Девушка в красном

Ничто не случается без причины: люди меняются, чтобы мы учились их отпускать, дела идут плохо, чтобы мы ценили моменты, когда все складывается удачно. Иногда хорошее заканчивается, чтобы уступить место лучшему.

Мэрилин Монро

      Он боялся утонуть в океане собственного молчания. Под мерный шум в ушах, сопровождающий тишину. Впрочем, сам не свой он был уже довольно долго, так долго, что не смог бы ответить точно, когда это началось, но не подумайте, что он был один — рядом была Лилит. Она касалась его, обнимала и старалась поймать взгляд — тщетно. Никлаус избегал даже мимолетного зрительного контакта, потому что в ее опухших от слез, уставших, но все еще родных глазах отражалась правда, к которой он не был готов. Он подвел ее. Вместо обещанных семейных вечеров — одиночество. Вместо счастья — боль. Вместо страстных ночей — холодные простыни. Это разъедало его изнутри, ведь именно он привел ее в город, полный капканов. В место, где любой неверный шаг мог обернуться для нее смертью, и при этом ясно осознавал, что она была его слабостью. А на войне слабость не просто помеха, а прямой путь к поражению. Он пытался убедить себя, что сможет удержать город и не потерять ее, что любовь и власть могут сосуществовать, но с каждым днем становилось все яснее: она мешала ему.       Минутная стрелка ползла по циферблату, пока солнце так и не соизволило пробиться сквозь плотные облака.       — Доброе утро, — произнесла Лилит. Конечно, в ответ никто не откликнулся, разве что тихий голос одного из слуг, едва различимый на фоне грохота посуды на кухне, и это было неудивительно: члены семьи появлялись в доме так же редко, как солнце в Англии. То есть почти никогда.       — Желаете поздний завтрак, мисс? Или, быть может, чай с медом и мятой, как вы обычно просите?       — Нет, благодарю, — отозвалась она, направляясь к окну, за стеклом которого отразилось ее лицо. Лилит не была наивной. Она не ждала, что все обернется легко, что город сдастся без боя или что враги падут, услышав одно только имя «Клаус». Нет, она знала, что здесь будет кровь, политика, грязные сделки. Ей предстояло участвовать в переговорах, прокладывать шаги, наносить удары, принимать решения и отвечать за них. Однако на деле все оказалось унизительно просто: ее заперли в доме, как собаку, которая может лишь сидеть у окна и ждать, когда вернется хозяин… Формально все объяснялось логично. Марсель контролировал город, выстроив собственную диктатуру. Ведьмам запрещено колдовать без его одобрения, а оборотням и вовсе вход был закрыт. И, конечно, каждый, кто осмеливался нарушить правила, расплачивался жизнью. Она все это знала. Понимала. Даже приняла без возражений и истерик, но у любого терпения есть предел. Это было не заключение на пару дней, не неделя на «переждать» — прошел уже второй месяц. Однако труднее всего было не с внешним миром, а с тем, что происходило внутри. Боль. Тот самый вид горя, когда сердце ноет так, что становится трудно дышать. Когда слезы текут не порывами, а постоянным фоном, как дождь за окном. Лилит не знала всех деталей, ведь ее не было рядом, когда Кола убили. Все началось с того, что кто-то раскопал информацию о существовании лекарства от вампиризма, и Майклсоны незамедлительно вернулись в Мистик Фоллс. Слишком уж заманчивой оказалась перспектива, ведь если слухи правдивы, если лекарство действительно существует, тогда все элементарно! Найти его, влить в Елену, и вуаля, можно снова создавать гибридов. С армией за спиной возвращение власти над Новым Орлеаном стало бы делом техники. Казалось, план ясен, но все пошло под откос. Джереми и Елена заманили Кола в ловушку и убили, а вместе с ним погибла и вся его родословная. Лекарства, к слову, Елена так и не получила — оно в итоге оказалось в теле Кэтрин. А Клаус вернулся не просто с пустыми руками, но и без всей армии гибридов, которая у него когда-то была.       — Мисс, уже время ужина. Мне приготовить то, что вы предпочитаете, или будут другие пожелания?       — Я… — начала Лилит, смахнув ладонью слезу и только тогда заметила, что за окном уже давно стемнело. — Я же сказала, не хочу. Я не голодна. Слуга кивнул и исчез за дверью, а она осталась у окна, вглядываясь в отражение, заплывшее слезами.       — Нет, — вырвалось у неe. — Хватит с меня. Она поднялась наверх, подошла к комоду и выдвинула ящик, быстро перебирая вещи, пока пальцы не нащупали знакомую цепочку. Волк внутри сразу взвыл, как будто пытался донести простую мысль: «не смей, мать, снова меня прятать». Однако цепочка сомкнулась на шее. Лилит знала, что если не выйдет на улицу прямо сейчас, то сорвется. Разнесет в щепки этот дом с его антикварными стульями, напугает до полусмерти всех слуг, и вдобавок устроит Клаусу словесный понос, поэтому лучшим вариантом было выйти. Немедленно. На улице оказалось холоднее, чем она ожидала, но городу было все равно. Он жил по-своему: громко, раскованно, не вдаваясь в прогнозы. Джаз выплескивался из баров, из открытых окон, с площадей. В воздухе витал какой-то правильный «витамин», чем-то похожий на кубинскую Гавану, хоть и весьма отдаленно. Шаги вывели в самое сердце города — во французский квартал. Именно отсюда, город веками расползался в стороны, расширяясь улицами и переулками вдоль изгиба реки Миссисипи. Ее естественная дуга задала городу форму, за которую его и прозвали «Городом Полумесяца». Лилит шла вдоль витрин, где за стеклом были карнавальные маски, расшитые платки, статуэтки вуду, сувениры с изображением трубачей, ожерелья из разноцветных бусин и свечи в форме черепов. Она прошла мимо лавки, где торговали специями, миновала антикварную галерею с коллекцией виниловых пластинок и остановилась, когда из ближайшего бара вывалилась шумная компания. Дверь за ними захлопнулась, и она глянула на вывеску. Ей стоило бы вернуться домой, но кулон делал из нее обычного туриста, поэтому приключения на свою задницу исключались. К тому же она не сомневалась, что Клаус не появится раньше часа ночи, если вообще соизволит вернуться, поэтому пожав плечами, она открыла дверь. С ее приходом музыка в баре стихала, сменяясь легким эмбиентом, который теперь идеально вписывался в стилистику помещения.       — Выглядите так, будто Новый Орлеан задолжал вам личное извинение, — улыбнулся бармен, протирая стойку тряпкой.       — У него еще есть время, — отозвалась Лилит и уселась на высокий стул. — Но я бы не отказалась от чего-нибудь с характером.       — Тогда только «сазерак», — кивнул бармен. — Он как местные мужчины: сначала бьет по нервам, потом делает вид, что все было в порядке.       — Звучит обещающе.       — Поверьте, после него все действительно становится в порядке, — сказал он и поставил перед ней бокал. — За счет заведения. Тонкий аромат абсента, виски и лимонной цедры медленно обвил ноздри. Лилит сделала глоток и вкус ударил в небо, обжег горло, но через пару секунд растекся по груди теплом. Все вокруг продолжало жить. Люди смеялись, целовались, спорили, флиртовали и пели, и в этом было что-то настолько заразительное, что она провела рукой по волосам, выпрямила спину и только тогда поняла, что уже несколько часов не думала о Коле. Однако это состояние оказалось хрупким. Все развалилось в одно мгновение, когда знакомый, глубокий смех разрезал слух. Разум пытался сопротивляться, хватался за логику, повторял, что это невозможно, что город слишком большой, что баров здесь сотни, что шанс встретить его именно здесь ничтожен. Но как только толпа на противоположной стороне зала чуть раздвинулась, она увидела его. Клауса. Уходить нужно было немедленно. Не через минуту, а именно сейчас, пока он ее не заметил. Но стул под ней будто прирос к джинсам, когда взгляд зацепился за то, что он не просто стоял в толпе, а танцевал. Его руки лежали на талии другой девушки, пока сам он, склонившись к ней почти вплотную, что-то прошептал ей на ухо, заставив ту рассмеяться и откинуть голову назад. Боль не пронзила — она разлилась медленно, до самых кончиков пальцев. В голове всплыла сцена, которую она надеялась больше никогда не увидеть. Нейтан. Те же руки, тот же взгляд, та же нежность, направленная не на нее, а на другую. Все было до смешного знакомо. Какая уверенность была в том, что Клаус никогда не поступит так же? Откуда вообще взялась эта мысль? Что давало ей ощущение, будто с ним все иначе? Почему она решила, что на этот раз сможет избежать сценария, в котором уже однажды оказалась? А может, Кэролайн действительно была права? Может, Лилит и правда была временным увлечением — ярким, дерзким, появившимся в самый темный период, чтобы отвлечь, согреть, развлечь, а потом попросту надоела. Привыклась. Потеряла новизну.        — Вы знакомы с ним? Лилит обернулась и взглянула на темнокожего мужчину, который устроился рядом с ней.       — Не знакома, — спокойно ответила она и снова отвела взгляд. Выпитый коктейль тяжело осел в желудке и будто бы грозился покинуть тело тем же путем, каким вошел. На другом конце зала Клаус продолжал танцевать. Он двигался плавно, в такт медленной, тягучей музыке, не отрывая взгляда от блондинки.       — Марсель — хороший парень, не так ли?        — Он не просто хороший, — усмехнулась Камилла. — Он обаятельный, сексуальный, уверен в себе, даже слишком, но, если честно, он плохой парень. Впрочем, как и ты. А сейчас мне нужны только хорошие люди в жизни, а не те…       — С раненой душой и терзаемые демонами, от которых нет спасения, — закончил за нее он.       — Терзаемые демонами — нехорошие, по крайней мере, для меня.       — Понимаю, — кивнул он, и в следующий миг его зрачки расширились. — Но ты дашь Марселю еще один шанс и будешь сообщать мне, куда он ходит и с кем встречается. Камилла моргнула и, под действием внушения, кивнула в знак согласия. Клаус отстранился, перевел взгляд на Марселя, и уголок его губ дернулся в привычном триумфе. Однако, заметив рядом с ним ее, Лилит. Улыбка тут же слетела с лица.       — Что она здесь делает? — рыкнул он, резко сократив расстояние. Через пару шагов он оказался рядом, схватил ее за локоть и рывком поднял со стула.       — Так вы все-таки знакомы… А она утверждала, что нет, — прокомментировал Марсель, наблюдая за происходящим. Клаус не сказал ни слова, лишь стиснул челюсть, и по напряженной линии скул было ясно, с каким трудом он сдерживал себя. Он двинулся к выходу, таща за собой ее с такой силой, будто это она только что обвивала руки вокруг чужой талии, а не он.  Когда он убедился, что ни одной шавки Марселя поблизости нет, он наконец остановился и взглянул на нее. Первым, что он заметил, был кулон. На миг его бровь дрогнула: кто бы мог подумать, у нее действительно хватило ума не шататься по улицам в волчьем обличье, где это строго запрещено. Аж захотелось поаплодировать, однако взгляд скользнул выше и наткнулся на то, чего он меньше всего хотел видеть — прослойку слез в ее глазах и самое паршивое заключалось в том, что причина этому был он.       — Убери это, — сорвался он, злясь не на нее, а на себя. — Убери слезы. Она смотрела на него, и в груди расползался холод, как будто ее выбросили из собственного тела и заставили наблюдать со стороны, а в голове стучали совсем другие слова: «Ты можешь плакать сколько угодно и где угодно. Можешь кричать, смеяться, закатывать истерику — мне все равно. Но ты больше не будешь сдерживать в себе эмоции». Внутри шла борьба: она мысленно возводила стены одну за другой, заставляя их становиться выше, прочнее и толще, но все рушилось. Слезы все-таки покатились.       — Так ты возвращаешь себе город? — спросила Лилит. Он засунул руки в карманы, тут же вытащил и скрестил на груди, а после снова спрятал в карманы, будто тело не знало, куда себя деть. Он злился на себя, на город, на смерть брата, на план, который был безупречным на бумаге, но оказался гнилым на ощупь.       — Между мной и ней ничего нет, — заявил он, не повышая голоса, но и не смягчая его. — Она интересует Марселя, и мне это на руку. Все, что ты видела, было частью плана. Звучало это точь-в-точь как в тех жалких сценах, где кого-то застают в постели с другой, и в ответ тут же начинается отчаянное: «ты все не так поняла»!       — Как далеко ты готов зайти? Он прикрыл глаза, пока внутри него поднималась одна волна за другой: гнев, вина, ярость, обида, и снова вина, вперемешку с этим подленьким ощущением стыда. Открыв глаза, он сразу напрягся. За ее спиной, в полутьме, стоял Марсель, который шепнул что-то своим людям, а затем медленно кивнул в сторону Лилит. Холод обдал затылок, а в груди сжалось неприятное, но отчетливое чувство — его слабость только что стала видимой.       — Лилит, — проговорил он. — Ты должна уехать. Сейчас же. Стоп. Время, остановись. Планета, остановись.       — Никлаус… Она медленно подняла руку и едва коснулась его щеки, надеясь стереть эту фразу с его лица. Он взглянул на нее, и в этих глазах, где еще секунду назад пульсировала боль, вдруг вспыхнула нежность.       — Мы вернемся домой, — сказала она. — Ты объяснишь мне, что происходит, и я постараюсь понять тебя, правда. Но видеть, как ты танцуешь с другой, пока я жду тебя дома — это не просто больно, это унизительно и неправильно.       — Я разве сказал что-то непонятное?  Боль невидимыми узлами обвязалась вокрут шеи и начала душить. У нее было ощущение, что сердце размножилось по всему телу и отдавалось болезненными ударами в животе, голове и ногах.       — Тогда зачем все это было? — спросила она, и разочарование в ее взгляде прожигало его до костей. — Признания, обещания, переезд — все с датой годности в два месяца? Или все гораздо проще? Ты добился своего, прижал меня к себе ровно настолько, чтобы я поверила, что это навсегда… А потом вырвал сердце, бросил и растоптал. И что теперь? Ты доволен? Наслаждаешься результатом? Он сжал кулаки, спрятанные в карманах джинсов, с такой силой, что костяшки болезненно заныли. Хотел выдохнуть правду, признаться, что все это не было игрой и за эти два месяца он успел не просто влюбиться, а полюбить ее по-настоящему, вот только язык будто прирос к небу.       — Ты нарушила правило. Вышла из дома, хотя прекрасно знала, что этого делать нельзя. Здесь не место для импульсов и порывов. Этот город не прощает самовольства, особенно от тех, кто привлекает внимание, а ты привлекла.       — Я была заперта два месяца, Клаус. Как собака, которую забыли в доме, пока хозяин решает мировые вопросы. Только даже собак, как правило, выгуливают. И теперь, только потому что я нарушила одно из твоих правил, ты решил вычеркнуть меня из своей жизни? Неужели все, что было между нами, можно вот так легко перечеркнуть? Ты правда хочешь сказать, что этот город, этот трон для тебя важнее, чем мы?       — Да, город превыше всего.       — Я не верю, — сказала она, и он сглотнул. — Я не знаю, что происходит, но это все… Это не ты. Я же знаю тебя. Она шагнула ближе, схватила его за руку и прижала к своей груди.       — Слышишь, как бьется мое сердце? Его разбили на кусочки, но ты его собрал. Склеил, отшлифовал, бережно заполнил все трещины. Ты не можешь снова его разбить. Волк внутри содрогнулся от родного ритма ее сердца и взвыл, умоляя не отпускать, вот только стоило уловить голос Марселя, как он резко отпрянул и одним движением выдернул руку из ее ладони. Хотелось, чтобы она осталась рядом, хотелось заключить ее в объятия, увезти домой, запереть двери и заставить весь этот шум врагов наконец заткнуться. Даже был готов спрятать ее в старых катакомбах, но прекрасно понимал, что это всего лишь иллюзия, такая же бесполезная, как слабый замок на двери, который все равно рано или поздно выломают.       — Ты должна уехать, и сделать это не завтра, не когда будешь готова, а сейчас. Потому что, как бы мне ни хотелось думать иначе, эти месяцы лишь подтвердили то, что я пытался не замечать: ты не подходишь мне. Он бы с куда большей готовностью вырвал себе сердце и выжил из него последнюю каплю крови, чем произнес эти слова вслух. Но если он не скажет их сейчас, если даст ей хоть один намек на правду, она не уедет.       — Не подхожу, — произнесла она. — Повтори это еще раз и я возненавижу тебя.       — Я ошибся, — сразу отозвался он. — Эта история изначально не имела шанса. Она молчала. Разглядывала его, как последнее произведение искусства, рядом с которым разрешено постоять лишь пару минут, прежде чем охрана вежливо укажет на выход. Клаус развернулся, но не успел сделать и шага, как она обняла его со спины. Лилит не почувствовала ни сбившегося ритма его сердца, ни дрожи в теле, ни даже элементарного напряжения в спине. Он стоял, как высеченный из камня.       — Знаешь… — сказала она, медленно отступая. — Я правда надеюсь, что ты не только вернешь себе этот город, но и станешь счастлив на своем троне. Сорвав кулон с шеи, она швырнула его на землю, и цепочка отчетливо звякнула о плитку тротуара, заставив его мгновенно обернуться. Клаус тут же оказался рядом, поднял кулон и сжал его в кулаке, пока нюх уже улавливал чужой запах и едва заметное движение где-то в стороне. Кто-то находился рядом. Кто-то наблюдал. Возможно, один из людей Марселя. Или же сам Марсель…       — Что ты делаешь?! — прошипел он.       — Прощаюсь с человеком, который говорил, что имеет ко мне чувства, клялся защищать, обещал быть рядом, а в итоге вычеркнул меня из своей жизни. Не отводя взгляда, она сняла с пальца то самое кольцо из Бостона и, не раздумывая, бросила его в воздух, но он поймал его.       — Возможно, я не сразу встречу другого человека. Конечно, нет, потому что, к несчастью, я не просто влюбилась в тебя, а успела полюбить за эти отвратительные два месяца. Но я выберусь из этого. У меня будет другая жизнь, новый дом и другой мужчина, и если однажды тебе взбредет в голову вернуться и постучать в мою дверь, просто запомни: я не открою. Клаус смотрел на нее и чувствовал, как внутри медленно начинает что-то трещать по швам. Теперь она смотрела на него не как на человека, который пытается защитить ее, а как на предателя, будто дать ей свободу оказалось худшим поступком из всех возможных. Опустив взгляд на кольцо в своей ладони, он на мгновение все же допустил слабость, позволив себе мысль о том, что не хочет ее отпускать, но затем тяжело выдохнул и заставил себя сосредоточиться.       — Машина уже ждет, — сообщил он. — Один из моих людей поможет собрать тебе вещи. Лилит думала, что ее вторая любовь будет особенной и сказочной, как Рождество, полной сладости и безумия, как Хеллоуин. Но когда он просто развернулся, оставив ее стоять посреди улицы, она не могла избавиться от ощущения, что она ягненок, которого вывели на алтарь.

***

      Ребекка вернулась в Новый Орлеан не по зову ностальгии и уж точно не потому, что тосковала по этому душному городу, о котором предпочла бы больше никогда не вспоминать. Последние недели она искала способ вернуть младшего брата, но теперь была вынуждена прервать свои попытки. Она шла по улицам до тех пор, пока взгляд не зацепился за знакомую фигуру у фонаря. Ребекка не видела его больше века, и за это время он должен был выветриться из ее памяти, как запах духов, вот только сердце, похоже, так и не сумело забыть и теперь ныло так, будто все эти годы лишь делало вид, что зажило.       — Ребекка Майклсон, — произнес он, внезапно появившись за ее спиной. — Пришла преподать мне еще один урок? Она обернулась, и не могла не заметить, как его грудь медленно приподнялась на вдохе, будто он вдыхал не просто воздух, а ее запах, смешанный с улицей и горьковатым шлейфом воспоминаний.       — Когда я видел тебя в последний раз, главная улица полыхала, а вся ваша семейка спасалась бегством, поджав хвосты.         — Я думала, ты умер, — произнесла она, ровно, без дрожи, но каждый слог будто отправлял его в экспедицию на край Антарктиды.       — И не удосужилась проверить, правда ли это?  Этот вопрос прозвучал слишком поздно, чтобы на него можно было ответить просто. Тогда в 1919 году, когда Клаус был на вершине своей власти, Ребекка, уставшая от постоянного контроля и от необходимости скрывать свои отношения с Марселем, решилась на отчаянный шаг. Она заключила сделку с ведьмой и тайно вызвала в город отца, рассчитывая, что, устранив брата, она наконец сможет быть с тем, кого любит, но все пошло не так. Майкл прибыл и вместо освобождения пришел хаос. Он сжег улицы, уничтожил вампиров, разрушил порядок, который строили годами, а они были вынуждены бежать, не оглядываясь и не проверяя, кто остался под завалами.        — Зачем вернулась?        — Элайджа, — ответила она. — Думаю, Ник что-то с ним сделал. Он не выходит на связь, и…       — На этом остановись, — перебил Марсель. — Я уже давно понял, что в дела вашей семьи лучше не лезть, потому что каждый, кто пытался это сделать, либо сгорал, либо попросту исчезал, так что не втягивай меня в это снова. У меня теперь своя жизнь.       — И корона, — с усмешкой добавила Ребекка. — Миленько. Все-таки пошел по стопам Клауса? В памяти всплыл один из тех моментов, которые не выгорают даже за сотни лет: жаркий полдень, тень от дерева, она стояла напротив, задержав дыхание, пока он вплетал в ее волосы полевые цветы. В ней по-прежнему ощущалась та же смесь дерзости, легкости и невыносимой притягательности, которая когда-то сводила его с ума.       — Если я узнаю, что ты знаешь, где Элайджа… Не думай, что Клауса нужно бояться, — шагнув вперед, прошептала она. — Я сама тебя убью. Он смотрел на нее секунду, потом другую, и в этих молчаливых промежутках пытался уловить, шутит ли она, блефует или действительно готова убить.       — Приятно было окунуться в воспоминания, но ничем не могу помочь, — произнес он. — Рад был тебя видеть, и да, удачи в поисках. Ребекка сжала губы и тяжело сглотнула, провожая его взглядом. В груди осело странное ощущение, будто за эту короткую встречу она выдохнула все, что годами носила в себе, и теперь, оставшись одна, заново училась дышать. Медленно двинувшись вперед, она бесцельно петляла по улицам, слыша, как где-то в подворотне кто-то лениво наигрывал блюз на губной гармошке, и вся эта до боли знакомая атмосфера вытаскивала из памяти воспоминания, которые давно следовало оставить в прошлом. Как Марсель воровал для нее пирожные, будучи еще подростком. Как в сорок третьем поцеловал ее посреди оперы, даже не дождавшись антракта. Как в девятнадцатом она прятала от всех их любовную переписку, и как теперь, глядя на него спустя столько лет, все еще не могла понять, кто из них на самом деле предал другого. Солнце клонилось к закату, тени от зданий ложились все длиннее, город постепенно входил в свое привычное вечернее состояние. Ребекка свернула к парку Янвиль по дорожке, которая вела к дому, но заметила нечто, что в большинстве городов сопровождалось бы как минимум вызовом полиции, но не здесь. В Новом Орлеане это вполне могло быть частью перформанса, ведь у самой кромки аллеи девушка тянула за ноги два безжизненных тела.       — Х-Хейли? — произнесла Ребекка, приподняв бровь и скрестив руки на груди. — Объясни, пожалуйста, что именно я сейчас наблюдаю? Потому что, насколько я помню, оборотням запрещено появляться в черте города, а ты не просто в городе, а занята ландшафтным дизайном с участием трупов.       — Я знаю, что мне нельзя быть здесь, — выдохнула она, подбирая застрявшую в ветках ногу одного из тел. — Но твой брат пообещал помочь мне найти семью. Я приехала, а его нигде нет. Он не отвечает ни на звонки, ни на сообщения, поэтому я подумала, что найду его в городе, но вместо этого на меня напали эти вампиры. Ребекка знала. Разумеется, она все прекрасно знала, и чем дольше наблюдала за этой ситуацией, тем отчетливее понимала, что Хейли поступила не просто грамотно, а почти изящно. Осознав, что Клаус помогать ей не собирается, переубедить его невозможно, а помимо полезной информации он, кажется, желает получить еще и нотариально заверенную душу в придачу, она попросту отказалась от дальнейших попыток и выбрала другого Майклсона — того, у кого корона не давила на череп. Элайджа, разумеется, повелся. Проникся ее историей, пообещал помочь, вот только Ребекка заметила и кое-что еще. В его голосе начала появляться непривычная теплота всякий раз, когда разговор заходил о волчице, взгляд задерживался на ней куда дольше, чем того требовали приличия, а на лице то и дело мелькала та редкая, почти застенчивая улыбка. И, возможно, сам Элайджа еще не до конца осознавал собственную симпатию, но его сестра слишком хорошо его знала, чтобы не понять, чем дело пахнет.       — Пошли, — кивнула Ребекка. — Я обыщу каждый сантиметр дома, а после и города, пока не узнаю, что мой злобный брат сделал с хорошим. Дом встретил тишиной. Даже слуг не было, либо сбежали, либо лежали где-нибудь под розами во дворе. Конечно, в такой семье, если кто-то пропадал, первым делом проверяли подвал, потому что именно там обычно находили «случайно» заколотых членов семьи. Ребекка коротко кивнула и первой направилась вниз, перебирая в голове, какой из последних поводов мог бы подтолкнуть Клауса снова всадить кинжал в грудь Элайдже. Список, прямо скажем, был не короткий, но гробы оказались пусты.       — Ладно, идем дальше, вдруг он решил разнообразить локацию и оставить брата, скажем, в кладовке. Они методично проверяли первый этаж. Открывали двери, заглядывали в чуланы, но поиски подошли к концу, когда снаружи раздался рев.       — РЕБЕККА! Крик, знакомый до судорог, тот самый, после которого не остается желания что-либо выяснять, только лечь в гроб и захлопнуть крышку изнутри. Однако еще одно повторение ее имени, и она, скрипя душой, вышла на улицу, где на крыльце их встретил Клаус. Промокший до нитки, с лицом, на котором читалась готовность кого-нибудь убить и заодно вытереть об него ноги. За ним стояла телега, доверху забитая трупами. Двоих Хейли узнала сразу — это были те, кто на нее напал в парке. Остальных Ребекка опознала сама, это были шестеро вампиров с заправки, которые решили, что нападение — отличная форма приветствия.       — Вы обе оставили за собой дорожку из тел, ведущую прямиком ко мне на порог. Это же надо умудриться поставить под угрозу план, на который я угробил месяц. Не дни. Не недели. МЕСЯЦ! — прорычал Клаус и ударил ногой по телеге, отчего та накренилась, и парочка тел вывалилась на землю. — Вы хоть представляете, чего мне стоило добиться того, что я имею сейчас, чтобы Марсель, этот самодовольный узурпатор, дал мне хоть крошку доверия? Хоть намек, что я могу быть союзником, а не врагом? — развел руками он. — Он с первого дня пичкал своих вампиров вербеной, и, как ты знаешь, сестричка, вербена — отличный способ защититься от моего внушения. Однако сегодня утром он узнал, что на заправке он потерял шестерых своих людей, поэтому ему срочно понадобилось восполнить потери, и я сделал новенького своим, пока тот не успел хлебнуть вербены. Потому что мне был нужен шпион, кто-то внутри его команды, кто-то, кого он не стал бы подозревать. Ну и мы оба прекрасно знаем, что путь к мужчине лежит через сердце и я узнал о барменше, которая ему нравиться, но она, увы, не отвечала ему взаимностью, и, применив внушение, убедил ее дать шанс. Все шло просто прекрасно, пока сегодня вечером не обнаружились еще двое мертвых вампиров! — снова пнул телегу он. — А теперь, сестричка, твоя очередь. Иди и разгребай это, потому что именно ты будешь ломать голову над тем, как объяснить Марселю, почему его верные поданные внезапно превратились в трупы и почему я не имею к этому ни малейшего отношения! Он направился в дом с тем выражением лица, которое в других странах считается законным поводом вызывать экзорциста. Вены на висках вздувались, а из губ так и вылетали многочисленные слова, одно мрачнее другого.       — Где Элайджа? — подошла Ребекка, пока брат залпом осушал бокал.       — Ах, это, — усмехнулся он, отставляя стакан. — Я… Подарил его Марселю. Брат в гробу, даже бантик не забыл прикрепить. Вышло эффектно, уверяю, и, на удивление, весьма дипломатично.       — Что… Что ты только что сказал?       — Ты не ослышалась, — повернулся он. — Марсель начал нервничать. Один первородный в городе — это головная боль, но два — это уже мигрень. Он хотел выкинуть Элайджу за пределы квартала, желательно в виде праха, поэтому я предложил… Альтернативу.        — Ты обменял нашего брата, как какой-то товар?!       — Нет. Я отдал пешку, чтобы добраться до самозваного короля, — отрезал он. — Это был обмен! Мой план работает, и пока что все идет по сценарию. Я выстраиваю доверие. Камушек к камушку, а потом все это пойдет к чертям, но уже по моей инициативе.       — У тебя не план. У тебя — безумие!       — Разница не велика, если в конце я стою на вершине, — пожал плечами Клаус, налив себе еще. — Так что, если у тебя есть претензии, дверь прямо перед тобой. Она не смогла вымолвить ни слова. Ее взгляд метался по комнате, ища точку опоры в этом беспощадно рушащемся мире.       — Гррр, — зарычал вдруг Клаус. — Что ты тут забыла, Хейли, и кто вообще дал тебе право переступать мой порог?!       — Ник, прекрати, — попыталась остановить его сестра, но он уже навис над волчицей. Хейли сглотнула, чувствуя, как под этим взглядом становится меньше ростом, легче по весу и все больше напоминает насекомое, которое вот-вот раздавят одним лишь пальцем.       — Элайджа пообещал мне помочь найти мою семью.       — Опять твоя семья, — процедил он. — Мне плевать, что он тебе там пообещал. У меня здесь не фонд милосердия и не дом для потерянных щенков, так что исчезни из моего поля зрения, пока я не уложил тебя рядом с моим братом. Тысяча слов вертелась у Хейли на языке, пока она смотрела на отдаляющуюся спину Клауса, но все, на что ее хватило — это усталое «ох».       — Не переживай. Элайджа не единственный, кто может вправить мозги моему чокнутому брату, а в его случае это уже не просто необходимость, а вопрос выживания для всех, кто с ним под одной крышей, — пробормотала Ребекка. — Пошли, надо найти Лилит.        — Кто это? — спросила Хейли, сбитая с толку. — Я была здесь несколько дней и, честно, никого не видела.       — Ты уверена? — прищурилась она. — Ни разу не сталкивалась с ней?       — Я даже не знаю, о ком ты вообще говоришь. Ух… Ребекка так увязла в поисках Элайджи и в попытках найти способ вернуть Кола, что напрочь забыла о подруге. В груди скребануло. Достав телефон, она набрала номер и прижала аппарат к уху, прислушиваясь к гудкам. Один. Второй. Третий. А потом голос и за ним слова, от которых по позвоночнику пробежал холод.       — Никлаус! — крикнула она, встав в центре холла. — Выходи, самовлюбленный подлый кретин! Он вышел из комнаты с видом человека, который только что переиграл весь мир и еще успел полюбоваться собой в зеркале. Но стоило ему увидеть ту, которая ослушалась его, как самодовольная физиономия стерлась мгновенно. Он сорвался с места, но сестра тут же шагнула вперед, тем самым спасая волчицу от неожиданного вылета в сторону ближайшего окна. Подняв телефон, она нажала одну кнопку, и из динамика раздался голос:       — «Ребекка, не надо. Я не хочу этого. Клаус сделал свой выбор, и я не собираюсь возвращаться ни под каким предлогом».  Голос впился под ребра и растекся по венам. Сердце, успевшее обрасти ледяной коркой, дрогнуло, внезапно вспомнив, что умеет чувствовать, что умеет любить. Клаус стоял, сжав челюсти до хруста. Вены на руках проступили рельефно, лицо застыло, как у статуи, только в глазах полыхнуло нечто такое, от чего любой здравомыслящий отступил бы хотя бы на шаг.       — Поздравляю, Ник. Ты снова облажался, — выдохнула она, сбрасывая звонок. — Что ты натворил с ней? Хотя, знаешь, можешь не отвечать, ведь это у нас, похоже, в крови: все, что мы любим, рано или поздно обращается в пепел.       — Любовь — самое слабое место для вампиров, а мы не слабаки, Ребекка. Он резко выпрямился, и, не сказав больше ни слова, скрылся в мастерской.       — Похоже, ничего не вышло, — сказала Хейли.        — Ошибаешься…

***

      Отчаянный рев, фразы, достойные выгравировки на семейных надгробиях, разнос мебели и угроза заколоть к чертовой матери — все шло по стандартному сценарию. Однако Ребекка знала, куда бить, и сделала это не раз. Немного манипуляций, немного сестринской подлости, приправленной старыми скелетами из шкафа и фактами, которые брат предпочел бы вычеркнуть из собственной биографии — и трещины поползли по его броне. Окончательно он замолк после фразы: «Если ты немедленно не остынешь и не перестанешь вести себя как истеричка с комплексом Наполеона, я расскажу Лилит все. Абсолютно все. От «А» до «звездец тебе, братец»». Это касалось всего. Того, как он сдал собственного брата, как последнюю разменную монету. Того, как, поддавшись импульсу, не задумываясь, убил мать Тайлера — да-да. Ребекка не просто пригрозила, она пообещала вылить на его репутацию такой ушат грязи, что никакие чувства, никакие поэтичные монологи и даже надпись «Лилит, прости», вырезанная у него на груди, не помогут. И да, как вы поняли — это сработало. Клаус даже расщедрился настолько, что разрешил Хейли остаться в доме. Правда, с оговоркой: ни шагу за пределы, никаких прогулок, никакой самодеятельности. Так что теперь Хейли унаследовала участь Лилит и, подобно сказочной принцессе, сидела запертая в башне.       К полуночи в кабинете пахло терпкой вишней, черной смородиной и шиповником. Она сидела в кресле, попивая чай и листала личные дневники. Под предлогом «почитать на ночь» скрывалась вполне осознанная попытка разобраться, с кем она вообще связалась. Из записей она узнала многое. О клятве «вместе навсегда», которую Майклсоны дали, став вампирами, и которая со временем стала скорее проклятием, чем святым обетом. Листая страницы, она снова и снова наталкивалась на признания о том, как с течением времени один за другим менялись члены этой семьи. Про Кола было написано немного, но и этого хватило, чтобы понять, что став вампиром, он превратился в хаос на двух ногах, одержимый разрушением и неуемным желанием привлечь внимание семьи, которую одновременно и ненавидел, и обожал. О Финне было еще меньше, и суть сводилась к одному: он презирал все, что составляло основу этой семьи, и саму природу вампиризма. О Ребекке было написано с нежностью: веками она стремилась к человеческой жизни, к любви, к простым радостям, но и сама не была без греха, раз была готова бросить семью ради ухажера, с которым едва успела познакомиться. Но центром этих записей всегда оставался другой — Никлаус. Страницы буквально дышали им: жестоким, неукротимым, с внутренними демонами, которые были куда опаснее внешних врагов. Элайджа верил, что внутри брата осталось что-то человеческое. Что оно прячется под слоями ярости, страха, боли, но все еще живо. «Если внутри остался хотя бы клочок света, то я найду его. Потому что иначе все, что мы делаем, теряет смысл», — гласила одна из записей, которую она невольно прочитала вслух. В коридоре скрипнули половицы и через мгновение дневник уже был захлопнут, скрыт в ящике стола, а пальцы обхватили чашку, как будто все это время она действительно просто пила чай, а не вчитывалась в чужую боль.       — Хейли, рад тебя видеть. И вот он стоял здесь. Тот самый, чьи строчки еще минуту назад пульсировали у нее под пальцами. Мужчина, который годами удерживал семью от распада, жертвуя не только собой, но и своими желаниями.       — А я рада, что ты в порядке, — произнесла Хейли.  Она прикрыла улыбку кружкой чая, но он уловил ее даже сквозь керамику, как и тот неожиданный отклик где-то под ребрами — короткий, теплый, будто кто-то чиркнул спичкой.       — Извините, что разрываю атмосферу душевной нежности, но у нас на повестке кое-что срочное, — появилась в дверях Ребекка. — Имя у нее простое — Лилит. Последствия? Катастрофа с большой буквы, обернутая в красную ленточку из хаоса, паранойи и потенциального конца света. Внутри, как это бывает в горах, когда камень срывается с самой вершины и несется вниз, а остановить его уже невозможно, даже если броситься следом. Из уст сестры вылетали слова, складываясь в картину, которую хоть сейчас вешай на стену с подписью «все пошло по п****». И дело было не в том, что он привязался к этой особе или вписал ее в семейные хроники — нет. Дело было в том, что Лилит была для Клауса любовью, а когда любишь то, сам по себе становишься немножко другим. Нет, не добрым, не пушистым и уж точно не примером для подражания, но более сдержанным, не столь ядовитым, реже взрывоопасным. Любовь превращала ярость в жадную страсть в постели, приступ безумия в потребность держать ее за руку до судорог в пальцах, а желание сжечь мир в тихую, почти человечную потребность просто лечь рядом и, что уж там, не кусать. Но теперь Лилит рядом не было, и вместе с ней исчез тот самый невидимый тормоз, который удерживал Клауса от привычного безумия.        — Это же не в его манере.        — Именно, — откликнулась сестра, не сдержав улыбку. — В его манере было бы запереть ее где-нибудь в подвале на цепи, с охраной в три смены. Элайджа прошел по коридору, спускаясь по лестнице, и с каждой ступенькой размышления с подозрениями лишь тяжелее оседали в голове. Рука легла на медную ручку, после чего он открыл дверь. Внутри пахло маслом, терпким растворителем и нотками бурбона. В тусклом свете лампы брат стоял у мольберта, сжимая в одной руке кисть, пока вторая почти по локоть была перепачкана сине-черной краской. На полотне вырисовывалось нечто одновременно тревожное и красивое: небосвод, сломанные и выгнутые деревья и едва уловимый женский силуэт в самом центре.       — Одна очень говорливая сорока принесла на хвосте весточку о том, что Лилит выгнали из Нового Орлеана.       — Принято к сведению. Идем дальше, — отозвался Клаус, не прервав движения кисти.       — Я не скажу больше ни слова, если ты сейчас признаешься, что это была игра. Что ты нас всех облапошил, заставив поверить, будто влюбился в эту девушку. Кисть в руке замерла, и он медленно повернул голову, как сова, решившая проверить, действительно ли мышь в углу такая идиотка.       — Повтори, — проговорил наконец он, с таким спокойствием, что от него хотелось бежать босиком до Мексики. — Ну же, братец. Я жду.        — Напомню тебе, Никлаус, что ты бессмертный, а значит, можешь позволить себе века боли, вины и ожидания, а у нее — одна жизнь. Она человек, и люди устроены иначе. Их время ограничено, их часы тикают, и потому они учатся отпускать, забывать, идти дальше. Ты готов к тому, что однажды рядом с ней проснется кто-то другой? Кто-то, кто будет держать ее за руку и вызывать ту самую улыбку? Кто будет делить с ней постель, которую совсем недавно делил ты? Перед глазами разворачивался фильм, на который он точно не покупал билеты: Лилит, накрывающая на стол и напевающая имя другого. Все это было настолько реалистично, что вызывало рвотный позыв. Он не просто не хотел этого — он знал, что не мог даже допустить, что кто-то другой способен сделать ее счастливой.       — Я ее уничтожу, — наконец произнес он, глядя в полотно. — Не потому что хочу, а потому что однажды это все равно случится. Мое присутствие — это плесень, въевшаяся в кости, это яд, который действует медленно, но неизбежно. А враги? Ты бы видел, как Марсель смотрел на нее. Глаза бегали, будто он мысленно снимал с нее кожу, нарезал по кусочкам и рассылал в коробках по адресатам! Ух ты ж нихера себе. Такого масштаба паранойи Элайджа еще никогда не наблюдал, а видел он, скажем прямо, достаточно, чтобы выдавать справки и собирать коллекцию диагнозов. Его крыша съехала окончательно, прихватив за собой и здравый смысл.       — Это… Это паранойя, — проговорил Элайджа, приоткрыв рот. — Ты загнал себя в клетку страхов, Никлаус, и, похоже, заперся изнутри. Ни Марсель, ни кто-либо еще не станет распиливать ее на части. У нас хватает врагов, но даже у них есть остатки разума и инстинкт самосохранения, потому что прекрасно знают, с какой семьей связываются, — вздохнул он. — Да, ты опасен. Да, ты бываешь истинным злом, но она это знала. Как знала и то, что наша семья не сахар. Ты сейчас же ей позвонишь и вернешь в этот город.       — Вот тут ты ошибаешься, — произнес он. — Да, я облажался. Очень сильно. Я наговорил ей того, чего не должен был говорить, но она должна быть в Мистик Фоллс, подальше от нас, подальше от меня. Этот город убьет ее, а ты хочешь, чтобы я впустил ее обратно?! Элайджа не стал спорить, не пытался взывать к логике или великодушно предлагать время на раздумья. Он просто достал телефон, бросил на брата выразительный взгляд и направился к выходу. Клаус, разумеется, все понял без слов. Кисть вылетела из руки и шлепнулась о пол, а сам он уже шагал следом.       — Не смей! — рявкнул он, но прямо перед его носом захлопнулась дверь, а следом раздался щелчок замка. Он застыл. Моргнул. Один вдох. Второй. Затем, прислонился ухом к двери, подслушивая.       — Что ты творишь, шпион недоделанный? — прошипела Ребекка, нависая над братом, который, не отрываясь, прислушивался к происходящему за дверью.       — Тшшш!       — Вначале вышвырнул, как последний ублюдок, теперь подслушиваешь, как брат вытаскивает твою задницу из ямы, — сказала она. — Когда ты был маленьким, я, клянусь, минут десять всерьез размышляла над тем, чтобы задушить тебя подушкой. Жаль, упустила момент!       — Я ничего не слышу!       — Неудивительно… Видимо, отголоски совести глушат тебе уши, хотя, давай честно, откуда бы им взяться?! Ах да, чуть не забыла. Лилит, между прочим, завтра идет на свидание. Угадай, кто его организовал? Кэролайн. Представляешь? Блонди решила поиграть в Купидона. Я прям молюсь, чтобы там была текила и венчание!       — Ребекка, — выдохнул Клаус, отлипая от двери.  Свидание? Уже? Так быстро? Мысль пробила рeбра, вгрызлась в сердце и сжала его так, что из него брызнула кровь.        — Я… Ты… Ребекка, — замолчал он, не сразу найдя нужные слова. — Думаешь, мне было легко вырвать ее из своей жизни? Думаешь, мне не было больно видеть, как она смотрит на меня после смерти Кола? Думаешь, я не хочу, чтобы она была рядом? Хочу. Больше всего на свете. Но Лилит — не одна из нас. Она не первородная, она сифон, а они, как ты знаешь, считаются мерзостью природы, и ни одна ведьма не станет воскрешать то, что, по их мнению, вообще не должно было существовать. Если она умрет, никто ее не вернет, а рядом с нами это не просто возможно — это гарантировано. Ты ли этого не знаешь? — произнес он. — Будь у меня шанс, я бы все отмотал назад. Я бы хотел никогда не вспоминать об этом городе, о Марселе, о войне, которую сам развязал. Я бы просто увез ее в Европу — показал бы холодные утесы Ирландии, тихие улочки Салерно, рассветы над Сеной, но… Ты же знаешь, сестренка, я так не умею. Мне нужны угрозы, враги, стратегии. Мне нужно кого-то переиграть, кого-то загнать в угол, кого-то раздавить. Я этим жил веками, этим дышал, этим кормил своих чертей и не умею иначе. Именно поэтому Я ей не подхожу.       — Подожди-ка, — хлопнула ресницами Ребекка. — То есть вся эта ситуация — твоя великая стратегия спасения? Ты выгнал ее из города, заявил, что она тебе не подходит, что она не вписывается в наше семейное древо, и все это, оказывается, во имя заботы? Забота, Ник? Умилительно… Объясни мне тогда одну-единственную вещь, братец. Если ты так благородно заботишься о своей возлюбленной, что готов пережить, как она забудет тебя и заведет кого-то другого, кто будет носить ее на руках и готовить ей гребаный завтрак… Почему ты всю жизнь таскаешь за собой меня?! — вспыхнула она. — Почему, когда я каждый раз встречаю мужчину, которого люблю, ты убиваешь его? Ну что ж, давай, Ник. Устрой и мне такой же прощальный билет, какой ты устроил ей. Выброси меня из города, заяви, что я не подхожу этой семье, скажи, что все это ради моей безопасности. Раз уж ты такой заботливый брат, то прояви заботу и на меня! Я, честно, буду жить как мышка. Не вякну ни слова, даже имя сменю! На все эти слова он лишь закатил глаза, однако шоу под названием «претензии Ребекки» прервалось неожиданно быстро. Дверь распахнулась, и на них уставились глаза, вылупленные до предела.       — Что-то происходит, — произнес Элайджа, сжимая в руке телефон. Из динамика раздавались крики. Голос был слишком узнаваемым, чтобы ошибиться — это была Лилит. Хрип, дрожащие связки, все это влетало в уши, било в теменную долю, прожигало виски, ударяло в позвоночник и по восходящей шло до ключиц, пока не разбилось о грудную клетку.       — Звоните Деймону. Сейчас же, — произнес Клаус.

***

*Неделями раннее*

      Бывает, что жизнь разламывается на «до» и «после». На часть «до» — это когда утро пахло кофе, вечер его кожаной курткой, а ночь его руками. И «после» — это когда ты просыпаешься и не сразу понимаешь, где ты, кто ты и зачем вообще живешь. Когда любимый голос остается только в голове, а вместо обещанного «всегда» — пустая комната и холод в груди, который не лечит ни плед, ни чай, ни время. Лилит стояла у окна и смотрела в никуда. За окном была ночь, вязкая, как сироп от кашля, и такая же бесполезная.       — Ты уже двенадцать минут смотришь в окно, и все это время я думаю: если ты собираешься выпрыгнуть, то не лучше ли выбрать окно повыше?       — Я не собираюсь прыгать, — заверила Лилит, но голос предал. Петля обмотала шею и дернула вверх так резко, что воздух исчез из легких, горло сжалось, а изо рта вырвался хрип.       — Ладно, все, тихо. Он подошел сзади, развернул ее лицом к себе и обнял. Лилит уткнулась в его грудь и разрыдалась. Земля под ногами внезапно пришла в движение и поплыла, как палуба корабля в шторм, качнулась в сторону, и на миг ей показалось, что она вот-вот сорвется за борт и исчезнет в пучине, но ее удержали. Ее подхватили, усадили на диван и накинули на плечи плед.  Лилит сидела, вцепившись в ткань и уставилась в одну точку — туда, откуда, по ее наивному сценарию, должен был выйти он, подойти, как ни в чем не бывало, и сказать: «Ты же не подумала всерьез, что я мог так с тобой поступить?»       — Нет, — прошептала она и мотнула головой так резко, что комната поплыла перед глазами. — Нет, этого просто не может быть. Это не он. Или все-таки он? А может, я выпила какое-то ведьминское зелье, которое вызывает галлюцинации? Или, может, это был не он, а кто-то в его обличье? А если он и правда сделал это, то почему? Что, если его заставили? Что, если ему угрожали? Если это был шантаж?!       — Началось… — протянул Деймон, складывая руки на груди и наблюдая за этой стадией уже, кажется, в пятый раз за один только вечер. В лицо прилетела подушка, из которой вылетела пара перьев. Он выругался сквозь зубы, положил подушку обратно на диван и устало вздохнул.       — Ну вот, — прикрыл глаза он. — Здравствуйте, гнев. Лилит металась по комнате так, что Деймону оставалось только наблюдать за ней, как за курицей с оторванной головой. Только вместо беспорядочных прыжков по полу — скачки по эмоциям. От отчаяния к ярости, от ярости к мольбам, от мольб к обвинениям и обратно. Эмоции в ней сменялись с такой скоростью, что он почти начал верить, будто оказался в театре одной актрисы с сотней ролей, ни одной паузы и явным перегревом нервной системы.       — Знаешь, кем я себя чувствую? — произнесла Лилит и села на край дивана, сцепив пальцы в замок. — Тем самым Ватсоном. Тем щенком, которого я когда-то нашла в парке, завернутым в черный мусорный пакет. Его просто выбросили, как ненужную вещь и меня выбросили точно так же. Только вот его тогда подобрала я, а меня никто. Она встала, резко схватила телефон со стола, подошла к нему и, не сказав ни слова, начала размахивать им перед его лицом. Он инстинктивно подался назад, не столько от возмущения, сколько от вполне здравого опасения, что в следующий момент этот телефон врежется ему в глаз или пробьет лобную долю.       — Уже целую неделю он молчит. Ни звонка. Ни сообщения. Никакого сигнала о том, что кто-то там, в Новом Орлеане вообще помнит, что я существую! Ни от Элайджи, ни от подружки, блин, Ребекки! И мне даже не нужно спрашивать, почему. Потому что я поверила в чувства, которых и не было! Телефон полетел в сторону стены, уже почти смирившись со своей судьбой разлететься на мелкие детали, но он успел перехватил его.       — Это просто еще один урок. Еще одно напоминание, что я слепая курица с хронической наивностью!       — Слушай, не жди от меня слов поддержки, — сказал Деймон, скривив губы. — Я ведь с самого начала говорил, что роман с первородным — это идея заранее обреченная. Но, справедливости ради, должен признать, что чувства у него были. И это, чтоб ты понимала, не попытка его выгородить, не попытка подсластить правду и уж точно не попытка утешить тебя красивой чушью — это просто факт. Что произошло потом между вами, я, прости, не знаю и даже гадать не собираюсь. Но, как бы там ни было, давай признаем честно, что все это к лучшему. Хватит тратить энергию на бесконечные «почему» и «а что если». Хватит снова и снова прокручивать в голове ту вымышленную сцену, где он появляется на пороге, хватает тебя за руку и бормочет, что сдурел, вспылил, ошибся. Хватит зависать на вопросе любил ли он тебя или нет, потому что суть не в этом, и ответы, даже если появятся, уже ничего не изменят. Потрать свою силу на то, чтобы собрать себя заново, перестроить все с нуля и придумать, куда идти дальше. Сформулируй план, обозначь цель, посмотри в лицо будущему и шагни навстречу ему, расправив плечи, сохранив достоинство. Она провела ладонью по лицу, пытаясь стереть не только слезы и воспоминания, но и само его имя, впитавшееся в кожу.       — И что мне теперь делать?       — Ну, во-первых, дышать, — отозвался Деймон, бросив взгляд в потолок. — Во-вторых, девчонки вот-вот поступают в университет и ты можешь присоединиться к ним. Или, не знаю, смотаешься в Китай, может в Европу. Смена континента, между прочим, гораздо эффективнее сеансов у терапевта.       — Китай? — хмыкнула Лилит. — Ты же ненавидишь китайскую еду.       — А я разве сказал, что еду с тобой? Я просто обозначаю варианты, не более, — пожал плечами он. — Это и называется поддержкой. Ну, в моей интерпретации. Она снова прикрыла глаза и глубоко вдохнула. В груди все еще сдавливало, будто кто-то натянул внутри нее проволоку, перетянул ребра и завязал в тугой узел. Это был тот переломный миг, когда гнев выгорел до тла, торг с реальностью провалился окончательно, а на освободившееся место села она — депрессия.

***

      Мистик Фоллс, как назло, не менялся. Все те же уютные фасады, облупленные вывески и тихая апатия на лицах местных, словно город застрял в вечной стадии затянувшегося воскресенья, когда уже все закрыто, а сил на понедельник еще нет. Лилит собрала волосы наверх и заколола их гребнем, чтобы не мешались. Из соседней комнаты доносилась музыка, а нос пробил запах эвкалипта. Она опустилась в воду, позволив пене укрыть тело до ключиц. Пузырьки лопались, пока пальцы сжимали телефон, на экране которого были открыты страницы с названиями вроде: «Что взять с собой, кроме тоски», «Как переехать в Пекин и начать все заново, даже если ты не знаешь языка и себя». Ссылки мелькали одна за другой, заманчиво предлагая новую жизнь, пахнущую острой лапшой, с бонусом в виде буддийских храмов, бумажных фонариков и подозрительных чайных церемоний. Все это выглядело, по-своему, весьма соблазнительно… Но в этот момент экран вспыхнул, перекрыв текст входящим вызовом. Она нахмурилась, глядя на имя на дисплее, и не спешила брать трубку, ведь все-таки у нее еще оставалось достоинство, пусть и хорошенько помятое. Позволив себе сделать паузу, она выдержала четыре сигнала и только потом приняла вызов.       — Слушаю.       — О, вау, ты все еще знаешь, как брать трубку. Приятно удивлена, — сказала Ребекка.       — И как вешать тоже.       — Эй, не кипятись, — отозвалась та. — Да, я не звонила тебе и не писала, и не месяц, не два, а сколько уже прошло? Не знаю, давно потеряла счет времени, и да, с моей стороны это было не очень, соглашусь, хотя бы смайлик могла прислать. Но я была занята поисками способа вытащить Кола из мира мертвых. Поверь, меня мотало по таким местам… Я уговаривала старух, которые при одном только упоминании фамилии Майклсон начинали креститься и просить о быстрой смерти, лишь бы не иметь ко всему этому никакого отношения. Тишина. Она не закатила глаза, не вздохнула и не уронила голову на бок. Слова а-ля подружки не пробили даже наружный слой кожи, не говоря уже о чем-то глубже. Сердце, которое в последние недели знало только один ритм — боль, не дрогнуло, не сменило мелодию, не отозвалось ни мягкостью, ни теплом.        — Ну что ж, я вернулась, и, о ужас, тебя нигде нет. Ни в доме, ни на заднем дворе, ни даже в винном погребе. Поэтому у меня всего два варианта: либо ты сорвалась в Тибет, чтобы пить настои и медитировать в компании монахов, либо после очередной реплики моего дорогого брата послала его туда, где ему давно пора побывать, и теперь сидишь в баре. Но неважно. Мне нужно, чтобы ты вернулась. Здесь есть вещи, которые не станут ждать, а у моего брата, похоже, снова коротнуло на проводах, так что самое время вернуться и немного подрегулировать его царственный мозг.       — А с чего ты взяла, что я вообще должна возвращаться в этот гнилой особнячок? Мне, на минуточку, вполне внятно объяснили, что я там лишняя, и дали понять, что мое место как можно дальше. Желательно за пределами города. Желательно навсегда.       — Погоди… Ты серьезно? Он тебе так и сказал? — прошептала в трубку Ребекка. — Значит, Никлаус снова в своем репертуаре. Совершил что-то чудовищное, эгоистичное, абсолютно в духе великого и ужасного… НИКЛАУС! — рявкнула она, и Лилит услышала в динамике характерное цоканье каблуков. — Выходи, самовлюбленный подлый кретин! На секунду в груди что-то кольнуло. Ребекка, очевидно, действительно не знала, и, возможно, заслуживала, чтобы с ней говорили не как с представительницей рода, в котором предательство передается по наследству, а просто как с человеком.       — Ребекка, не надо. Я не хочу этого. Клаус сделал свой выбор, и я не собираюсь возвращаться ни под каким предлогом, — произнесла она. — Ребекка? — позвала она, но в трубке уже звучали гудки. Вздохнув, она смахнула пену с плеча и устало прикрыла глаза. Эта чертовка, вместо того чтобы тихо постоять на берегу и наблюдать за утопающей, решила сигануть в шторм с криком «я с тобой».       — Это что сейчас было? Я не ослышался? Это была Ребекка? Лилит вздрогнула и торопливо начала сгребать пену, прикрывая оголенные участки кожи.       — Только не говори, что ты сейчас всерьез на это клюнула, — произнес Деймон, в упор глядя на нее. — Что выскочишь из ванны, обмотавшись одним лишь полотенцем и рванешь обратно в Новый Орлеан со словами «я все прощаю, обнимите меня»! — скрестил руки на груди он. — После всего, что ты тут устроила. После этого безумного марафона по всем стадиям горя, после того как ты изнасиловала мне мозг своими эмоциональными качелями! И теперь что? Одна фраза от Ребекки, и ты опять в строю?! Ты на секундочку хоть помнишь, как вчера рыдала в подушку, умоляя меня не отменять твой билет в Китай, потому что, цитирую, «это не импульсивное решение»? Ага. Очень не импульсивное.       — Остынь. У меня и мысли не было куда-то ехать, — заявила она. — История с Майклсонами закончилась. Раз и навсегда. Хочешь прямо сейчас сотру все номера с телефона?       — Ну вот и чудненько, — пробормотал он, кидая на пол полотенце. — В таком случае вставай, пока не превратилась в морскую пену, потому что тебя ждет Кэролайн. Ага.  Ну просто супер.  Кэролайн… То самое воплощение искреннего желания помочь, навязчивого как будильник на выходных. Комок организованной жизненной энергии с избытком советов, которых она не просила, и с сочувствием, от которого хотелось лечь обратно в воду и уже не всплывать.       — Я, между прочим, пытался ей объяснить, что ты сейчас не хочешь видеть ни друзей, ни случайных прохожих, ни даже собственное отражение, но, увы, мой монолог был выслушан, переосмыслен в духе «она просто не знает, что ей это нужно» и благополучно забыт. Так что теперь у тебя два варианта: либо встать и пойти навстречу добровольно, либо дождаться, пока она сама не явится. Выбор, прямо скажем, был так себе. Сидеть в ванной, пока кожа окончательно не превратится в сморщенную персиковую кожуру, или все-таки вылезти и попытаться хотя бы изобразить социальное существо. Лилит выбрала второе. Она накинула первое, что попалось под руку, сунула ноги в ботинки и не глядя в зеркало, вышла на улицу.       Темнота и свет фонарей стелились по улицам, пока они не дошли до главной площади. Там музыка гремела слишком бодро. Гирлянды мигали с такой настойчивостью, будто пытались вызвать эпилепсию, а запах жженого сахара стоял в воздухе настолько приторный, что можно было заработать диабет, просто вдохнув. Это было Рождество в Мистик Фоллс — веселое, уютное, душевное и абсолютно невыносимое.       — Эй, мы здесь! — махала руками Кэролайн так энергично, будто пыталась смахнуть с неба все облака, а не привлечь внимание. Они подошли неторопливо, с видом, больше подходящим для похорон, чем для праздника. Рядом с Кэролайн стояла Бонни, укутанная в шарф до самых глаз. Ни Елены, ни ее братца поблизости не наблюдалось, и, как ни странно, это вызывало благодарность. Приятно, знаете ли, когда тебе не напоминают о том, кто убил твоего друга.       — Это антидепрессанты ручной работы, — заявила Кэролайн, выкладывая на скамейку кекс с марципановыми глазками, подозрительно напоминающими кого-то из Майклсонов. — Я же не могу просто сидеть и смотреть, как ты тонешь в душевной катастрофе. Тут тебе и шоколад, и углеводы, и карамель — строго научный подход к разбитому сердцу. На скамейке развернулась не просто трапеза, а целая гастрономическая операция с миссией «вернуть вкус к жизни». Контейнеры, баночки, аккуратные коробочки, перевязанные лентами, украшенные наклейками с лозунгами в духе «Ты сильнее, чем думаешь» и «Эти маффины верят в тебя». Но, конечно, на одной еде она останавливаться не собиралась. В арсенале у нее имелись и запасные носовые платки в количестве, способном вытереть слезы всего Мистик Фоллс, и тщательно составленный план на ближайшие сорок восемь часов. В этот план входили: совместные селфи на фоне елок с подписью «смотри, как прекрасно я справляюсь без тебя», игра в бинго с местными жителями, а на случай полной эмоциональной катастрофы — коллективный крик в лесу.       — Это ведь лучше, чем сидеть дома и предаваться депрессии, — сказала Кэролайн с тем типичным энтузиазмом, которым можно было освещать улицы без электричества. Она вытянула руки над головой, крутанулась на месте и подняла лицо к искусственному снегу. — Свежий воздух, рождественская ярмарка, калории, за которые не надо извиняться, и ноль шансов наткнуться на твоего бывшего. Разве ты не чувствуешь, как по венам снова побежала радость?       — Повсюду визжат дети, у моего салата больше друзей, чем у меня, потому что на него приземлилась уже пятая муха за минуту, а из каждого динамика звучит один и тот же бодрый звон колокольчиков, который, по-моему специально написан, чтобы сводить людей с ума. И ты спрашиваешь, чувствую ли я радость? Нет, Кэролайн, я не чувствую ничего, кроме желания сбежать в лес, построить хижину и общаться только с белками.       — Значит, следующий пункт принудительное веселье! Ах ты ж, мать пресвятая, дух святой и архангел в придачу. Лилит едва не перекрестилась, глядя на энтузиазм в глазах Кэролайн.       — Кому чего принести? — поинтересовался Деймон, явно зная, чем именно лечат разбитое сердце. Кэролайн с Бонни в один голос пробормотали «глинтвейн», а вот Лилит… По ее лицу и без слов было ясно: тут не глинтвейном лечить надо. Тут нужна такая доза, чтобы выжечь изнутри каждую каплю памяти и стереть из крови даже отголоски фамилии Майклсон.       — Итак, — протянул он, приподняв бровь. — Один виски, два глинтвейна и горячий шоколад для мученицы.       — Это сейчас ко мне было? — медленно повернулась к нему она. — Ты собираешься принести мне чертов горячий шоколад?       — Хочешь старый-добрый совет от профессионала? — спросил Деймон, наклонившись ближе и чуть прищурив глаза. — Алкоголь — доктор никудышный. Он не лечит, он маскирует симптомы, а потом возвращает их с удвоенной силой. Разбитое сердце в паре с выпивкой почти всегда дает три результата: утро в постели с незнакомцем, серия голосовых бывшему с диапазоном от «я без тебя не могу» до «гореть тебе в Аду», и, слезная сцена на публике. Кстати, если мне не изменяет память, с одним из этих пунктов ты уже знакома. Ешкин кот, как метко. Он не просто сунул палец в рану, но и поковырялся, надавил посильнее и, кажется, еще немного раздвинул края для лучшего эффекта… Так что руки уже сжимали крафтовый стаканчик с горячим шоколадом, в котором даже не оказалось ни одной зефирки. Лилит посмотрела на него, устало вздохнула, подняла взгляд и сразу наткнулась на парочку, которая к ним приближалась — девушка с кучерявыми светлыми волосами и парень с точно таким же оттенком.       — Лилит, познакомься. Это Лив и Люк, — представила их Бонни. — Мы с ними пересеклись на дне открытых дверей в Уитморе. Мысль возникла внезапно: а может, поступить в университет? В этом, как ни крути, был свой вайб. Новые знакомства, хотя бы ради разнообразия. Учеба, которая могла бы наконец занять голову чем-то, кроме заевших воспоминаний, а диплом, при определенной доле везения, вполне может пригодиться в будущем, если удастся вырваться из сверхъестественного хаоса и жить как обычный человек.  Но тут же подоспели и другие мысли, куда менее вдохновляющие. Общежитие, где придется делить комнату с незнакомцами, способными вполне серьезно решить, что два часа ночи — идеальное время, чтобы сушить волосы феном, включать сериалы на максимальной громкости или затеять философскую беседу о смысле жизни. Плесень в душе, очередь в ту же душевую, общая кухня и вечно занятый туалет. Вечеринки, из-за которых запросто можно провалить все сессии, и, конечно, материал, который надо будет выучить за неделю, а то и за ночь. На этом фоне Китай с его чаями из всего, что растет, дышит или ползает, выглядел почти как санаторий. К тому же расстояние и отличная возможность никогда больше не пересечься с Майклсонами звучали не просто заманчиво — это уже само по себе стоило половины стоимости билета.       — Так, внимание! — воскликнула Кэролайн, хлопнув ладонями. — Конкурс на лучшую елку начинается через пять минут! Мы участвуем. Без обсуждений. Во-первых, потому что дух Рождества никто не отменял. Во-вторых, победитель получает гигантскую корзину с угощениями, и в-третьих… Я уже записала нас в участники. Сюрприз! Она потянула обеих подруг с тем напором, с каким ураганы срывают крыши. Но Лилит ловко выскользнула из хватки и осталась на месте, а вот Бонни, увы, повезло меньше — ее унесло в гущу гирлянд и детских воплей. Выдохнув, только тогда до нее дошло, что она вовсе не одна. Это был тот самый неловкий момент, когда оказываешься рядом с незнакомыми людьми, и все сидят в молчании, судорожно подбирая тему для разговора не потому, что хочется, а потому что так заведено.       — Слушай, а ты не против немного пройтись? — предложила Лив. — Мы с Люком впервые в этом вашем Мистик Фоллс, и, как выяснилось, весь город коллективно решил, что теперь он личный резиденциальный курорт Санты. Говорят, лес украсили так, что впору продавать билеты и по слухам, туда ушел весь бюджет. Лилит скосила на них взгляд. Серьезно? Лес? С малознакомыми людьми? Добровольный заход в гирляндный заповедник? Она уже открыла рот, чтобы отказать, но тут же поймала себя на том, что аргументы против были неубедительными даже для самой себя. Во-первых, лес находился буквально в двух шагах, а гирлянды были видны даже с лавочки на которой она сидела. Во-вторых, когда к тебе обращаются по-человечески, уместно хотя бы изобразить вежливость. Ну и в-третьих, улизнуть не получалось — Деймон куда-то пропал, а альтернатива в виде сидения в одиночестве под визг конкурсной суеты выглядела до абсурда жалкой.       — Ладно, идемте посмотрим на светящиеся сосны. Лес выглядел так, будто кто-то тщательно пролистал рождественский Пинтерест и решил воплотить все сразу. Белые гирлянды облепляли ветви деревьев, обвивали стволы и свисали с высоты. Вдоль тропинок стояли светящиеся фигуры: олени, медведи, коробки с подарками, звезды и ангелы. Здесь тоже продавали горячие напитки, рождественские сладости и домашнюю выпечку. Неподалеку была оборудована зона барбекю, где на решетках жарили колбаски, ребрышки и кукурузу. По лесу ходил Санта, кажется, даже с настоящей бородой. Чуть в стороне была выделена площадка для детей, где из машины раз за разом высыпались порции искусственного снега.       — Мы близнецы, — сообщил Люк. — Моя сестра утверждает, что родилась на две минуты раньше, и с тех пор живет в уверенности, что это дает ей право командовать всем на свете.       — Потому что это правда, — спокойно, но с победной интонацией вставила Лив. — Он младше и по времени, и по зрелости. Они обменялись коротким взглядом, в котором проскочило больше электричества, чем в любой новогодней гирлянде на площади, но потом одновременно улыбнулись.       — Мы оба поступили в Уитмор, — добавил Люк. — Учеба начнется через неделю, и, к счастью, мы на разных факультетах. Это стратегически продуманное разделение, чтобы не убить друг друга в одной аудитории, — рассмеялся он одновременно с сестрой. — А ты? Собираешься учиться там же, как и твои подруги? Лилит уже открыла рот, чтобы сказать, что у нее, вообще-то, чуть более соблазнительная перспектива — билет в Пекин через пару недель, но договорить не успела. Телефон в кармане завибрировал, и на экране высветилось имя, которое она меньше всего ожидала увидеть именно сейчас. Элайджа. Хм, звонок, скорее всего, означал ровно то же, что и в случае с Ребеккой: где ты, возвращайся, все не так, как кажется. Если быть совсем честной, она нажала на кнопку «принять вызов» не потому, что ждала, что ее переубедят, а ей просто было любопытно, какую именно форму благородной дипломатии изберет он, чтобы убедить ее вернуться в город, в котором ей больше не было места.       — Начнем с того, что тебе придется действительно постараться, — сказала Лилит, углубляясь в лес, где рождественский хор звучал уже как далекий фон, а не как прямая атака на уши. За ее спиной Лив и Люк переглянулись, пожали плечами и молча двинулись следом. — Сейчас тот самый момент, когда тебе нужно выдать речь века. Не просто что-то утешающее, а такую конструкцию из слов, которая удержит меня от желания оборвать звонок. В трубке повисла семисекундная дипломатическая пауза.       — Лилит, я не намерен тратить время на бессодержательные дифирамбы или попытки тронуть струны твоей души. Я звоню не за этим. Мое намерение вполне четкое: ты должна вернуться. И не потому, что между тобой и моим братом произошел конфликт, а потому что ты сама говорила мне, что Майклсоны — это твоя семья. И теперь, столкнувшись с первой серьезной трудностью, ты уходишь, — произнес Элайджа. — Если ты действительно считала себя частью этой семьи, то, полагаю, стоит напомнить, что она не ограничивается только моим братом. Есть Ребекка. Есть я. Или ты полагала, что в тот момент, когда один из нас тебя ранит, остальные автоматически перестают существовать? — спросил он. — Ты ведь знала, куда идешь. Ты знала, каким бывает он. Это не было секретом, это не было неожиданностью. Именно поэтому мне неприятно признавать, что я оказался в тебе разочарован, потому что я действительно считал, что ты подходишь этой семье. Потому что ты казалась мне человеком с характером, с внутренним стержнем, с тем самым качеством, которое не поддается приказам и не исчезает при первых признаках боли, но теперь мне остается только задать вопрос: неужели я ошибался? Брови медленно поползли вверх, как будто хотели первыми покинуть этот разговор. Столько слов всплыло в голове одновременно, что ни одно из них не успело занять первое место в очереди. От банального «да пошел ты!» до куда более резонного «а с каких это пор виновата здесь я?».       — За эти недели я многое переосмыслила и пришла к вполне четкому выводу, что я не готова тратить свою жизнь на постоянное примирение членов вашей семьи, на бесконечные попытки заслужить место, доказывать, что могу быть полезной, и успокаивать тех, кто даже не пытается контролировать себя. Я не медиатор, не психотерапевт и уж точно не должна быть персональным спасательным кругом для твоего брата, — произнесла она. — Это не трусость и не слабость, а вполне осознанный выбор. И, знаешь, я даже благодарна ему, потому что, как минимум, он дал мне шанс уйти самой — на своих двоих, а не ногами вперед.       — Лилит, — вздохнул Элайджа. — Я не стану отрицать, что все случившееся нелепо. Более того, скажу прямо: у Никлауса развилась паранойя таких масштабов, что она вполне могла бы конкурировать с Эйфелевой башней и уже давно живет собственной жизнью, — заявил он. — Он вдруг решил сыграть роль благородного рыцаря, защитить не только от врагов, но и от самого себя, добровольно приняв на себя еще и участь мученика. Это не просто странно — это полностью противоречит его природе. И я уверен, что наступит момент, когда он поймет, что сделал, и, поверь мне, ему будет действительно больно. Я лишь опасаюсь, что, когда он захочет все исправить, у него уже не останется такой возможности. Лилит прищурилась. В трубке вдруг все зашуршало, голос Элайджи провалился, обрываясь на середине фразы, как это обычно бывает, когда сигнал вот-вот исчезнет. Она огляделась и только тогда заметила, насколько далеко успела уйти в лес.       — Не знаю, что ты там мне наплел, — откликнулась она, когда связь чуть наладилась, а ноги уже несли ее обратно в сторону ярмарки. — Возможно, это было нечто особенно драматичное и душевное, но половину просто съела лесная глушь. Впрочем, если честно, мне уже все равно. Я не вернусь. Разве что если моя жизнь закончится каким-нибудь нелепым падением в канаву, и тело отправят в Новый Орлеан исключительно в гробу.       — Прекрасно. Тогда, Лилит, я приеду завтра. Разумеется, не с пустыми руками. Запишу себе в блокнот: мешок, изолента и веревка.       — Лучше добавь в список намордник и цепь! — фыркнула она, закатив глаза так, словно речь шла не о гипотетическом похищении, а о банальном походе за продуктами. Из динамика внезапно раздался резкий хлопок, больше похожий на выстрел или взрыв петарды, чем на обычный сбой связи. Она инстинктивно прижала ладони к ушам, и телефон выскользнул из пальцев. Барабанные перепонки болезненно сжались, задрожали пульсацией, но спустя несколько секунд шум начал утихать.       — Кажется, телефон упал вон туда, — раздался голос Люка, указывая на кусты. — С тобой все в порядке? Ладони машинально провели по ушам еще и еще раз, пытаясь стереть остаточное эхо. Затем, наклонившись, она принялась шарить в кустах, осторожно раздвигая колючие ветки в поисках телефона, но не успела нащупать корпус, как воздух прорезал новый звук. Это были шаги, и их было явно больше одного. Лилит медленно выпрямилась, бросив взгляд в сторону лесной тропы, где уже показалась приближающаяся группа людей. Они двигались прямо к ним, причем с таким видом, будто пришли сюда вовсе не ради прогулки и уж точно не затем, чтобы спросить дорогу.       — Лив, Люк, встаньте за мной, — произнесла она. Те переглянулись, но подчинились. — Кто вы такие? Зачем вы здесь? Ответа не последовало, лишь монотонный, нарастающий гул голосов медленно разнесся эхом по всему лесу. Это было заклинание, мощное и незнакомое, но оно заставило тело отреагировать мгновенно. Виски запульсировали, кровь тяжело прокатывалась по венам, словно в нее добавили свинца. Оцепенение начиналось с кончиков пальцев, поднималось выше, охватывая запястья, локти, грудную клетку и тянулось к позвоночнику. Тело стало чужим. Колени не выдержали, и она осела на землю, вцепившись пальцами в подмерзшую почву.       — Деймон! — снова и снова кричала она, потому что ни на что другое сейчас была не способна. Дыхание сбилось, превратившись в рваную серию глотков воздуха — коротких, судорожных, слишком мелких, чтобы насытить легкие. Лилит повернулась к близнецам, чтобы убедиться, что они в порядке, и тут ее взгляд зацепился за их губы. Те были не просто приоткрыты от шока, как должно быть в подобных ситуациях у нормальных, непричастных граждан, а они шевелились. Ровно. Ритмично. Под диктовку того же самого заклинания, которое гудело по лесу. Мозг на секунду завис, прежде чем выдать очевидное. Внезапное приглашение в лес не имело ничего общего с дружелюбным «пошли, посмотрим на гирлянды». Это было скорее «пошли, у нас тут шабаш, не хватает только жертвы и, сюрприз, это ты».       — Вы… — произнесла Лилит, с трудом удерживая голос от срыва. Она смотрела прямо на близнецов, но взгляд невольно соскользнул — за их спинами стояла женщина. Единственная, кто не колдовала, а просто стояла и наблюдала. Ни ее, ни самих близнецов, ни людей, окруживших поляну, она не знала и не понимала, почему оказалась в центре всего этого. Четкие очертания реальности медленно расплывались, будто кто-то пролил воду на еще не высохшую картину. Перед глазами вспыхнул ослепляющий белый свет, и все. Лилит исчезла.       — Ты правда думаешь, что это было правильно? — спросила Лив, не отводя взгляда от опустевшей поляны. — Она ведь не выглядела как чудовище. Она даже не похожа на нашего брата. Скорее… Как человек с дурным настроением, но в остальном вполне безобидная.       — Лив, — прошептал Люк и положил руки на плечи сестры. — Мы сделали именно то, что нам приказал Ковен. Не забывай, это не наш выбор. Перед близнецами стоял их отец, глава клана Джошуа Паркер. Что-то пошло не так, и он понял это сразу, как только заклинание было завершено. Вместо того чтобы создать новый тюремный мир, специально предназначенный для Лилит, ее выбросило в один из уже существующих. Это было не критично, но имело важное отличие. Те, кому создавали тюремный мир с нуля, не могли умереть или состариться — они были буквально заперты вне времени. Но если человека помещали в чужой мир, эти правила переставали действовать.       — Вы должны были устранить ее еще тогда, когда она только появилась на свет, — отчеканила женщина. — Но вы закрыли на это глаза, позволили случаю развиться, позволили ей дорасти до нового вида чудовища. И даже теперь, вместо того чтобы признать ошибку и принять единственно верное решение — убить ее, вы отсылаете ее в тюремный мир.       — Мы благодарны за наводку, — произнес Джошуа, хмыкнув. — Но, позволю себе напомнить, нам дали слово, что она никогда не станет оборотнем. Ее мать клялась, что не допустит этого. Однако случилось то, что случилось, и обвинять нас в том, что мы тогда приняли коллективное решение, уже не имеет смысла. Как и оспаривать тот факт, что мы выбрали заключение, осознанно считая его наказанием куда более жестоким, чем быстрая смерть.       — Факт остается фактом. Она все еще жива, а значит, вероятность ее побега лишь вопрос времени. Этого нельзя допустить, особенно теперь, когда внутри нее ребенок. Если они оба выберутся, вы получите не просто угрозу, а создание, способное разрушить природный баланс, а если это случится, отвечать за последствия будет не она, а весь ваш Ковен.       — Мы не подведем, — спокойно произнес Джошуа. — Если она выберется, мы поступим так, как того потребует ситуация. До встречи, Эстер Майклсон. Она не ответила и не обернулась. Только скользнула взглядом в сторону куста, где на промозглой траве остался лежать телефон — последнее, что осталось от Лилит в этом лесу, и одновременно напоминание о том, что жизнь не предупреждает, не спрашивает пристегнут ли ты, прежде чем резко дернуть рычаг.