и долгожданным ребенком. Ее детство было безупречным. В нем не было потерь, не было травм, о которых говорят, утирая слезы в кабинете психолога. Но, как это часто бывает, даже в самой золотой обертке рано или поздно проступает трещина. Семья Паркер принадлежала к Ковену Близнецов, закрытому магическому сообществу из Портленда, штат Орегон. Ковен славился своей уникальной традицией: у них часто рождались близнецы, которые к двадцати двум годам должны были пройти ритуал слияния. В ходе этого обряда более сильный близнец поглощал силу другого и становился новым лидером Ковена, в то время как второй погибал. Отказаться от ритуала было невозможно, и будущее каждого близнеца определялось с момента рождения. Однако история Эммы была не про слияние. Родившись без близнеца, она оказалась свободной от обряда. Жила спокойно, училась, строила мечты и получала больше любви и внимания от родителей, чем другие дети. Но, как это часто бывает, даже хорошие жизни можно разрушить. Причем не врагом, не трагедией и даже не роком. Эмма — тот самый случай, когда все рушится своими же руками. На горизонте появился Гаррет — соседский мальчишка, с которым Эмма росла и которого со временем полюбила. Их отношения напоминали американские горки без ремней безопасности: то он осыпал ее вниманием, клялся в вечной любви, строил воздушные замки, то внезапно исчезал, будто его никогда и не было. Поведение Гаррета объяснялось просто. В его семье царило насилие и пьянство, и он с детства жил с удушающим чувством вины за то, что вообще родился. Он исчезал не потому, что не любил ее, а потому, что не хотел показываться ей с побоями на лице. Но тогда, в свои шестнадцать, Эмма не захотела ничего понимать. Ее утомили его исчезновения, оправдания, эта бесконечная жалость к себе. Она решила, что достойна большего — и уехала в Бостон с подругами, просто чтобы вспомнить, каково это, когда на тебя смотрят с интересом. Бар, музыка, алкоголь, и парень, который вовремя оказался рядом. Его звали Дерек Блэйк. Он подошел идеально, чтобы отвлечься. И отвлеклась она так хорошо, что через пару месяцев увидела две полоски. Эмма была в шоке. Родители — тоже.  Ситуация усложнилась в момент родов, когда ребенок появился на свет. С первых минут стало ясно, что с младенцем что-то не так. Ребенок оказался сифоном — существом, не способным создавать магию, но способным вытягивать ее из других. Это уже само по себе считалось угрозой. Но все стало еще хуже, когда вскрылся ген оборотня, переданный от отца. Такой гибрид был для Ковена тикающей бомбой: потенциальным уродцем, катастрофой, чистым хаосом в пеленках. Но убить ребенка означало бы признать, что он существовал, а значит признать свою вину. Ковен выбрал другой путь. Они сделали вид, будто ни Эммы, ни ее ребенка никогда не было. Это не их кровь, не их ошибка и не их ответственность. Они считали себя уважаемым магическим сообществом, а не местом, где появляются подобные существа! Поэтому, мать вместе с младенцем выставили за порог и вычеркнули из памяти. И все же судьба внезапно дала ей шанс. Дерек Блейк объявился сам, и Эмма рассказала ему правду: у тебя есть дочь, и я не знаю, что с этим делать. К ее удивлению, он не испугался, а пообещал приехать и попробовать стать семьей. Но ничего не вышло. По дороге к ней он разбился на мотоцикле. Хах! Но даже тогда… Даже тогда судьба проявила жалость — на пороге появился снова Гаррет. И что же на этот раз сделала она? Сказала, что ребенок — его! Годы шли: брак, дом, стабильность, любовь, и ложь, которая с каждым годом все тяжелее ложилась на грудь. Только когда пришла лейкемия и смерть стала вопросом времени, Эмма поняла, что не хочет умирать с этим грузом… Казалось бы, на этом дневник должен был закончиться. Его обладатель умер, а все, что произошло после — слишком предсказуемо. Гаррет был раздавлен одновременно и горем утраты, и предательством. Чтобы справиться с этим, он потянулся к самому доступному средству — алкоголю. Пьянство стало его исповедью, утешением и способом забыться. А в этом затуманенном, искалеченном состоянии вся злость, с которой он не знал, что делать, обрушилась на единственного, кто точно был ни при чем — на маленькую Лилит. Но в дневнике осталась еще одна страница, исписанная другим, родным почерком. Как вы уже, вероятно, догадались, это был Жак Делон. Спустя годы, разбирая старые вещи своей покойной жены, он случайно наткнулся на этот дневник, и сложить два плюс два оказалось несложно. Мать — Эмма Паркер. Отец — Дерек Блейк. А Дерек, как выяснилось, был братом Мари. Да, все оказалось именно так и эта новость согревала. Жак даже оставил запись: «Через час ты приедешь домой. Я уже поставил сковороду и скачал новую серию «Сверхъестественного». На меня выпала честь сказать, что тот ублюдок Гаррет — не твой отец. Настоящий твой отец… Был очень хорошим человеком, а наша Мари — твоя родная тетя. Так что фамилия Блэйк принадлежит тебе по праву, милая. И знаешь что? Я так жду, чтобы рассказать тебе об этом.»       — Но ты не успел мне сказать, — произнесла Лилит, глядя в страницу. — Ты умер в этот день.  Лилит всегда боялась, что в ней живет бес, который просыпается в моменты злости, страха или алкогольного угара. Она списывала все на гены. На Гаррета. Ей было страшно даже вообразить себя матерью, а вдруг однажды и она поднимет руку, как он? Но теперь оказалось, что он ей никто. Он не ее отец. Вот только легче от этого не стало… Было обидно. Аж до тошноты. Если бы мать тогда нашла в себе смелость сказать правду, все могло сложиться иначе. Не было бы ни побоев. Ни детдома. Ни тех ночей, когда она, избитая и сломанная, захлебываясь в подушке, шептала в темноте одно-единственное слово: «Мама». Лилит провела пальцами по странице, по почерку Жака, и, не сдержавшись, поцеловала каждую букву.       — Я повторяю за матерью, — произнесла она. — Гаррет — это Нейтан. Дерек — мой Никлаус. А ложь о ребенке — это ложь обо мне. О моей природе. Та же схема… Остался только один вопрос. Можно ли еще что-то исправить?

***

      На деревянном столе стоял высокий бокал с тонкой трубочкой, погруженной в молочный коктейль — клубника с ванилью. Губы сомкнулись на трубочке, и она медленно втягивала содержимое, наблюдая, как розоватый напиток поднимается вверх.       — Земля вызывает! — похлопал ладонями Кол. — Ты явилась сюда, чтобы встретиться один на один со своей соломинкой?  Лилит выпрямилась. Горло будто пересохло. Решить, с чего начать, оказалось сложнее, чем казалось ночью, когда она репетировала каждое слово. Все сидели в Мистик Гриль, и было ощущение, будто вот-вот кто-то стукнет молотом по столу и произнесет: «Суд постановил — виновна», а приговор, как водится, без права на апелляцию. Бонни выглядела усталой и, похоже, не особенно впечатленной произошедшим — скорее, в ее взгляде читалось: «Я так и знала». Кол, скрестив руки на груди, выглядел откровенно злым. Елена — как всегда: чуть расстроенная, но сдержанная. Джереми, Тайлер и Элайджа были такими же. Стефан и Деймон смотрели исподлобья, но достаточно выразительно, чтобы стало не по себе. Кэролайн, похоже, была просто в бешенстве. Ребекка… Смотрела иначе. Не зло, а с тихой, почти сестринской обидой — той самой, от которой хотелось взять лопату и закопать себя. Ах да, и Клаус. Единственный, кто даже не смотрел на нее.       — Простите, я…        — Простите? — сорвалась первой Кэролайн. — Ты лгала нам! Ты подвергла опасности каждого, кто был в той школе. Язык будто намазали клеем — он прилип к небу, к зубам, к губам. Ни слова. Ни звука. Лилит шарила по карманам в поисках нужных слов и предложений, но она их не нашла. Ни единого словечка, ни даже предлога или междометия.       — Можете… — вздохнула она. — Можете просто взять друг друга за руки? Несколько человек переглянулись, а брови сдвинулись к переносице, отражая явное недоверие. Однако, к ее удивлению, никто не отказался. Один за другим они сомкнули пальцы, образовав замкнутый круг. Лилит закрыла глаза и прошептала заклинание. Яркая вспышка ослепила, и перед каждым промелькнули отрывки ее жизни. Сначала была девочка: смеющаяся, счастливая, тянущаяся к маме и папе. Затем — больничные палаты и похороны с венками. Потом пришли два года Ада. Крики, заглушенные подушкой. Побои, страх, унижение, сломанные игрушки и сломанное детство. Буллинг в младшей школе. Попытка спрыгнуть с крыши, но в последний момент Деймон схватил ее за руку. Но… Толчок. Отец упал. Смерть, за которой последовало первое обращение и детдом. А потом — тепло. Мари и Жак. Новая глава. Забота. Сотни часов с психологом. Танцы. Кулон. И опять — больница. Могила с именем приемной матери. Переезд в Мистик Фоллс. Школа. Подростковая жизнь. Первая любовь и предательство. Бостон. Ночь с незнакомцем. Возвращение домой, где уже никто не ждал. Смерть Жака. Снова похороны. Франция. Попытки встать на ноги и внезапная новость, что она сифон. Друзья отвернулись. Машина. Скорость. Удар. Смерть Майи. Внутренний обрыв. Правда от Нейтана. Новая попытка уйти — на этот раз с моста, но снова помешали. Возвращение в город и медленные шаги к нормальной жизни. Отношения с Клаусом. Покой. Сложный, но настоящий. Первый намек на счастье. А потом — окончательный уход Майи. Приход семьи Делон. Дневник. Все, что было спрятано, вышло наружу. Закончив шептать заклинание, она почувствовала, как внутри будто что-то осело. Сначала наступила тишина, затем пришло облегчение, накрывшее с головой. Казалось, дышать стало легче: спина выпрямилась, плечи расслабились, даже уголки губ дрогнули вверх. Но стоило ей повести взглядом по лицам… Все изменилось. Сердце забилось, как у лани, загнанной львом. Они видели все. Не только девочку, которую судьба таскала по жизни, как мокрую тряпку по полу. Не только смерть, боль, похороны, побои, детдом и бесконечное «держись». Нет. Они видели лес, кровь, детей, которых она убила в первый день обращения. Видели, как во Франции она не просто пытала — она наслаждалась этим. Эстетика боли. Чистый ужас. Мозг, который на минуту выключался, а затем включался снова — только ради крови. Они видели чудовище.       — Я поступила эгоистично и наивно. Убедила Деймона, что Франция осталась в прошлом. Решила, что могу вернуться в город и жить так, будто ничего не случилось, но в итоге привела сюда угрозу, — произнесла Лилит, и взгляд ее скользнул к Ребекке. — Мне очень жаль. Я правда не хотела, чтобы все вышло так. Тишина. Кто-то переглянулся, кто-то шепнул пару слов, кто-то просто опустил глаза. Но этого оказалось достаточно. Людям нужно время: чтобы все переварить, взвесить и решить — прощать или нет. Лилит встала и направилась к бару, ясно осознавая, что вся эта история с семьей Делон произошла лишь потому, что она боялась просить о помощи. Боялась показаться слабой, жалкой, не доверяла и пыталась справиться в одиночку. Все могло сложиться иначе, но уже поздно. Как в зале суда, где все сказано, а ошибки больше не исправляют — их просто заносят в приговор.       — Почему ты столько скрывала? — спросил Деймон, глядя на нее исподлобья. — Я думал, ну знаешь… В детстве тебе могли влепить подзатыльник. Ну ремень там. Но не вот это, — произнес он. — Я думал, что знал твою историю, а оказалось, мне выдали аннотацию. Чувствую себя идиотом.       — Не могу не согласиться, — отозвался Кол.        — Присоединяюсь, — подал голос Тайлер. — Ты думаешь, что с тобой разговаривали откровенно, но на самом деле нет.  Лилит сглотнула. Горло саднило, как будто проглотила щепку.       — Я не пыталась обмануть вас из злого умысла. Просто… Не хотелось казаться жалкой. Не хотелось вызывать сочувствие или делать из себя жертву. Я хотела, чтобы вы воспринимали меня как обычного человека. Без шлейфа трагедий, без «бедная девочка с тяжелым прошлым». Это не помогло. Она чувствовала это физически. Казалось, даже если бы извинилась сто раз, взгляды остались бы прежними. Ее ошибка была в том, что она рассказала свою историю поверхностно, а значит — будто бы соврала.       — Окружили девушку, как шакалы, — спокойно проговорила Ребекка. В ее глазах казалось бы не было ни осуждения, ни злости. — И вы еще удивляетесь, почему она не захотела делиться. Лилит взглянула на них и часто заморгала. Камень, в который она себя замуровала, дал трещину, и в этих трещинах показалась обычная, испуганная девушка с румянцем стыда на щеках. Парни переглянулись, кто-то неловко кашлянул, другой машинально почесал затылок.       — Да плюнь ты на них. Мужская дружба — дело шаткое, но я надеюсь, что между нами, девочками, теперь никаких секретов не будет, — подмигнула она, и в этом жесте было все: поддержка, принятие и та самая сестринская теплота.       — Ну… — поджала губы Кэролайн , перебирая в голове подходящие слова. — Ты всегда держалась особняком. Мы старались подойти, но в какой-то момент это стало раздражать, а позже оттолкнуло.        — Мы же не враги, — сказала Бонни, глядя в пол. — Но ты никогда не давала понять, что нуждаешься в нас. Даже когда мы отвернулись, ты выглядела спокойно. Будто тебе все равно. Будто именно этого ты и хотела.       — Если бы мы увидели хоть что-то… — добавила Елена. — Хоть одно движение, хоть один взгляд, в котором было бы понятно, что тебе нужна поддержка… Мы, конечно, были бы рядом.       — Вы закончили раздавать советы? — спросил Элайджа, и, не дожидаясь ответа, взял Лилит за локоть и отвел чуть в сторону. — Знаешь, мне довелось видеть, как даже сильнейшие ломаются под грузом прошлого. Но сила — это не в том, чтобы прятать боль. Сила — в умении признать, что она была, — произнес он. — Прошлое нельзя вырезать, как страницу из книги. Оно уже написано. Но ты можешь выбрать, будет ли оно управлять тобой… Или станет просто главой, через которую ты прошла. Если выбираешь второе — тебе нужно поговорить с моим братом. Наедине.       — Только после шота текилы, — вставил Кол. — Кажется, она добавила твоей жизни спецэффектов.       — Ей вообще, по-моему, запрещено пить, — буркнул Деймон, покосившись на нее. — Медицински. Морально. И, я бы даже сказал, эстетически.       — Не хочу показаться алкоголичкой, — заявила Елена. — Но я хочу шот текилы. Кто со мной? Все, как по команде, подняли руки и направились к барной стойке за рюмками с текилой. Только сегодня. Только на этот вечер они позволили себе забыть, что являлись друг другу врагами. Напиток обжег горло и будто бы развеял напряжение. Разговоры стали легче, а смех — чаще.       — Откладывать этот разговор нельзя, — негромко напомнил Элайджа, подходя чуть ближе. Лилит перевела взгляд на Клауса. В этот раз он уже смотрел прямо на нее. Несколько долгих секунд и он едва заметно кивнул в сторону выхода. Она встала и пошла за ним. За пределами Мистик Гриль воздух был прохладнее, чем она ожидала, но небо оказалось удивительно ясным. Звезды висели над ними, как неоновые прищепки на черной простыне. Она откинула голову, глядя вверх, как будто в небе можно было найти не только слова, но и инструкцию к тому, как их произносить.       — У тебя слишком много врагов, чтобы их сосчитать, — сказала он ровно, почти как диктор новостей. — Начиная с тебя. «Начиная с тебя». В этом и заключалась самая горькая правда — Лилит уже давно стала врагом самой себе. Она прятала своего волка, хотя именно он был рядом в ту ночь, когда умерла Майя. Она приняла его, но все равно держала под замком. Не доверяла людям, даже тем, кто раз за разом доказывал, что готов остаться. Снова и снова закрывалась, отстранялась, молчала — хотя рядом всегда были руки, протянутые не для удара, а чтобы поддержать. Ее травмы давно остались в прошлом, но она продолжала тащить их за собой, будто в этом заключался смысл.       — Я хотела рассказать тебе.       — Я это уже понял, — отозвался Клаус и, сунув руки в карманы, смотрел на нее.        — И теперь все это… Все это меняет, — проговорила Лилит, опустив глаза на траву, колыхающуюся от ветра. — Ты получил не ту, кого, возможно, ожидал. Мои руки в крови и не просто…       — Хочешь сказать, что ты запачкана сильнее, чем я? Неужели ты забыла, кто стоит перед тобой? Я родился в крови, в ней же вырос и на ней стою до сих пор, — едва вздернул бровями Клаус. — Мы хищники, Лилит. Мы убиваем не потому, что хотим, а потому что такова природа. Волк не просит прощения у зайца за то, что догнал его, и уж точно не стыдится этого. Да, ты ошибалась. Где-то теряла контроль. Сходила с ума, позволяла страху и ярости встать у руля. Но добро пожаловать в реальность: здесь нет идеальных, здесь все совершают ошибки.       — Ты говоришь это только потому, что знаешь, что я хочу это услышать? — спросила Лилит. — Я ведь все прекрасно понимаю…       — И что ты, прости, себе там поняла? — перебил он. — Что я мечтаю о святой деве, которая поведет меня к свету? Что мне нужна путеводная звезда? Только не говори, что это из тех книжек, где у плохого парня обязательно должна быть добрая девочка, чтобы его исправить. Это не мой жанр.        — Вообще-то…       — Итак, расставим все точки над i: прекрати перебивать меня и помолчи… — вздохнул он. — Если вдруг твоя милая, но склонная к саморазрушению голова решила, что после всего этого между нами все кончено — знай, я вполне готов приложить эту самую голову об стену. Потому что когда я сказал, что если ты со мной — то до конца, я это и имел ввиду. Не до первого срыва. Не до первой ошибки. До конца. Ты поняла?  Сердце затрепетало с безумной скоростью, будто внутри нее бился колибри. Как будто он принимал ее целиком, вместе с уже совершенными грехами и теми, что еще только ждут часа.       — И чего ты молчишь? — спросил он, прищурившись.       — Ты сказал молчать — вот и молчу, — произнесла  она, отчего уголки его губ дернулись вверх.         — Что-то раньше я за тобой такого послушания не замечал, — подметил он.  Они становились чем-то вроде кавычек — одной прямой, другой перевернутой. Два знака, втиснутые в чужой текст, в чужой сценарий. Им выпали судьбы, которых они не выбирали, но, как ни странно, в этом хаосе они все-таки нашли друг друга. Ее взгляд скользнул вниз — не на ключицу, не на шею, которую открывала привычно расстегнутая кофта, а чуть глубже, туда, где билось сердце. Лилит подошла ближе, и наклонилась, мягко коснувшись губами места, где под кожей билось его сердце. Его глаза расширились, а губы чуть разомкнулись. Этот поцелуй не был страстным. Он был клятвой. Обещанием беречь не только его сердце, но и всего его. Его пальцы сомкнулись на цепочке и в следующее мгновение кулон сорвался с ее шеи. Лилит вздрогнула, но не от страха, а от того, как резко изменился мир. Будто кто-то выкрутил звук на максимум. Она слышала, как в баре кто-то почесал затылок, как вдалеке завыла сирена, как под ногами прохожего хрустнула ветка.       — Единственное, пожалуй, что действительно выводит меня из себя — это то, что ты пришла сюда с этой побрякушкой, — сказал Клаус, глядя на кулон в своей ладони. — Все уже знают, кто ты, и ты сама давно приняла своего волка, но все равно пришла с этим, — добавил он, закинув цепочку в карман. Он сделал шаг и оказался вплотную — настолько, что ее нос дернулся от непривычно резкого, слишком насыщенного его запаха. Он уловил это движение, усмехнулся и, не отводя взгляда, прикоснулся губами к ее губам. Без языков. Без необузданной страсти. Это был осторожный поцелуй, будто они позволяли своим внутренним волкам шагнуть вперед и изучить друг друга. Конечно, чем дольше это длилось, тем сильнее просыпался инстинкт — дикий, животный, не знающий тормозов. В следующий миг Лилит резко почувствовала, как спина ударилась о кирпичную стену, боль тонкой иглой скользнула по позвоночнику и сжалась внизу живота. Клаус жадно покрывал поцелуями ее нос, щеки, губы, шею. Это уже был пылкий, страстный поцелуй. Комбинация сумасбродства и необузданности. Его рука скользнула по ее бедру и медленно пошла выше. Пальцы уверенно прошлись вдоль талии, очерчивая изгиб, затем добрались до груди, скользнули по шее и, наконец, подушечка большого пальца легла на ее нижнюю губу.        — Покажи мне, — попросил Никлаус. — Покажись мне, волчонок. В ее глазах мелькнул янтарный свет, как солнечный луч, пробежавший сквозь густые кроны леса. Губы раздвинулись и из-под них выступили острые клыки. Он смотрел на нее именно так, как смотрят на редкую вещь: с упоением, с некой тихой гордостью за то, что именно ему досталась такая красота. Как на полотно, на котором наконец появились настоящие мазки, а не наброски.       — Тебе идет, — сказал он и подушечкой большого пальца провел по краю ее клыка. Она склонилась, прижалась губами к его шее, и в ту же секунду он затаил дыхание, ощущая, как ее клыки медленно вонзаются в плоть. Воздух вырвался из его груди со свистом, как из чайника, который слишком долго стоял на плите. Он взял ее запястье, поднес к губам и так же впился клыками в кожу. Забудьте о сексе: это было куда интимнее. Мурашки пробежали по телу волной, как рябь по воде после первого брошенного камня. Возбуждение нарастало, будто в теле медленно загорались лампы, одна за другой. Его свободная рука скользнула по ее боку, пальцы зацепили край ткани, и через миг ладонь скользнула под юбку.       — Мы в общественном месте, — выдохнула она, отрываясь от его шеи.        — Хм. Хорошее место, чтобы отметить территорию, — усмехнулся он, зацепившись пальцами за край ее белья.       — Никлаус, не здесь. В метре от нас люди.       — Тогда тебе стоит вести себя тише, — прошептал он ей на ухо. Она резко втянула воздух, когда он провел пальцами по ее складкам и по клитору, прежде чем снова вернуться. Он делал это несколько раз. Вверх. Вниз. Трение. Вниз. Вверх. Ее голова плыла в головокружительной смеси ощущений, не в силах больше выносить эту пытку.       — Пожалуйста… — прошептала она, двигая бедрами навстречу.       — Пожалуйста, что? — спросил он, продолжая вырисовывать круги. — Я хочу услышать, чего ты хочешь, волчонок. Скажи.       — Сделай это… — сказала Лилит, пытаясь бедрами найти его пальцы, чтобы насадить их на себя.       — Уточни, — прошептал Никлаус, обводя языком контур ее губ.        — Господи… — вырвалось из нее.       — Если хочешь, чтобы я был Богом — тогда молись громче.        — Я была бы намного счастливее, если бы твои пальцы прямо сейчас были глубоко внутри меня, — сглотнула она.  Дыхание перехватило, когда он одним движением вошел в нее. Порывы ветра окутали влажную обнаженную кожу, отчего по телу рассыпалась мелкая дрожь. Прохладные касания ярко контрастировали с горячими звуками скольжения, создавая мокрую симфонию. Взгляд Клауса темнел, наливался тягучей жаждой, будто вино, которое долго настаивали. Он смотрел на нее так, будто перед ним не просто женщина, а книга, которую запрещено читать. Не легкая проза, не роман с банальным финалом, а сложная история, полная запретных глав и вырванных страниц. Он читал ее глазами, не пропуская ни абзаца. Отмечал заглавные буквы на ключицах, считывал смысл между строк ее дыхания, смаковал точки и запятые. Он хотел не просто листать ее. Он хотел выучить все наизусть, перечитывать до изнеможения. До хриплого голоса в горле. До потертостей на подушечках пальцев.       — Ты знаешь, что нужно делать… — прошептал он. — Двигай бедрами, волчонок, — подушечка большого пальца прижалась к клитору, когда остальные пальцы все еще были внутри. — Покажи мне, как ты хочешь достичь удовольствия.  Ее тело потянулось к нему, как магнит к железу. Как прилив к луне. Как стрелка компаса — к северу. Она прикрыла глаза, и в тот же миг в ушах загудело.        — Открой глаза, — потребовал Клаус. — Я хочу видеть, как ты теряешь голову. Лилит еле распахнула веки, будто возвращалась с другой планеты. Ресницы затрепетали, как крылья бабочки, только что вылупившейся из кокона.       — Вот так, — прошептал он, прикусив внутреннюю сторону щеки. — Не прячься. Я хочу видеть каждую твою реакцию. Она попыталась удержаться, зацепиться за его голос, за взгляд, но… Не смогла. Глаза вновь закрылись, когда удовольствие, крошечными разрядами выстреливали между ног.       — Ты разве забыла, что я тебе сказал? — напомнил Клаус, убирая палец с клитора. — Открой глазки. Веди себя хорошо. На приличия было уже плевать. Мозг плыл где-то отдельно, напрочь вычеркивая мысль, что они все еще в общественном месте.       — А что, если я не хочу вести себя хорошо? — прошептала она.       — Решила поиграть?       — Немного. Посмотрим, насколько ты умеешь держать себя в руках, —  отозвалась Лилит, улыбнувшись. На секунду он замер. В груди что-то щелкнуло, а потом… Его ладонь сомкнулась на ее бедре, пальцы вжались в кожу, оставляя после себя красные следы. Он заставил ее двигаться, задавая ритм — точный, выверенный, как удары метронома, по которому начинал играть весь ее организм.       — Зря ты это, — усмехнулся он, двигая пальцами внутри нее. — Потому что у тебя меньше минуты, прежде чем я забуду о самообладании и с радостью потеряю его. От этой угрозы порыв наслаждения мгновенно закрутился спиралью вокруг нее, но…       — Эй, там! — крикнул Кол.       — Вы, наверное, шутите, — с прерывистым дыханием выдохнула Лилит.  Волна, которая еще секунду назад готова была накрыть ее с головой, разбилась о внутренние скалы, оставив после себя только пену.       — Чудно, — протянул Клаус, не оборачиваясь. Обе его руки замкнулись на ее талии, пальцы впились в кожу. — Если ты, Кол, не испаришься отсюда в течение пяти секунд…       — Ах, так вы уже закончили, умелые ручки? — спросил он. — Только один вопрос: вы, двое, вообще когда-нибудь слышали о таком понятии, как приличие? Это, если вдруг память подвела, не джунгли, а общественное место. Тут люди ходят — дети, старушки с пуделями, у которых давление и без того скачет от каждого чиха. А вы тут устраиваете демонстрацию спаривания в прямом эфире. Лилит стояла, будто ее облили кипятком. Внутри все вскипело: кожа распухла и покрылась волдырями, которые один за другим лопались, выпуская наружу гнев.       — Я УБЬЮ ТЕБЯ, — процедила она сквозь зубы и метнула на него взгляд.       — Нет, — залепетал он, пятясь. — Плохая девочка, Лилит. Ты ведь не любишь убивать людей, правда? Ты против этого, помнишь? Ты же у нас за эмоции, разговоры по душам, вся вот эта философия про чувства и травмы… Радуги, цветы, бабочки, спасение тюленей, гармония во всем мире…       — Единственный мир, в котором ты выживешь — это если ты сейчас же убежишь, — отрезала она, и в следующее мгновение рванулась с места. Он взвизгнул, развернулся и с криком: «насилие — не выход, Лилит!» — пустился в бег, подпрыгнув на старте так, будто его и правда собирались сожрать. Клаус остался стоять на месте, скрестив руки на груди, и наблюдал, как двое взрослых, вполне разумных с виду существ носятся по улицам Мистик Фоллс.

***

      — Все вещи погрузили, — отчитался один из гибридов.       — Значит, пора ехать, — пробормотал Клаус, его взгляд задержался на городе.       — Может, уже поедем, а? — спросила Ребекка, оборачиваясь через плечо. — Еще минута этого балагана и я застрелюсь, — кивнула она в сторону Кола и Лилит. На земле тем временем разворачивался очередной акт их личной войны. Лилит, не простив вчерашнюю выходку, налетела на него сзади и попыталась задушить. Кол, естественно, даже не попытался изображать удивление. Он лишь усмехнулся, слегка нагнулся и без особых усилий перекинул ее через плечо, как мешок с картошкой. Спина впечаталась в землю, а в небо тут же взлетела пара отборных проклятий. Несмотря на то, что она больше не носила кулон и теперь обладала полной волчьей силой, тягаться с ним в физическом плане все равно было задачей не из легких.       — Ах, ах, ах! Отпусти, идиот! — заорала Лилит, когда Кол, хихикая, схватил ее за ухо и поднял с земли.       — Соплячка, тебе бы на курсы самообороны для начинающих. С трех лет и то под присмотром взрослых, — усмехнулся он.       — Ты мне ухо оторвешь, псих!       — Кол. Лилит, — вмешался Элайджа. — В машину.       — Я никуда не поеду, пока не наваляю этому идиоту, — буркнула она, стряхивая с плеча прилипшую травинку и злобно глядя на него.       — Ты сейчас еще и ногой топнешь, да? — спросил он, и в ту же секунду она действительно топнула. — Вот это демонстрация! Ща уписаюсь от страха. От его тона она внезапно осознала, насколько по-детски выглядела со стороны, но отступать не собиралась — слово, как известно, не воробей. Лилит упрямо вздернула подбородок, будто готовилась бодаться. Кол расхохотался, подхватил ее на руки и понес к машине, не обращая внимания на удары по спине. Когда они подошли, он поставил ее на ноги, и уже в следующую секунду она сорвалась с места и села за руль.       — Chevrolet Camaro 327 Convertible. Шестьдесят девятый год… — протянула Лилит. — О да… Она провела пальцами по рулю — медленно, с наслаждением, как будто касалась не кожаной обивки, а обнаженной спины.       — Вылезай.       — Нет, — отчеканила она, вцепившись в руль обеими руками. — Пожалуйста. Клаус нахмурился, просунул руку в салон и попытался стащить ее с места. Однако теперь, когда в ее теле бушевала волчья сила, это было не так просто. Если он действительно попытается ее вытащить, то, скорее всего, вместе с рулем.       — Ты ведешь себя, как ребенок, — сказал он, прищурившись. — Причем не из тех, что рисуют цветочки и нюхают ромашки, а из тех, кого в садике обходят стороной даже воспитатели. Так что поднимай свой волчий зад — это моя машина, и за рулем сижу только я.       — Вы только послушайте, — передразнила Лилит, приподнимая бровь и покачав головой. — «Ведешь себя, как ребенок». Угу. А сам просто эталон зрелости. Он коротко выдохнул, обернулся через плечо и, конечно, вся семья уже сидела в машине. Ни намека на помощь.       — Никлаус, садись в машину. Поехали уже, — раздался голос Элайджи из приоткрытого окна. Он зарычал, но захлопнул дверцу. Лилит нахмурилась и бросила взгляд в водительское зеркало. Там в отражении — Кол, устроившийся на заднем сиденье, мрачно смотрел на нее.       — Чего уставился?         — Да так. Изучаю мир животных, — усмехнулся он, на что она закатила глаза.       — Ты вообще когда-нибудь водила машину? — прищурилась Ребекка.       — Конечно.       — Расслабься, это же Лилит, — вмешался Кол. — Ей можно доверять. В пределах разумного конечно. Только, умоляю, не веди, как умирающая черепаха. Тут и так тесно, как в саркофаге. А еще душно, — пожаловался он, елозя бедрами так демонстративно, что сестра зашипела и вжалась между братьями, как селедка в банке.       — Это потому, что ты — главный душнила в нашей семье, — огрызнулась она, толкнув брата локтем.       — Если бы ты не таскала с собой полгардероба, мы бы вообще поехали на разных машинах, — буркнул Кол, отпихивая ее в ответ.       — Дети… — вздохнул Элайджа. В этот момент Клаус опустился на переднее пассажирское сиденье и захлопнул дверь с такой силой, что вся машина заметно качнулась. Лилит машинально потянулась, чтобы хоть как-то умерить его пыл, но…       — Ты… В курсе, что совершенно не в моем вкусе? — спросил он. — Всегда предпочитал светленьких, не ведьм и к тому же я не выношу, когда мной пытаются вертеть.        — А ты в курсе, что мой бывший — брюнет? И, между прочим, куда спокойнее, чем ты. Без закидонов, без царских замашек и без мании контролировать все, что движется. Так что, сюрприз: ты тоже не в моем вкусе. Было видно, как внутри него начинает закипать не просто злость — чистое возмущение. Он медленно подался вперед, будто собирался уточнить: она правда сейчас это сказала? Сравнила его с кем-то? С какой-то там псиной из прошлого?       — Никлаус, будь повежливей с девушкой. Это всего лишь машина, — вмешался Элайджа.        — Слышал? — вскинула бровь Лилит.       — Я не подчиняюсь приказам, — ответил он. — Поезжай уже.         — Поеду, когда смягчишь свой тон, — сказала Лилит. Ее рука легла на ручку двери — она уже всерьез собиралась вылезти, если это поможет сбить с него пар.       — Доволен? — резко повернулась к брату Ребекка. — Ты всю семью спровоцировал!       — Сейчас только семь утра, — лениво растянулся Кол, устраиваясь поудобнее. — Я только разогреваюсь.       — Лилит, будь так любезна, заведи машину, — произнес Элайджа. Она молча кивнула, вставила ключ в замок зажигания и провернула его.       — Значит, его ты слушаешься?       — Значит, можно говорить спокойно, без командного тона, — ответила она. — Видишь, как работает? Клаус фыркнул и скрестил руки на груди. Машина плавно тронулась с места, и вскоре Мистик Фоллс остался позади. Дорога вытягивалась ровной серой лентой, двигатель гудел низко, почти убаюкивающе, а за окнами постепенно сгущалась серая дымка. Минут через десять небо прорвало — дождь хлынул резко.       — Открой окно! Здесь дышать невозможно! Ты что, весь флакон духов на себя вылила? — застонал Кол, отдергивая ворот футболки.        — Прибавь уже скорость, — приказал Клаус. — Это поездка, а не траурная процессия.       — Окно, ради всего святого! — снова гаркнул Кол, извиваясь на заднем сиденье. — Я тут задыхаюсь!        — Подвинься, ты не один здесь! — рявкнула Ребекка, толкнув его локтем в бок.       — Не тыкайся локтями!       — Успокойтесь оба, — отчеканил Элайджа.        — Ты пропустила указатель, — рыкнул Клаус, подаваясь вперед.       — Ничего я не пропустила! — вспыхнула Лилит, не отрываясь от дороги. — Ты сам сказал ехать прямо!       — Нет! Я сказал налево! — отрезал он. — Очередное доказательство того, почему женщинам не место за рулем.       — Я требую остановку, — заявил Кол, глядя в окно. — Лучше дойду пешком до города, чем буду дальше задыхаться в этой ванильной сауне. Мое тело, между прочим, создано для роскоши. Где мое кресло с подогревом, бокал крови и полная изоляция от этой семьи?       — Ох, так гроб чудно ждет тебя, — отозвалась Ребекка. — Я как раз скучаю по тем временам, когда ты был в нем. Тишина, мир и…       — И как же было прекрасно, — тихо добавил Элайджа.        — Это оскорбительно!       — Включи дворники! — прорычал Клаус, глядя, как лобовое стекло тонет в дожде.       — Включу, когда дождь пойдет!— огрызнулась Лилит, стискивая руль до побелевших пальцев.       — Включите музыку, — потребовала Ребекка. — Я больше не могу слушать его нытье! Оно у меня уже в костном мозге!       — А я не могу дышать!       — Я сказал направо, а не налево, — взревел Клаус.       — Я не слышу, что ты там бормочешь под нос со своим британским акцентом!        — Музыку! — выкрикнула Ребекка.       — Окно! — снова вскинулся Кол.       — Знак! — взвыл Клаус. — Как тебе вообще выдали права?!       — ОКНО! — рявкнул Кол, уже теряя последние силы. — Если кто-то не откроет его через три секунды, я разобью его головой!  Педаль ушла в пол, и машина рванула вперед, а все в салоне одновременно вжались в кресла.       — Лилит, сбрось скорость! Мы же разобьемся! — заорал Кол.       — Идите в задницу, — произнесла она, не отрывая взгляда от мокрой, блестящей дороги.       — Она ненормальная! Мы доедем — только в морг и то по частям! — в панике взвыл Кол.       — Не бойся, — улыбнулась Ребекка. — Это же Лилит. Ей можно доверять! Ты сам это сказал, помнишь?! Когда стрелка на спидометре перевалила за двести пятьдесят, в салоне наконец-то наступила тишина. Был слышен только яростный рев двигателя и дробь дождя по крыше.       — Успокоились? — спросила Лилит, медленно отпуская педаль. — Я хочу, чтобы в этой машине не было ни звука. Ни вздоха, ни комментария, ни твоей постоянной потребности все контролировать, — добавила она, повернув голову к Клаусу. Машина успела проглотить не один километр. Дождь, наконец, стих, а утро плавно перетекло в день. На заднем сиденье спали все, кроме Элайджи: он молча смотрел в окно и, похоже, действительно наслаждался тишиной. Почти тишиной — если не учитывать того, что Кол сопел громче, чем сам двигатель. Мимо пронеслась табличка: «Добро пожаловать в Новый Орлеан». Спустя несколько минут машина свернула с дороги и плавно остановилась перед новым домом. Лилит уже потянулась к ручке, собираясь открыть дверь, но Клаус сжал ее руку, не позволяя двинуться. Она обернулась, и он тут же наклонился, коснувшись ее губ — легко и быстро, как порыв воздуха от пролетающей птицы. Их носы соприкоснулись, он потерся о нее, она сделала тоже самое в ответ, отчего у обоих на лицах появилась улыбка.       — Я всего лишь на секунду закрыл глаза, — раздался голос Кола сзади, — А тут снова это ваше «мы — одно дыхание». Мерзость. Лилит и Клаус синхронно закатили глаза.       — Вставай, — буркнул он, ткнув сестру. Все вышли из машины и остановились напротив дома. Белый фасад, высокие колонны, резные перила и широкое крыльцо с потемневшими от дождя ступенями. Ребекка смотрела на дом так, будто в нем пряталось то, что ей никогда не удавалось сохранить — шанс на любовь. Она верила, что именно здесь ее брат наконец перестанет разрушать все, что хоть отдаленно напоминало счастье. Клаус, конечно, мечтал вернуть свой город, но под всем этим, глубоко внутри, он держал одну картину, которую никому не показывал: счастливая семья за одним столом, в безопасности, в своем доме и без предательств. Лилит же просто верила, что здесь начнется ее белая полоса. Элайджа задержал взгляд на каждом из них, и, впервые за долгое время, в его груди не звучала тревога. Казалось, теперь его семья действительно была вместе, и ему оставалось лишь надеяться, что так и останется. А Кол… А что Кол? Стоило ему заметить, как Лилит потянулась к Клаусу за поцелуем, как он с удовольствием шагнул между ними и отодвинул обоих.       — Обнимашки потом. Заходим, пока я не передумал, — заявил он, бесцеремонно двигая их к двери.  Они переступили порог дома. Казалось бы, на этой истории можно было поставить долгожданную точку — Майклсоны вместе и счастливы. Разве не этого все так долго ждали? Но жизнь уже давно преподала Лилит один простой урок и вовсе не тот, на который она рассчитывала, оказавшись здесь. Счастливые финалы бывают только в кино. Она оглядела гостиную, потом снова перевела взгляд на него. Он стоял совсем рядом. Такой любимый, такой родной, но при всем этом — чужой. «Наши отношения развивались слишком стремительно, словно боялись не успеть. Никто бы не подумал, что однажды все просто остановится. Чувства, мысли, обещания, эмоции — они просто замерзнут».