Девушка в красном

Он чувствовал себя одиноким среди родных людей. А это, пожалуй, самое страшное в жизни.

Стейс Крамер

      Уже несколько недель дождь стучал по крыше, будто небеса забыли, что в природе, вообще-то, существует не только дождь. В глубине дома ритмично щелкала печатная машинка, где-то потрескивал камин, а в коридоре скрипнули половицы. Все происходило ровно так же, как и накануне, и днем ранее, и, по всей видимости, случится и завтра, и послезавтра. Дни не менялись. Реальность застряла, будто кто-то наверху поставил ее на бесконечный повтор и ушел пить чай.       — Ну надо же, — произнес Клаус, переступая порог и окидывая взглядом заваленный листами стол. — Интересно… Ты ведь не берешь с меня оплату, а все равно приходишь, даже когда я не прошу, не то чтобы я, конечно, жаловался… Но, Ками, не развился ли у тебя случайно Стокгольмский синдром? Я ведь даже внушения не применял.       — А может, ты просто вызываешь профессиональное любопытство, — отозвалась она, не поднимая головы.  — Или, быть может, я просто пытаюсь понять, почему человек, у которого весь мир перед ногами, вдруг решает напечатать собственную исповедь под видом мемуаров. Она выдернула страницу из машинки, просмотрела ее с той же эмоцией, с какой смотрят на чек за десятый виски в баре.        — «Меня предали. Элайджа. Ребекка. Все, кого я защищал. Ради кого рвал глотки», — вслух процитировала строчку она, а потом вскинула бровь. — Ты повторяешь это слишком часто, словно надеешься, что если сказать это еще раз, то, может быть, действительно почувствуешь себя преданным.       — Ты всерьез сейчас хочешь сказать, что я преувеличиваю?       — Я хочу сказать, что ты нашел удобную роль и держишься за нее всеми клыками. Все тебя предали, а значит, ты никому ничего не должен. Ни прощения, ни объяснений, ни попытки что-то исправить. Усмехнувшись, он неторопливо подошел к столику и наполнил стакан виски.       — Удивительно… А ведь когда ты разносила коктейли, язык у тебя был покороче.       — Ну, ты и чаевые тогда оставлял щедрее, — заявила Камилла, не отрывая взгляда. — А теперь расплачиваешься пассивной агрессией и попытками доминировать в каждой фразе, что, к слову, — наклонила голову она. — Классический симптом тех, кто внезапно потерял контроль.       — Ох, Ками… — протянул он. — Как ловко ты все перекрутила. Пара фраз и даже я начал верить в то, что предательство для меня всего лишь удобная стратегия. Напомни, в каком университете ты учишься? Пожалуй, стоит позвонить туда и настоять, чтобы тебе выдали диплом досрочно. Ее губы едва заметно дрогнули в улыбке, но взгляд вернулся к листу, где строчка за строчкой повторялись одни и те же слова.       — Мы называем это мемуарами, но пока это не история жизни, а аккуратно собранный список обид. Возможно, сейчас действительно не время для семьи, не время вспоминать, как ты разделял с ними смех, ведь все затмевает злость, — анализировала она и потянулась к листам, начиная их перебирать. — Но все вращается вокруг городов, семьи, власти, предательства и мести. Ни одного слова о чем-то личном. Ни одного проблеска тишины внутри этой войны. В этой истории нет ни одной женщины.       — Ах, любовь, — усмехнулся он, подойдя к письменному столу. — Знаешь, даже монстры иногда оступаются. В моей жизни хватало ошибок, и я давно решил, что этот этап закрыт: никакой привязанности, никаких слабостей, ни капли сентиментальной чепухи. Но, как выяснилось, оступиться можно и на старости веков. Я отдал ей то, чего, как мне казалось, давно лишился — сердце. А она? Растоптала, выбросила и, не оглядываясь, сиганула в Китай. Ни прощания, ни хотя бы записки. Очаровательно, не правда ли?       — Очаровательно, — повторила она. — Гораздо проще сказать, что тебя предали, чем признать, что, возможно, все началось с тебя. Тогда не нужно разбирать, где именно пролегла трещина, не нужно чувствовать вину. Но если отбросить весь этот тщательно выстроенный фасад, становится заметно другое. Ты сам признал, что любовь для тебя — это слабость, угроза, которая разрушает контроль и делает уязвимым, так что же на самом деле случилось? Ты испугался того, кем становился рядом с ней? Возможно, ты сам сделал больно первым, чтобы сохранить образ монстра и заглушить все, что начинало в тебе расти, потому что в боли, одиночестве и обвинениях ты хотя бы знаешь, что это твоя знакомая территория. Где-то внутри него скрипнул механизм самозащиты. Один из тех, что срабатывает, когда кто-то копает слишком глубоко.       — Знаешь, что я сейчас сделаю? Позвоню в твой университет и скажу, что у них в программе дыра, потому что если ты их лучшая студентка, то человечество обречено.       — Ты жалишь каждый раз, как только я приближаюсь к правде.  Пальцы скользнули по краю стола, а затем сжались в кулак. Клаус ударил по поверхности, отчего печатная машинка подпрыгнула, как и сама Камилла.       — Ты не глупая женщина, Ками. Может быть, даже слишком проницательная, но ты пытаешься очеловечить монстра, вписать в его историю чувства, которым там не место. В моей истории не будет любовной линии, потому что ни одна из них не заслужила, чтобы остаться на этих страницах. Снизу донесся щелчок двери, за ним последовали размеренные шаги по лестнице. В этом доме давно не было слуг, и потому он обернулся.       — Кажется, братец соизволил вернуться домой, — усмехнулся он, после чего повернулся обратно к ней. — Ты забудешь об этой встрече, о моих словах и о своих выводах, а теперь, отложи своего внутреннего психолога и возвращайся к тому, что у тебя получается лучше всего. Насколько я помню, твоя смена в баре начинается с минуты на минуту. Элайджа вошел в комнату, не обращая внимания на поспешный уход Камиллы. Он взглянул на брата, который, подтянувшись к полупустой бутылке, налил остатки в стакан.       — О, брат, — произнес Клаус, плюхнувшись в кресло. — Рад видеть, что ты наконец-то оторвался от своей волчицы и решил вспомнить, что у тебя еще есть семья.       — Я здесь не для того чтобы выяснять отношения с тобой — прошел в комнату он. — Помнишь, ходили слухи о чудо-ребенке?        — Чудо-ребенок? Ах да, тот самый, что, по слухам, должен покончить с ведьмами, — проговорил он, откидывая голову назад. — Признаюсь, этот малыш моментально завоевал мою симпатию. У него, как минимум, достойные амбиции.       — Ведьмы утверждают, что ребенок зачат от гибрида, — продолжил Элайджа, наблюдая за братом. — А ты единственный гибрид, ведь Тайлер после воскрешения стал человеком. Бровь едва заметно приподнялась, как у человека, внезапно осознавшего, что перед ним не брат, а пациент, сбежавший из психиатрической клиники.       — Мой дорогой брат, ты, кажется, упустил из виду одну весьма очевидную деталь, — усмехнулся Клаус. — Я — вампир. А теперь, будь добр, повторяй за мной: вампиры не размножаются. Мы не плодимся, как кролики, не стареем, не болеем, не переживаем кризис среднего возраста.       — Ты прав. Вампиры действительно не способны к продолжению рода, но оборотни могут, — произнес он. — Ты родился оборотнем, Никлаус. Магия изменила тебя, но не переписала все до последней клетки. Ты — первородный гибрид, первый в своем роде. Ведьмы убеждены, что беременность, о которой идет речь не ошибка, а одна из лазеек природы.        — Возможно, у твоих ведьм какое-то недомогание. В Новом Орлеане сейчас прохладно. Штормовые ветра могли продуть им мозги.       — Я не ставлю перед собой задачу переубедить тебя или заставить поверить в то, что тебе кажется абсурдным, — вздохнул он. — Я лишь хочу знать, с кем ты спал в течение последних пяти месяцев. Исключи из этого списка всех, кто является вампиром по вполне очевидным биологическим причинам. Вот как… Значит, теперь братец не только заглядывает под одеяло, но еще и уверенно считает, что женщины у него были не только после Лилит, но и во время их отношений.       — Никлаус, мы должны найти ребенка.       — Ребенка? — переспросил тот.       — Ребенка, — повторил Элайджа.       — От меня? — спросил он, и брат утвердительно кивнул. — Да ты рехнулся! Я ведь говорил, что старость однажды доведет тебя до маразма. Проверял ли ты в последнее время свои лобные доли? Там, в твоей черепной коробке, явно идет воспаление.       — Мне неважно, веришь ты в это или нет, — произнес снова Элайджа. — Я просто хочу знать…       — Хочешь знать, где побывал мой член? — перебил Клаус, резко вставая с кресла. — Если ты так одержим моим списком похождений, то слушай. В этом списке только одно имя, одно тело, одна женщина, один запах, и во время и после этих отношений, представь себе, у твоего мерзкого брата никого не было. Я был слишком занят этим городом, чтобы обзаводиться какой-нибудь цыпочкой.       — Тогда, — произнес он, нахмурив брови. — Если это Лилит, то многое становится понятным: ее исчезновение, отсутствие следов, обрыв связи.       — Ах, исчезновение, — прикрыл глаза Клаус, цокнув языком. — Поищи ее в Китае. Может, она живет в уединенной деревне, пьет рисовое вино, учит детей каллиграфии и каждый вечер читает молитву за спасение всех идиотов, которые когда-то были в ее жизни.       — Ты правда веришь, что она просто уехала в Китай? — спросил Элайджа, подходя ближе. — Мы оба слышали ее голос, слышали крики. Что-то случилось, и ты это знаешь, но вместо того чтобы выяснить, где она, ты остался на месте, будто все это тебя не касается. Надо же, мало того, что его совсем недавно, без малейшего стеснения, обвинили в неверности, так теперь к этому добавили еще и равнодушие. Да, его нога не вступала в Мистик Фоллс, потому что в тот момент город был почти у его ног, и он не мог позволить себе упустить этот шанс. Но он не бездействовал, он делал все, что мог на расстоянии и не был равнодушным. Он переживал, накручивал себя, выходил на улицу и всерьез верил, что кто-то из проходящих мимо мог быть причастен к ее исчезновению. С подозрением всматривался в глаза барменам, кассирам, любому, кто улыбался ему слишком широко, потому что в этом чудилось одно и то же — «мы знаем, где она». Это параноидальное состояние жило в нем долго и постепенно разъедало остатки рассудка, пока однажды не пришло сообщение, в котором четко говорилось, что на ее имя был куплен билет в Пекин, и этого оказалось достаточно, чтобы он остановился.        — Мы оба прекрасно знаем, что эта девушка всегда была склонна к побегам, — заявил он. — А эти крики по телефону… Ну правда, Элайджа, ты не думал, что это могла быть подстава? Хорошо отрепетированный спектакль, сыгранный с нужной интонацией в нужное время, чтобы запутать нас, вогнать в панику и направить по ложному следу.       — Мы изучили все вылеты, все посадки, все базы данных авиакомпаний, — проговорил он и опустил голову, не столько от усталости, сколько от разочарования. — Никто с ее именем не проходил на рейс, ни одна камера не зафиксировала ее посадку. Она никуда не улетела, и если ты действительно говоришь правду… Если кроме нее за эти месяцы у тебя не было никого, значит, именно она носит твоего ребенка.       — Знаешь, Элайджа, я начинаю всерьез подозревать, что у тебя действительно начались проблемы с мозгом. У тебя, очевидно, атрофировалась префронтальная кора или, если говорить проще, та самая область, которая отвечает за способность мыслить логически. Ты забыл, что она ведьма. А ведьмы — самые гнилые существа на этой земле. Они лгут, улыбаются, обводят тебя вокруг пальца, играют в доверие, пока плетут заклинание у тебя за спиной. Она могла все это подстроить, — направился к двери он. — Я не могу иметь потомство, потому что я вампир, и я не намерен тратить ни секунды на этот бред. Убирайся из моего дома и иди к своей волчице, расскажи ей эти сказки.

***

      Ночь с самого начала не задалась. Мысли роились в голове, как осиное гнездо, потревоженное палкой. Сознание то и дело пыталось отогнать их, и лишь к половине первого сон все-таки настиг. Но длилось это недолго. Раздался пронзительный крик, который прошелся по коже и вздыбил каждый волосок. Следом — хрипы. Не просто тяжелое дыхание, а предсмертные, судорожные вдохи. Клаус резко сел. Он знал, чей это был крик. Знал, чье это было дыхание. Ему приснился кошмар с участием Лилит. Конечно, после такого о сне можно было забыть. Он спустился вниз, минуя скрипящие ступени, и устроился в своем излюбленном кресле перед камином. Тот почти догорел, но несколько языков пламени все еще цеплялись за края полена. За окном выл ветер, похожий на пса, который всю ночь ждет хозяйку, но та не возвращается. Рука невольно прошлась по лицу, смахивая с себя остатки беспокойства, но вместо облегчения из горла вырвался смех: истеричный, долгий, хриплый. Он катился по стенам старого особняка, вползал в щели и заполнял пустые углы, но стоило ему стихнуть, как все вернулось на круги своя. А если все это правда? Если та самая девушка, которую он сам прогнал и которой уже успел отмерить дозу ненависти за внезапный побег в Азию, действительно носила в себе его ребенка? А если она сейчас… Нет, черт побери. Он резко вскочил. А если она в опасности, а он сидит тут сложа руки? Весь Новый Орлеан не может взбеситься без причины. Ведьмы не впадают в панику без причины. Или все это ловушка? Хитрая многоходовка, чтобы выманить его наружу и ударить в спину, пока он отвлечен?       Шаги эхом раздавались по пустым коридорам, пока в календаре медленно сменялись числа. В новом доме раскрывались коробки, заполнялись полки, стены обвешивались картинами, возвращались старые книги, оружие и личные предметы. Пространство, некогда принадлежавшее Марселю, перестраивалось под чужую руку: менялись акценты, переставлялись диваны, снимались шторы, появлялись свечи вместо ламп. Особняк обживал себя заново, но несмотря на все движение, несмотря на заполняющиеся комнаты, он продолжал казаться слишком пустым.       — Было время, когда дружба между нами была настоящей, — произнес Клаус, закончив печатать короткое сообщение, после чего убрал телефон в карман и перевел взгляд вниз. На первом этаже слуги расставляли бокалы, зажигали свечи в узких бронзовых подсвечниках и раскладывали первые закуски.       — Ты вбил себе в голову, что можешь отнять у меня все, — изрек Марсель и оперся руками о холодный металл балконных перил. — Ты забрал этот город силой, и мне пришлось поклясться тебе в верности, потому что ты дал понять: если я не склоню голову, то мои люди умрут. Однако я никогда не клялся тебе в дружбе.  Его слова, разумеется, пришлись не по вкусу. Все, что касалось Марселя, до сих пор отзывалось внутри, как будто где-то под кожей глубоко сидела заноза. Да, он действительно отобрал у него город. Насильно. Формально он получил желаемое, ведь город стал его, власть сосредоточилась в его руках, но при этом он не ощущал ни триумфа, ни удовлетворения, ни тем более счастья.       — Марсель, скажи мне, слухи уже дошли до тебя?       — Ты о ребенке? — уточнил он. — Весь Орлеан гудит. Ведьмы носятся, как будто конец света назначили на завтра. Паника, сплетни, предсказания. Один из моих парней клянется, что видел в зеркале младенца вместо своего отражения. Так что да, слухи дошли. Неужели это правда? Вопрос повис в воздухе, как гелиевый шар, бьющийся о потолок, слишком настойчиво, чтобы его игнорировать, но все же недостаточно весомо, чтобы дать однозначный ответ.        — Для меня это все еще абсурд, — произнес он наконец. — И все же… Мы вернулись в Новый Орлеан не потому, что искали повод для новой войны. Я, мои братья, моя сестра хотели вернуть город, в котором, несмотря на все ужасы, сохранились отблески чего-то светлого, — всмотрелся в бывшего друга он. — Мы получили все, что хотели, однако чем дольше я на это смотрю, тем яснее понимаю, что это вовсе не то, чего мы искали. Ты и сам это понимаешь. Дом пустой. За моей спиной никого нет и, к тому же, твои люди мне не доверяют. Это лишь вопрос времени, прежде чем кто-то решится на переворот, а я не хочу, чтобы это случилось. Не потому что боюсь проиграть, а потому что если слухи правдивы, если ребенок действительно существует… Я обязан создать для него здесь дом. Дом с крепкими стенами. Не с теми, что пропитаны кровью, не с теми, что держатся только на страхе и насилии, а с теми, за которыми можно жить. Ребенок должен иметь возможность расти в этом городе, бегать по улицам французского квартала, не опасаясь, что его втянут в старый конфликт. В его зелено-голубых глазах действительно плескалась волна искренности. Однако внутри нее внезапно всплыл угорь, который, высунув язык, прошипел, подтверждая, что все это не более чем красиво выдержанный пиздеж.       — Ох, Клаус, как же красиво ты все подал. Только вот ты забыл, что у тебя была возможность просто прийти, поговорить, сказать прямо, что хочешь делить власть. Без шпионажа, без этой игры в доверие, в которую я действительно поверил, прежде чем ты вонзил мне нож в спину. Но ты выбрал другой путь, а теперь, когда видишь, что твоя власть держится не на уважении, а на страхе, и сам понимаешь, что долго это не продлится, ты достаешь новый козырь — ребенка. Строишь вокруг него красивую историю. Про безопасность, про будущее, про то, как нам нужно зарыть топор, сесть за один стол и забыть все.        — Признаю, возможно, я преувеличил, — хмыкнул он, устремив взгляд вниз. — Я увидел, что ты построил, и захотел это себе. Да, была зависть, была злость, ведь ты обвинил меня в том, что я даже не проверил, жив ли ты, и выдал, что Майклсоны — худшее, что с тобой случилось. Мы действительно не идеальны, в нашей семье предательство дышит рядом с любовью, но мы приняли тебя как своего и отдали все, что могли, насколько это было возможно для тех, кто прожил столько лет в страхе, — изрек он. — Я злился, и именно поэтому сделал то, что сделал. Сейчас это уже не имеет значения, но я скажу прямо. Если есть хоть малейший шанс, если ребенок действительно существует, то все, что я сказал о безопасности и о желании сделать этот город домом, не является ни манипуляцией, ни уловкой, ни попыткой склонить тебя к союзу, потому что мое намерение искреннее. Сунув руку в карман, он достал фляжку, открыл ее и протянул ему, вкладывая в этот жест предложение разделить союз. Марсель посмотрел на фляжку, затем перевел взгляд на своих людей внизу, собравшихся у накрытого стола. Несколько секунд он молчал, обдумывая все сразу, после чего все-таки взял фляжку и сделал глоток.       — Наше дальнейшее намерение отпраздновать то, что у нас уже есть, — произнес Клаус так громко, что его явно слышали даже за пределами дома. — Мы стоим здесь вместе, и это означает, что союз положен. Да, я вижу сомнение в ваших глазах и, более того, я его разделяю. Между нами было слишком много крови, ошибок, предательства и манипуляций. Однако доверие не приходит, но вполне является хорошим началом, чтобы наполнить за это бокалы. Клаус посмотрел на Марселя, положил ему руку на плечо и, не торопясь, отпил из фляжки в тот самый момент, когда внизу наполнились бокалы, а блюда были поданы. По залу прокатился смех, короткий и неестественный, как это бывает, когда все вокруг начинает выглядеть как тщательно сервированная херня, в которую никто по-настоящему не верит. Продолжая стоять наверху, они наблюдали за происходящим и именно тогда двери распахнулись, впуская тех, кого в этот вечер никто не ждал.       — По-моему, эта девушка слишком уверена в том, что судьба ее помилует, — нахмурился Марсель. — Она гуляет по городу, будто ее не касается тот факт, что оборотням сюда вход запрещен, хотя, насколько я помню, был вполне конкретный приказ. Никлаус заметил, как побелели его пальцы на перилах, и, честно говоря, ничуть не удивился. Оборотни всегда были проблемой — один укус, и вампиру крышка. Поэтому, Марсель подошел к вопросу решительно: половину стаи вырезал, а на тех, кого не смог найти, наложил проклятие через ведьму. Теперь стая Полумесяца торчала в шкурах круглосуточно и только в полнолуние могла становиться людьми, но даже это не давало ощущения безопасности.       — Ну что ты так напрягся, друг мой, — усмехнулся он. — Я всегда рад поделиться хорошими новостями. Например, с точностью до шага знаю, где прячутся оставшиеся волки… Если ты сегодня в настроении слушать, я расскажу тебе об этом, и пусть это станет первым шагом к тому, чтобы ты начал мне доверять. Взглянув на стол, за которым ужинали вампиры, он сразу заметил, как все ощутимо напряглись. Слишком уж явно в воздухе чувствовался запах волка, и каждый сидел так, будто под стулом у него тикала бомба.        — Ну же! — громко добавил Клаус. — Наливайте, ешьте, веселитесь, а завтра устроите себе небольшую охоту на волков. Официанты метнулись наполнять бокалы и секунду спустя зал взорвался свистом, смехом, звонким гулом, похожим на восторг трибун, когда мяч влетает в ворота.        — Что… — едва выговорила Хейли, почувствовав, как ее ударил невидимый прибой, швырнул об камни, накрыл с головой и перекрыл кислород. — Нет, Клаус, только не это, те волки, которых ты приказал поймать — моя семья! Я только вчера узнала, что они прячутся где-то в лесу, как ты уже отдал приказ уничтожить их ради какого-то перемирия. Так нельзя!       — Я тебя умоляю, — закатил глаза он. — Напомни, что хорошего сделала для тебя твоя так называемая семья? Ты же сама рассказывала, как они тебя бросили, оставили одну, и теперь у тебя появился прекрасный шанс заплатить им той же монетой. Марсель, стоявший рядом, уже знал, что такие разговоры редко заканчиваются словами, особенно когда в них участвует Клаус, и потому предпочел удалиться.       — Ты думаешь, что я сейчас начну растекаться при виде твоих щенячьих глаз? — бросил он, уходя вглубь дома, — Увы, ты забыла одну весьма важную деталь: мне плевать. Однако не могу не отметить, что ты появилась в поразительно удачный момент, потому что у тебя еще есть шанс сбежать, пока твою голову не сняли и не повесили где-нибудь здесь, в одном из этих восхитительных коридоров, как трофей. Потолок будто опустился ниже, задевая волосы, а стены медленно подступали, сдавливая грудную клетку. Пространство сжималось, превращаясь не в комнату, а в клетку, не давая ей дышать. Однако в следующий миг на плечо легла рука, которая мягко отодвинула ее в сторону.       — Ой, — хмыкнул Клаус. — Да я смотрю, вы хорошо спелись.        — Время и все, через что ты прошел, отняли у тебя все человеческое, — заявил Элайджа. — Эгоизм, злость и паранойя превратили тебя в того, кого я с трудом узнаю своим братом. Взгляни на себя: взгляд убийцы, самодовольные жесты, постоянное давление, запугивания… Ты всю жизнь боялся стать похожим на него, но даже не заметил, как сам превратился в него. В нашего отца. Никлаус, ты похож на него. Слова ударили точно в солнечное сплетение, и он, сам того не замечая, отступил на шаг назад.       — Я не он…        — Мы говорили с ведьмой, она озвучила одну теорию, что кровь ребенка можно использовать для создания гибридов, и по ее словам ты знал об этом. Клаус на мгновение приоткрыл рот, затем медленно кивнул и отвел взгляд, будто услышал не обвинение, а тщательно составленный приговор, зачитанный голосом присяжных, которым даже не потребовалось удаляться в комнату для совещаний.       — Ты спохватился, как только заговорили о ребенке, хотя до этого не сделал ни одной попытки найти Лилит, — подметил Элайджа. — Скажи сам, как это должно выглядеть в моих глазах? Вот оно как, оказывается. Вся картина обернулась против него. Теперь все выглядело не как желание найти Лилит, а как попытка использовать ее ради своей выгоды, потому что он чудовище, и именно так, по мнению окружающих, он должен был поступить.       — В таком случае мне остается лишь сыграть отведенную мне роль, — произнес Клаус. Резко приблизившись, он вонзил клыки в шею брата. Жжение разлилось от места укуса, пронеслось по позвоночнику и выстрелило в каждую конечность.       — Считай, это мой прощальный подарок. В комплекте обертка в виде лихорадки, конфетти из бреда, открыточка с надписью «от чудовища». Он уже почти пересек комнату, собравшись оставить за спиной этих двоих, как в дверном проеме появилась еще одна фигура.       — Ох, ну вот и сестрица пожаловала, — проговорил Клаус, усмехнувшись. — Как мило. Давненько не виделись, Ребекка. Видимо, в программе на вечер значилось воссоединение всей семьи. Чуть округленные глаза, пушистые ресницы и то самое выражение, в котором читалось: ах, благородный брат сидит на полу, держится за место укуса, а все это, конечно, дело рук брата-ублюдка.       — Ну же, сестренка. Освежи обстановку. Скажи, что думаешь. Я прямо затаил дыхание.       — Высказав свое мнение, я, конечно, рискую испытать твои гибридные зубы на своей шее, — произнесла она почти безэмоционально, но голос в конце чуть дрогнул.        — Чушь, — возмутился Клаус, шагнув к ней. — Я бы никогда не укусил тебя. Ты же знаешь, мой излюбленный способ наказывать тебя клинком, а твой благородный брат очень уж болезненно высказался о моих намерениях насчет ребенка. Так что, как по мне, он вполне заслужил пару дней дискомфорта! К тому же… — продолжил он. — Элайджа заявил, что я не искал Лилит. Не поехал в Мистик Фоллс, не постучал в каждую дверь и не приполз на коленях, значит, можно считать, что я ничего не делал. Вам, похоже, и в голову не приходило, что поиски — это не всегда про то, чтобы сесть в машину. Я остался здесь и действовал так, как мог. Давину и Беннет я выжал досуха, заставляя их поднимать заклинания, одно за другим. Я скупал информацию, разыскивал тех, кто мог знать хоть что-то, и направлял своих людей туда, где мог остаться хоть малейший след. Наш подвал превратился в братскую могилу для тех, кто оказался недостаточно полезным или показался мне подозрительным. Да, я поверил, что она могла уехать в чертов Китай, и злился на это, но утверждать, что я бездействовал?! Он повернулся к окну, на секунду задержался, а потом резко открыл ближайший ящик. По несчастливой случайности, они находились именно в той комнате, где в бархатной коробке лежал один из тех самых кинжалов. Он вытащил его и направил на сестру.       — Никлаус, остановись, — выдохнул Элайджа, все еще держась за шею и сжимая ладонь Хейли. — Мы ошибались, и я это признаю. Но ты… Ты молчал. Все эти дни, недели. Вместо того чтобы сказать нам, что ты действительно делал, вместо того чтобы говорить честно, ты сидел с каменным лицом, позволяя нам строить свои версии. Тишина давила на грудь, сгибала позвоночник и скреблась по затылку. Страх застыл в воздухе, будто кто-то повесил его на крючок прямо посреди комнаты, чтобы все могли полюбоваться. Клаус видел это. Видел, как Ребекка перестала дышать, как Элайджа стал бледнее обычного, как Хейли застыла на месте, надеясь, что если не шевелиться, то сойдет за мебель.       — Знаете что? Все это… — провел рукой он по воздуху. — Этот город. Этот дом, который я несколько недель обустраивал для вас. Комнату Ребекки с ее идиотскими полками для туфель, которые она все равно не носит дважды. Книги Элайджи расставлял так, как он предпочитает, не по алфавиту, а по авторам, и не дай черт, чтобы Данте оказался на одной полке с Донцовой, ведь по его мнению, даже книжные соседи должны соответствовать уровню друг друга, — позволил себе улыбку он. — Этот дом, в котором мы сейчас стоим… Мы ведь строили его сами. Наша принцесса Майклсон тогда умудрилась испачкать все платье в цементе, лишь бы возвести стену в своей комнате, а Элайджа на полном серьезе спорил с архитектором о высоте потолков, потому что «пространство влияет на мышление».  Его взгляд скользнул по стенам, зацепился за антикварный комод, прошелся по узору ковра и скользнул в окно, за которым гудел вечерний французский квартал.       — Тогда мы были счастливы, но с тех пор прошло слишком много времени. Глядя на вас, я понимаю — все это, я сам, наша клятва, она давно превратилась в бремя. Пожалуй, пора разойтись. Он развернулся и направился к двери, но не успел сделать и трех шагов, как резко остановился.       — Хейли, а тебе мой совет. Не опирайся на моего якобы благородного брата, ведь я слишком хорошо его знаю. Он всегда был падок на женщин с поломанными крыльями. На тех, кто тонет и кричит о помощи. Поэтому я ничуть не удивлюсь, если через год мой ребенок будет называть его папой. А женщина, которая должна была быть моей, будет целовать его в шею и шептать «мой муж». У Ребекки закружилась голова. Ни один бокал, даже самый крепкий, не выбивал у нее почву из-под ног так, как эта речь. Элайджа то и дело теребил ворот рубашки, будто в комнате внезапно стало душно. Все происходящее звучало пугающе, потому что Клаус не угрожал, не кричал, не вонзил кинжал — он просто отказался от семьи. Без истерик. Без ультиматумов. Добровольно. Будто выталкивал их в открытое море без карты и без желания звать обратно. Такого никогда прежде не случалось…       — Ник, мы семья. Мы всегда были с тобой, каким бы ты ни был, потому что ты наш, и мы тебя любим, — произнесла Ребекка почти шепотом. Ее пальцы едва коснулись его руки, но он резко отдернул и оскалил на нее клыки.       — Пошла прочь из этого дома. Ты ведь именно этого хотела, не так ли? — процедил он, после чего развернулся и ушел. В коридоре шаги отдавались эхом, а голос отскакивал от стен, пробегал по лестницам, заглядывал в каждую комнату, желая убедиться, что все услышали: «Либо вы уходите сейчас, либо я сам выкину вас по частям через парадную дверь».       — Ник… Я знаю, где Лилит. Я знаю, где ее искать, — произнесла она, но он ее уже не слышал. 

***

Тюремный мир.

      Прошло уже несколько дней или недель. Точное число определить было невозможно, потому что каждый новый день выглядел как вчерашний. Те же улицы, те же дома, тот же унылый Мистик Фоллс. Лилит бродила по городу, заходила в магазины, рассматривала полки, потому что по ее логике где-то должна была висеть афиша. Только вот где все должно было происходить? Где очередь за билетами? Где зрители-то, в конце концов? Потому что, судя по обстановке, на этом мероприятии была только одна актриса, и звалась она Лилит. Остальные, включая даже чертовых мошек, отсутствовали. Конечно, спустя какое-то время она все-таки поняла, где именно находилась. В мире, где каждый день был копией предыдущего, где все происходило по одному и тому же шаблону, в полной изоляции от всего, но все же один день отличился от другого. Кто-то подкинул новый сценарий, однако Лилит не успела с ним ознакомиться, потому что одну из ночей она внезапно провела в обнимку с унитазом. Ее рвало так сильно, что казалось, вместе с содержимым желудка она выплюнет печень и поджелудочную.       — Что это? Отравление? Или последствия проживания на этом люксовом курорте? — расспрашивала себя она.  Вопросы остались висеть в воздухе, а следующие дни приносили только слабость, те же холодные объятия с унитазом и абсурдные теории, которые даже не имело смысла разбирать. Однако в один из дней рука сама собой прошлась по аптечному стеллажу и наткнулась на розовую коробочку. Она сделала один тест, потом второй, третий, словно надеялась, что количеством удастся договориться с реальностью. Полчаса просидела в туалете, уставившись в пластик, надеясь, что там могли появиться слова «ошибка системы», а не две полоски. Когда она, наконец, вышла из аптеки, то подставила лицо небу и закрыла глаза. Тело дрожало, пальцы сжимались и разжимались в бессильном, но очень искреннем желании подраться с судьбой. Пусть эта тварь, наконец, явится перед ней и предоставит возможность влепить в челюсть так, чтобы пропало желание продолжать издеваться над ней.       — Постойте, вопрос на миллион, — произнесла она вслух, глядя в небо. — А может, просто все партии тестов в этом городе бракованы? Конечно, это предположение не подтвердилось. Выехав за пределы Мистик Фоллс и использовав все возможные тесты на беременность, она получила один и тот же результат: две полоски. Так что оставалось только рассмеяться истошным, тоненьким, бредовым смехом, который мог означать лишь одно: человек окончательно распрощался со своим рассудком. Потому что как еще можно было объяснить ЭТО? Ребенок. От вампира. Теоретически — невозможно. Практически — уже внутри нее. Но она отказывалась в это верить. Гораздо логичнее было допустить, что кто-то подкрался к ней, пока она спала, и влил в нее, извините, сперму. Именно эта версия казалась менее безумной, чем действительно поверить в то, что она забеременела от первородного гибрида. Дни проходили один за другим, наполненные уже привычной тишиной и попыткой отстраниться от происходящего. Однако это быстро закончилось, потому что все, что происходило в ее организме, ясно давало понять, что это не иллюзия, не ошибка, а реальность, и тогда случился нервный срыв. Слезы текли по щекам без остановки, а за ними крики: что мне теперь делать, почему все это происходит со мной? Но вслед за истерикой пришло абсолютно рациональное и взрослое решение. В руке лежал блистер с таблеткой, которая обещала прервать это недоразумение в матке.       — Я не знаю, откуда ты взялся, и уж точно никогда не планировала ни тебя, ни даже возможности твоего существования, но, несмотря на все это, я… Хочу тебя оставить. Это не великодушие и не материнский инстинкт. Это мое эгоистичное решение, потому что я не знаю, сколько еще мне предстоит провести в этом мире, в котором есть только я и ты, — неосознанно провела ладонью по еще плоскому животу она. — Я обещаю постараюсь быть хорошей матерью, у меня ведь полно времени, целая библиотека в распоряжении и не нужно заботиться о сроках возврата, — пробормотала Лилит и вдруг рассмеялась. — Какая же из меня мать, если я собираюсь дать тебе жизнь в этой клетке. В месте, где ты никогда не узнаешь, что такое друзья, первая влюбленность, не почувствуешь, как бьет дождь в лицо, не увидишь, как деревья роняют листья осенью. Не заметишь, как пробегает по улице собака, как ругаются соседи через стенку, как кошки орут по ночам, как в магазине спорят из-за очереди… Ах… Я такая же, как и моя мать. Корыстная, не из злости, а из страха, потому что мне страшно остаться одной.

***

      Ближе к полудню она проснулась. Не от позывов в туалет, не от желания намазать на соленый огурец клубничный джем и не от кошмаров, где ее убивают и расчленяют. Нет, сегодня ее разбудил звук. Вполне себе настоящий. Снизу отчетливо доносились шаги и чей-то голос. Лилит вскочила с кровати и метнулась к комоду. Порывшись среди кусков ткани, выудила только старую заколку, которая, разве что, могла поцарапать. Захлопнув ящик, она краем глаза заметила тарелку, оставленную с вечера. В ней лежала вилка с засохшим кусочком абрикоса на кончике. Не меч, конечно, но в глаз войдет и даже в шею. Сжав орудие в руке, она на цыпочках направилась вниз.       — Деймон? — произнесла Лилит, не веря своим глазам. Возможно, это была галлюцинация, подкормленная тишиной и отсутствием хоть одной живой морды в радиусе многих километров. — Бонни? Трое стояли, как актеры, которым вдруг сказали: «Выходи на сцену и говори текст». Вот только ни сцену они не репетировали, ни текст в глаза не видели. Лица напряженные, тела в ступоре. Первой из оцепенения вышла Лилит. Сделав пару шагов вперед, она резко прижалась к Деймону. Это было не «я скучала». Это было «убеди меня, что ты не фантом». Проверка на плотность, на температуру, на физическое присутствие.       — Подожди, — помотала головой Бонни, делая шаг ближе. — Я использовала заклинание поиска и тебя не было ни в мире живых, ни в мире мертвых. Где ты была и каким образом умерла?       — Дорогая, ты меня хоронишь раньше времени. Я не умерла. Хотя спасибо за беспокойство, — отстранилась от Деймона Лилит и машинально пригладила волосы. — Это все ваши дружочки, эти студентики Лив и Люк. Позвали прогуляться, мол, подышим рождественским воздухом, посмотрим на елочки и гирлянды. Я, конечно, дура, пошла. Все выглядело вполне себе мило, однако эта прогулочка закончилась тем, что к нам присоединилась моя дорогая семейка. Ковен встал в круг, пробормотал свое заклинание, и вуаля — я оказываюсь здесь, — развела руками она. — Вот он, мой рождественский подарок, хотя, если вдуматься, жаловаться не смею. Видимо, в этом году я вела себя настолько безобразно, что Санта решил меня наказать по полной.       — Люк и Лив? — с недоверием повторила Бонни и та утвердительно кивнула. Душа вылетела из тела, а в голове перематывались сцены: как эти двоя приносили ей чай, советовали книги для учебы, садились на ее диван. Как Бонни верила каждому слову, когда те уверяли, что никакому ковену не принадлежат, а фамилия Паркер просто совпадение.       — Ты хочешь сказать, что мы не мертвы? Ни Ада, ни Рая, ни Чистилища? Мы не встретим ни Люцифера, ни Михаила, ни… Бога?       — Бог? — скептически переспросила Лилит.       — Бог, — подтвердил Деймон с тем же выражением. — Я-то думал, он должен быть где-то здесь. Хрустальный зал, ангельский хор, очередь за отпущением грехов.       — Поищи его в Нью-Мексико, — заявила Лилит. — Говорят, его недавно видели там, в халате, у холодильника, с плюшками и полным разочарованием в человечестве, которое он же и создал.       — Нет, — покачал головой он. — Он же не вкушает пищу. Ему по статусу не положено.       — Так, стоп, — прервала Бонни, оглянувшись. — Куда мы попали?       — Ну… Предлагаю сесть и выслушать человека, который провел два месяца в заточении и разговаривал с банкой фасоли.       — Учитывая все происходящее, я официально заявляю, что эта беседа требует сопровождения в виде алкоголя, — заявил Деймон. Он прошел к стеллажу, вытащил бутылку, повертел ее в руках и внимательно вчитался в этикетку. — Странно. Я выпил ее в тот день, когда умер Аларик.       — Вот и ответ, — произнесла Лилит. — Бутылка, которую ты выпил после смерти Аларика, снова стоит на полке, потому что мы застряли в девяносто четвертом. Этот мир — точная копия реальности, только полностью вырезанная из времени. Здесь каждый день повторяется без изменений. Людей здесь нет, муравьи не ползают, мухи не летают, трава не растет. Все застыло. Так что устраивайтесь поудобнее. За окном ясное небо, а ближе к двум часам будет солнечное затмение. Благодарим за то, что выбрали нашу авиакомпанию и приятного полета в никуда.       — Значит, мы действительно в Аду… — сказал Деймон, продолжая смотреть на бутылку. — Ладно, ты, — кивнул он в сторону Лилит. — Я к тебе уже привык. Ты чаще разговариваешь сама с собой, чем с окружающими и для этого мира ты даже подходишь. Но вот ты, — посмотрел он на Бонни. — Мы не могли терпеть друг друга в обычной жизни, а теперь это должно длиться вечно?!       — А знаешь, почему все именно так, — хмыкнула Бонни, опускаясь на диван, — Потому что твое пресловутое обаяние на меня не действует. Ты паразит, а не человек, ты думаешь только о себе, а слово «сочувствие» тебе даже не знакомо. Ты можешь сломать человеку жизнь, ткнуть туда, где больнее всего, и сделать это просто потому, что у тебя выдался дерьмовый день.       — Звучит как признание в любви, — заметил он. — Столько эмоций. Прямо слеза наворачивается. Ну вот и все. Началась перепалка, которая быстро разрослась до формы, в которой перебивали, перекрикивали, вспоминали старое, подкидывали новое. Запах от этого пошел соответствующий — словесное говнецо повалило таких масштабов, что если бы в этом мире водились мухи, они бы давно устроили здесь праздник жизни.       — Как вы поняли, у нас тут еще бесконечное количество одинаковых дней, чтобы вы успели высказать друг другу все, что накопили, — вмешалась Лилит. — А сейчас скажите, как вы сюда попали.       — Как всегда, все началось в Мистик Фоллс. Город-магнит для катастроф, это уже стало нашей общей шуткой, только смеяться давно расхотелось, — произнесла Бонни, восстанавливая дыхание после перепалки. — В этот раз к нам пришли Странники. Древняя группа одаренных магов, на которых было наложено проклятие. Суть заключалась в том, что при попытке объединиться в группы следовала немедленная расплата. Природа реагировала на это агрессивно: землетрясениями, наводнениями, пожарами. Со временем они нашли способ снять это ограничение, и, как несложно догадаться, ключом ко всему оказалась кровь двойника, так что они напали на нас. Погиб Тайлер, погиб Стефан и погибли десятки других людей, не имевших к происходящему никакого отношения. Ох, а Лилит-то полжизни считала, что апокалипсисы — это фирменная забава кое-кого другого. Ну, в самом деле, ведь если где-то рушился город, вымирал целый клан или из-под земли выползало нечто древнее и мстительное, то это наверняка было делом рук фамилии, начинающейся на букву «М».       — Но на этом все не закончилось. Странники разрушили мир мертвых, где находились души сверхъестественных, и заодно загробный мир обычных людей, поэтому нам пришлось вмешаться. Мы попали внутрь и пытались вытащить Стефана и Тайлера. Делали все, что могли, — сказала она и на мгновение замолчала. — Все превратилось в хаос, потому что каждый хотел вернуться к жизни: вампиры, ведьмы, обычные люди, и в этой давке мы с Деймоном просто не успели вернуться. Однако вместо смерти мы почему-то оказались здесь.       — Это, конечно, безусловно увлекательно, — произнесла Лилит, разглядывая потолок. — Но, возможно, кто-нибудь из вас знает, как отсюда выбраться? Начался мозговой штурм. Метались версии, всплывали обрывки из старых гримуаров, перебрасывались идеи, рождались предположения и теории, которым катастрофически не хватало логики, и из них рождался полный бред.       — Вы только посмотрите на это, — неожиданно произнес Деймон. — Я смотрю, в Аду кормят хорошо, — усмехнулся он и ткнул пальцем в слегка округлившийся живот.       — Я это называю ребенком, — произнесла Лилит и едва заметно поджала губы. — Честно говоря, я не знаю, откуда он взялся, но, учитывая, сколько времени я здесь торчу, у меня накопилось несколько версий, и ни одна из них не вызывает восторга. Возможно, мне его просто подкинули, и внутри этого ребенка нет ни капли моего ДНК, а возможно, я выпила что-то, потеряла сознание, или мне стерли память, а потом, как это называется, меня изнасиловали и теперь результат всего этого растет во мне, — добавила она и грустно усмехнулась, хотя ничего смешного в этом не видела. — И не надо думать, будто я все это сейчас выдумала, чтобы выбелить себя, будто боюсь признаться в измене. Нет, я не изменяла первородному гибриду, и если уж есть повод сомневаться в чьей-то верности, то точно не в моей. Особенно если вспомнить, как мило он танцевал с блондинкой в баре, пока я сидела в его доме. Так что этот вариант исключен, как и сама возможность, в принципе, забеременеть от первородного гибрида. А теперь, учитывая, что мы никуда не спешим, вы можете подкинуть свои версии откуда внутри меня появилось вполне реальное создание: с ручками, ножками, глазками, носом и, что немаловажно, без признаков паразитарной природы. Потому что это, на всякий случай, точно не глист. Вскинутая и изогнутая бровь на лице Деймона выразила все, что он даже не стал проговаривать вслух. По его взгляду было понятно: Лилит только что на полном серьезе выдала монолог, после которого можно поверить, что она забеременела от радуги, видела единорога в ванной и регулярно получает письма от Санты.       — Боже… — еле вымолвила Бонни, резко поднявшись с дивана. — Так это про тебя говорили… Ребенок, который принесет разрушение всему сверхъестественному миру и станет гибелью для ведьм… Ребенок от Клауса Майклсона. С губ сорвался короткий смешок. Конечно, не от веселья, а от желания напомнить Бонни, что, в конце концов, неплохо было бы спуститься на землю, включить хотя бы половину своей головы и осознать, что она только что озвучила полнейший бред. Ну какой, черт побери, ребенок Клауса Майклсона? Все бы ничего, но ведьма продолжала наступать, и именно это заставило Лилит поверить, что все это уже не похоже на бред сивой кобылы.       — Подождите, это что, не шутка? — спросил Деймон, и его взгляд тут же начал метаться между Лилит и Бонни, мол, подскажите, в какой именно момент вполне себе спокойный разговор о теориях, как выбраться из этого места, внезапно оказался на пороге кровавой резни. — Бон-Бон… — произнес он, в тот же момент прикрыл спиной подругу. — Я напомню, у меня есть клыки, и я двигаюсь быстрее, чем ты, поэтому если в твоей голове вдруг закрадется хоть одна глупая мысль — избавься от нее немедленно.       — Ты серьезно думаешь, что я наврежу ей?       — Ты уже один раз отвернулась от меня. Что мешает тебе сделать это снова? — припомнила Лилит, выглянув из-за спины друга. — И, тем более, ты только что вещала про какое-то пророчество. Произошло нечто совсем неожиданное. Рука легла на живот, и следом с губ сорвалось рычание, в котором ясно читалось одно: если кто-то рискнет дотронуться до того, что внутри, его вполне могут загрызть. Как же интересно все-таки выходит… Насколько быстро и неожиданно может проснуться материнский инстинкт.       — Лилит… Деймон… — прошептала Бонни. — Да я бы никогда не сделала ничего подобного! Думаете, я бы подняла руку на беременную? Вы же сами знаете, что все это время я жила вопреки правилам ведьм. Я помогала вампирам и несколько раз вытаскивала мертвых, хотя это категорически запрещено! Ноги отступали, шаг за шагом, пока спина не наткнулась на дверь. Рука вслепую нащупала холодную дверную ручку, а пальцы сжались на ней. Она открыла дверь и вышла из этого дома, ощутив на себе, каково это быть в глазах других чудовищем, даже когда у тебя не было ни намерения, ни мысли причинить вред.

***

      Солнце висело точно там же, где вчера, как и неделю назад, и, по мнению всех троих, собиралось висеть там вечно.       — Так, — произнесла Бонни, заходя в дом с набитыми пакетами. — У меня тут витамины для беременных, несколько гримуаров, говяжьи стейки, фрукты, овсянка, молоко и кассета с фильмом «Побег из Шоушенка» на вечер, — перечислила она с притворным бодрячком в голосе, который рассыпался моментально, стоило ей лишь взглянуть на плиту. — Блины… Опять блины?! Я уже не просто их ненавижу, они мне снятся! Мир за дверью не меняется, а ты еще и внутри каждое утро включаешь повтор. Давай хотя бы завтрак сделаем другим — без апельсинового сока. Он меня морально уже ломает.       — Да, опять блины, — рявкнул Деймон и швырнул лопатку на стол. — Как и месяц назад. Как и вчера. Очередное подтверждение, что мы действительно застряли в Аду! Но, знаешь, я не притворяюсь. Я не пытаюсь разнообразить дни, не составляю списки развлечений, не предлагаю смотреть фильмы сегодня, играть в карты завтра, а потом устроить прогулку по пустому городу. Вы обе делаете вид, что если расписание будет хоть немного отличаться, то это уже якобы новый день, но все это самообман! —  сказал он. — Я застрял тут с двумя ведьмами, которые оказались абсолютно бесполезными. У одной, как по старой и доброй традиции, в самый нужный момент куда-то испарились силы, а вторая — сифон. Что означает, что каждый раз, когда она вытягивает магию из себя, она может одновременно вытянуть и жизнь своего маленького чада. Отличный состав!       — Спасибо за поддержку, Деймон! — прошипела она, схватив стопку книг. С ее губ тут же сорвались упреки о том, что вместо бесплодных попыток стать шеф-поваром он мог бы уже выучить латинский и помочь разобрать гримуары, чтобы наконец найти способ выбраться из этого мира, но нет, конечно, блины ведь важнее!       — Подожди… Ты тоже это слышал? — пробормотала Бонни, прислушавшись.       — Что я могу услышать? — отозвался Деймон, не отрывая взгляда от сковороды. — Здесь ты, я и беременная с унитазом. Все как обычно. Хотя… Я действительно что-то слышу… Звуки отчаяния и безысходности. Говорят, Ад звучит именно так! Бонни метнула на него взгляд, четко давая понять, что слышала все это на полном серьезе, и никакой это не бред, и уж точно не говорящая люстра, однако скрип половиц прервал ее. По лестнице спустилась Лилит — бледнее, чем вчера, и в этом, как ни странно, скрывалось отличие от всех предыдущих дней. Конечно, Деймон, как и всегда, моментально восстановил привычный ход вещей. Он потянулся к шкафчику, достал тот же самый стакан, что брал и вчера, и позавчера, налил воды и протянул ей, как делал это каждое утро.       — Надеюсь, ты добавил в воду яд, — мрачно бросила Лилит, опустошив стакан одним глотком. — Я хочу умереть.       — Нет, приберег его для родов, — ответил он. — Ничего, это скоро пройдет. Хочешь блинчик? Нет, конечно, она не хотела. Час назад ее буквально вывернуло наизнанку, и одна только мысль о повторной встрече с белым другом вызывала панику на клеточном уровне.       — Кто разгадал двадцать седьмую ячейку? — спросила Бонни, не отрывая взгляда от кроссворда. — Я мучилась над ней три дня, а теперь она внезапно заполнена.        — Кроме тебя, никто к этому кроссворду не прикасался, — отозвался он.       — Это доказательство… Я говорила, что здесь кто-то есть! Прозвучало многозначительное «ох», он махнул рукой на ведьму, взял подгоревший блинчик и запил его хорошим глотком виски.       — Нас здесь трое, — озвучил Деймон и для достоверности пересчитал тех, кто находился в комнате. — Один, два, три и, судя по всему, один из нас официально начал сходить с ума. Так что, Бонни, смотри правде в глаза — никто, кроме тебя, не разгадывает этот кроссворд. У тебя просто был лунатизм. Ты встала, заполнила ячейку и легла обратно в кровать.       — Мы уже месяц в этом доме, и все это время происходят мелочи, которые вы оба игнорируете. Сначала пропадают продукты, потом включается свет в комнате, в которую никто не заходил, а теперь кроссворд.       — Ой, да ладно, — отмахнулся он. — Молочный шоколад наверняка съела Лилит и давайте сразу вычеркнем этот спектакль «ах, я ем только черный, а молочный презираю». Бросьте. Под гормонами жрут все, что попадает под руку.       — Вообще-то, — вмешалась Лилит. — Шоколад я не ела, и утверждаю это с полной уверенностью, потому что у меня нет аппетита уже месяц. Я прекрасно помню, что попадает мне в рот, и, что из него выходит, так что давай без абсурдных обвинений. Если кто-то и мог уничтожить тот шоколад, так это ты, Деймон, потому что ты каждый день стабильно надираешься с самого утра.       — Ну, с этим не поспоришь, — пробормотал он, глянув на бутылку, в которой на дне поблескивали остатки. — Но хватит уже. Свет загорелся, потому что кто-то его забыл выключить. Абрикосовый джем исчез, потому что кто-то его наконец-то доел, а кроссворд… Да черт с ним! Если у нас тут началась массовая истерия, может, начнем подсчитывать крошки на столе и отмечать на стене маршруты каждого? В целом, в его словах был смысл. Лилит помнила, как в первый месяц после попадания сюда сама ловила себя на тех же мыслях, что сейчас терзали Бонни. Ей тоже казалось, будто продукты исчезают, хотя сама же их переставила. Ящик, который она точно закрывала, вдруг оказывался приоткрытым. Однажды даже привиделось, что в воздухе пахнет дождем. Все это было не больше чем следствием отчаянной потребности поверить, что здесь ты не один, что хоть что-то, хоть как-то меняется обстановка.

***

      Как и ожидалось, токсикоз сдал позиции, уступив место сонливости. Не той, что клонит в нос под конец скучного разговора, а той, будто кто-то вколол в вену анестетик, и тебя моментально вырубило. Сегодняшний день не стал исключением: Лилит уже второй час спала на диване внизу, пока Деймон и Бонни ушли за продуктами. Во сне пятки ударялись о брусчатку, стелившуюся вдоль пустого поместья. Воздух был насыщен запахом мокрой земли и цветущих кустов, высаженных вдоль аллеи. Ничего особенного, просто запахи, которые мозг почему-то воспроизвел как нечто пугающее. Она оглянулась — никого. Повернулась обратно и тут же врезалась лбом в чью-то грудь.       — Я здесь, милая. Я всегда буду рядом, — произнес он. — Знаешь, о чем я жалею больше всего? — чуть отстранился он, чтобы заглянуть ей в глаза. — О том, что так и не сказал, что люблю тебя.       — Ты можешь сделать это сейчас, — ответила она, упрятав лицо в складки его рубашки, где все еще держался запах знакомого одеколона.       — Я скажу, когда ты откроешь глаза. Останься со мной, Лилит. Ты обещала, помнишь?       — Никлаус, вообще-то я… Ты всего лишь сон… И я всячески стараюсь тебя забыть.       — То, что я чувствую к тебе, это не просто зависимость, и это не романтика из книжек. Это хуже. Это значит, что без тебя я не смогу, поэтому ты не имеешь права исчезать!  Он обхватил ее плечи и встряхнул так, как будто это могло хоть что-то изменить. Картинка перед глазами дрогнула и все поплыло. Голова откинулась назад, а тело стало медленно оседать.       — Нет… Лилит! Проснись! Вернись ко мне! Черт возьми, не делай этого… Черные точки заполнили поле зрения. Лилит не чувствовала ни пола под ногами, ни собственного веса. Когда веки начали закрываться, она резко села и вцепилась в грудь. Сердце пропустило удар, потом еще один, и только с третьего раза соизволило включиться обратно. Этот сон снился ей не в первый раз, и, видимо, в этом мире даже кошмары повторялись. Она потянулась за стаканом и поднесла его к губам, но в ту же секунду за спиной хлопнула входная дверь.        — Надеюсь, вы купили апельсины, потому что я… Какого… Все было привычно. Деймон, как и каждый день, только переступив порог, направился к бару и плеснул себе в стакан виски. Бонни в очередной раз притащила кипу книг, в которых наверняка они не найдут ничего полезного. Все было как обычно, если бы в этой бытовой апатии внезапно не появился лишний элемент. У кухонного стола стоял незнакомый парень с упаковкой шкварок.       — Апельсины не купили, но нашли вот это, — сообщил Деймон, кивнув в сторону незнакомца. — Стоял в отделе с уцененными товарами.       — Приветики, — помахал рукой незнакомец. — Ты пропустила все веселье. Например, Деймон снова жульничал в «Монополию», украл все деньги из банка и утверждал, что это реформа. Нехорошо, кстати.       — Он на нас напал, — разъяснил по-человечески Деймон.       — Напал — громкое слово, — отмахнулся парень, подбросив шкварку и ловко поймав ее ртом. — Кто вообще будет убивать четверть населения? Все было совсем не так. Да, я напал, но исключительно из благих намерений, ведь хотел, чтобы недоведьма снова стала полноценной ведьмой. Вы, кстати, не хотите меня поблагодарить?       — Кто ты такой и как сюда попал? — перебила Лилит.       — Ой, где мои манеры! — театрально всплеснул руками он, будто выступал перед аудиторией. — Я Кай. Можешь не утруждаться, я уже знаю, как тебя зовут. Имя, конечно же, ничего не прояснило. Ни кем он был, ни чем занимался, ни почему стоял посреди их кухни с упаковкой шкварок. Версия о том, что к ним наконец спустился ангел с небес, чтобы вытащить из этой магической жопы, рассыпалась, когда в руках оказалась газета. Она уже видела ее. Именно по ней определила, в каком году застряла, а на первой полосе кричал заголовок о смерти известного музыканта, но дальше не листала. Почему? Потому что было куда интереснее в первое время таскать тележки из супермаркета, не платя ни цента, пробовать весь ассортимент чипсов и газировки, переодеваться в примерочных и зависать у игровых автоматов, а после конечно, депрессовать. Листать газету, казалось бессмысленным, ведь кто ее вообще читает? Сейчас она все же перевернула пару страниц, вглядываясь в текст, который по-прежнему ничего не объяснял, но на следующей колонке взгляд застыл, а с губ сорвался едва слышный вздох.       — Очень жаль Курта Кобейна, правда? — поинтересовался он. Холодок пробежал по спине, как будто кто-то провел лезвием ножа, не разрезав, но вполне давая понять, что сделает это, если посмеешь вздохнуть. Глаза снова уставились на строчку, которую мозг отчаянно пытался развидеть: «В Портленде зверски убита семья. Не найден только старший сын — 22-летний Малакай Паркер».       — Он серийный убийца, — прошипела Бонни, глядя прямо на него. — Вырезал всю семью.       — Алле-е-е, — протянул он с обидой. — Во-первых, не всю. Я, например, питал слабость к одной из сестер. Я мог бы устроить ей захоронение на заднем дворе, но в итоге великодушно ограничился тем, что вырезал ей селезенку.       — Что? — это слово долго вертелось у Лилит в голове, прежде чем сорвалось с губ.       — Без селезенки можно жить! — развел руками он. — Биологию, что ли, прогуливала? — глянул на нее с видом учителя, которому досталась самая безнадежная ученица. — Ладно, объясню на пальцах. Расстояние между ними сократилось до неприличной близости. Его дыхание, по всей логике, должно было быть теплым, ведь он, вроде как, человек, но она ощутила, как ее щека покрылась инеем.       — Смотри, — ткнул пальцем в газету Кай. — Этих двоих я повесил на перилах, а этого утопил в бассейне. Он, малец, сопротивлялся, а я такой: «Я оставил тебя напоследок, неблагодарный ты!» — пояснил он. — Ну и, как я уже сказал, одну пожалел, вырезав только селезенку. Благородно, по-моему. А вот еще двоих так и не нашел. Жаль. Я планировал снять с них кожу, чисто из интереса, хотел посмотреть, как это выглядит вживую, но не успел. Появились взрослые, начали бегать, кричать, вызывать Совет. Никакого уважения к творческому процессу.       — Они ведь дети, и ты их убил?        — Убил детей? — переспросил Кай с выражением лица, будто Лилит назвала его варваром за то, что он не вытер ноги у коврика. — Ох, не начинай. Если бы ты родилась в моем клане, ты бы поняла. У нас не было всей этой сопливой билиберды про «уважение к старшим», «младших не обижают». У нас не было семьи в том смысле, как вы это понимаете. Не было привязанностей, не было разговоров по душам и уж точно не было никакой гребаной поддержки, так что нет, я не убил детей. Я убрал несколько членов клана Близнецов. Он говорил это спокойно, еще и с легкой скукой в голосе, как будто объяснял, почему поменял масло в машине на ста тысячах пробега. По выражениям лиц Бонни и Деймона стало ясно, что для них это не было новостью, ведь они уже слышали все это и даже успели переварить. В отличие от Лилит, которая только начинала осознавать, с кем именно находится в одной комнате.       — Мы не выпустим его отсюда, — отрезала Бонни, скрестив руки. — Он признался в массовом убийстве.       — Нет, мы должны вернуться, — произнес Деймон с мольбой в глазах. — Я должен вернуться не только ради Елены, но и ради брата.       — Ну правда, Бонни, — вздохнул Кай, откинув голову. — Тебе вообще должно быть плевать. На меня, на клан, на то, что я с ними собираюсь сделать. Мистик Фоллс и Портленд — это не два дома через дорогу. Между нами тысяча миль, сорок два часа в машине и ни единого шанса случайно столкнуться в супермаркете. Мега-правильная ведьма отчеканила свое «нет» с такой ясностью и повторила его столько раз, что даже оптимист понял бы, что варианта «да» не будет. Деймон, увы, тоже не был идиотом. Он уже все понял и даже вспомнил ту часть, где Кай обещал исчезнуть из их жизни навсегда, а это, мягко говоря, не сходилось. Потому что брат и его сестры жили вовсе не в Портленде, а в Мистик Фоллс, что означало, что, как только они его выпустят, эта ходячая катастрофа направится прямиком к ним.       — Ты сказал, что у тебя нет магии… — вымолвил он. — Тогда, по идее, нам ничто не мешает… Внезапно Деймон рванулся с места и бросил нож. Лезвие блеснуло в воздухе, целясь прямо в переносицу. Маневр выглядел эффектно, но оказался абсолютно глупым. Кай перехватил запястье Лилит, вытянул из нее магию и перенаправил поток в сторону. Лезвие резко свернуло с курса и вонзилось в стену.       — Отпусти ее, Кай! Колени предательски подогнулись, и она начала заваливаться вперед, но он подхватил ее, не давая упасть. На миг это выглядело почти по-человечески, будто он действительно испугался, что она рухнет животом вперед, а с учетом обстоятельств последствия могли бы быть необратимыми, но уже в следующую секунду он направил ее голову в столешницу. Этого хватило, чтобы Лилит потеряла сознание.       — Ай-ай-ай, — отчеканил Паркер. — Вот в чем дело. У меня действительно нет своей магии, но знаете в чем фокус? Я умею забирать магию у других. Прямо так. Без магических словечек, без пентаграмм и танцев с бубном. Я магический пылесос! — изрек он с довольной ухмылкой, ожидая оваций, мол, он тут только что открыл им Америку. Хотя по реакции было понятно, что маршрут до этой Америки уже прошли, карту изучили, и в какой теперь жопе оказались тоже поняли. — Именно за это меня и прозвали выродком. Очень трогательно, правда? Такая любящая семья… И это еще до того, как я начал убивать. Деймон рванулся к Лилит, намереваясь выдернуть ее из рук психопата, но не успел сделать и пары шагов, как влетел в стену. Впрочем, перед этим он впечатался в комод, сбив с него какие-то книги и банку с конфетами, а затем врезался в кухонный стол, зацепил шкаф, и только после этого с финальным звуком удара оказался припечатан к стене.        — Не спеши, ковбой. Я еще даже не закончил, — сообщил Паркер. — Как вы уже поняли, я могу вытягивать магию до последней капли, а это, угадайте с трех раз, довольно быстро приводит к летальному исходу, поэтому… — поднял палец вверх он. — Сейчас вы находитесь в том самом милом положении, когда придется сотрудничать и между прочим, это очень даже благородно с моей стороны. Подумайте сами. Я мог бы вас убить и выйти отсюда один, но я этого не делаю, потому что, сюрприз, я не монстр. Я воспитанный, почти приличный… Просто слегка не в себе, но в остальном вполне себе джентльмен, — пожал плечами он. — До следующего затмения десять часов. Деймон за это время откопает яму, а Бонни найдет заклинание, но вот вопрос, что же делать с Линдой? — пнул носком ботинка он ее. — Она, кстати, работать не может. Беременным, говорят, напрягаться нельзя, так что Доктор Паркер официально выписывает ей отдых, чай и, возможно, разговоры о смысле жизни. С этими словами он подхватил ее на руки и исчез. Деймон и Бонни остались стоять с сжатыми кулаками, остро нуждаясь в антидепрессантах, бутылке вина и трех сеансах психотерапии подряд.       Сознание вернулось не сразу. Все будто плыло, как после удара по голове… Впрочем, так оно и было. На фоне играли треки Нирваны, в воздухе витал запах антисептика, а в глаза бил яркий свет.       — И еще раз привет, Лариса, — ухмыльнулся Кай, откидываясь на спинку стула. — За этим столом ты выглядишь прекрасно, — выдержал паузу он и наклонил голову чуть набок, как будто рассматривал экспонат в музее. — Хотя, признаюсь, на самом столе ты смотрелась бы куда эффектнее. Повернув голову и проследив за его взглядом, она заметила перед собой стол. Хирургический стол.

***

      — А я потом такой: «Вау. Здесь, кроме меня, кто-то есть» и мне внезапно стало и плохо, и хорошо. Ты когда-нибудь разговаривала сама с собой? Я не о «где мои ключи», а о полноценном, нормальном разговоре. Когда ты делишься мыслями, задаешь вопросы, утешаешь, придумываешь аргументы, чтобы поспорить с самим собой и еще умудряешься обидеться. И вот в какой-то момент ты на полном серьезе думаешь, что рядом кто-то есть, а потом — бац… Понимаешь, что нет. Все это время ты говорил только с собой и вот тогда снова депрессия, — вздохнул он. — А потом я увидел вас. Представь себе: целый мир, полноценная копия настоящего. Я, вообще-то, собирался в Аргентину. Ну, знаешь, культурно сойти с ума где-нибудь под танго, но в итоге сел в тачку, включил музыку и на чистом автопилоте вкатил прямиком в этот город. Прикинь? Ой, слушай, я тебя не замотал? «Замотал?» — повторилось в голове. Он правда спросил, замотал ли? Глаз у нее дергался уже добрый час, если не два. Монолог длился столько, что за это время можно было написать книгу, издать ее и получить премию.       — Прости, это, наверное, грубо. Я просто давно не разговаривал. Серьезно. Если меня сейчас не остановить, я либо взорвусь от переполняющих чувств, либо начну петь! А пою я ужасно. Поэтому давай так: играем в «десять вопросов». Можешь спросить что угодно.  Лилит промолчала, уставившись на бутылку с водой, которую хотела опустошить с той же страстью, с какой Кай болтал без пауз.       — Ну и чего ты молчишь?       — А мне уже можно говорить? — произнесла она, все еще не сводя взгляда с воды. Он оживленно кивнул, закинул в рот очередную шкварку и широко улыбнулся, будто это был первый день в летнем лагере.       — Ты раскаиваешься из-за того, что убил детей?  Это был почти исторический момент. Кай Паркер впервые предпочел молчание. Ни одной колкости, ни капли издевки, даже ухмылка куда-то исчезла. Однако это означало ничего хорошего, потому что он просто встал и вытащил нож из заднего кармана. Холодное лезвие скользнуло по щеке, затем по шее, потом медленно пошло ниже, пока не достигло живота. Она попыталась отстраниться, но движения оказались бесполезны — все тело привязано к стулу.        — Знаешь, — произнес он, продолжая медленно водить лезвием по ее животу. — Есть ведь какие-то базовые правила приличия. Ну, сначала люди спрашивают друг у друга любимый фильм, цвет… Или, я не знаю, сколько ложек сахара ты кладешь в чай, а уж потом идут к откровениям, к тяжелым воспоминаниям, к этим вашим душевным ранам.       — Ты сам сказал, что я могу задать любой вопрос.       — Линда, ну мало ли что я сказал. Давай попробуем еще раз. Вот. Да, давай именно так — попробуем еще раз. Когда очередь будет твоя, просто… Сделай одолжение. Подумай. Сто раз подумай, прежде чем задать вопрос мне, потому что, честно, меня так манит этот стол, а я ведь очень хочу поиграть в хирурга. Он наконец отстранился и направился к столу, щелкнув по чайнику. Этот звук сразу потянул за собой цепочку не самых приятных воспоминаний. Она посмотрела на циферблат старых настенных часов и поняла, что ждать помощи от Бонни и Деймона бессмысленно. Если они не нашли ее за три часа, значит, Кай скрыл их местоположение магией.       — Так-с… — потер ладони он и с удовольствием подул в кружку. Чай он, к слову, налил и ей, хотя, судя по связанным за спиной рукам, рассчитывал, что она будет пить его исключительно силой мысли. — Чего это мы все обо мне, да обо мне. Давай разберемся кто ты у нас. Энергетика у тебя… Любопытная. Не вампир, это точно и не ведьма. Ну так кто ты? Только давай без молчанки. Я, конечно, обожаю угадайки, но, поверь, у меня есть куда более увлекательные способы извлечь информацию.       — Оборотень, — без промедления ответила Лилит. Конечно, вторая половина правды тихо прикусила язык. Потому что, если вспомнить, что сифоны рождались чаще всего в клане Близнецов — это уже звучало как смертный приговор. Особенно, когда он даже не пытался скрыть, что собирается выбраться отсюда и вычеркнуть из реальности каждого. Весь клан. А значит, стоило ей обмолвиться, что она тоже сифон и список жертв откроется с ее имени.       — Вау. Оборотень, — протянул он, будто это слово было кулинарным изыском. — Знаешь, когда я был на воле, оборотни уже казались чем-то вроде динозавров: слухи, смазанные фото и ни одного живого экземпляра. Интересненько. — прищурился он. — И как это у вас происходит? Ты превращаешься в мохнатого человека, который бегает на двух лапах и кусает всех подряд?       — Нет. Я просто становлюсь волком.       — Ну и скука, — фыркнул Кай. — Вот поэтому, наверное, вас и осталось с гулькин хвост. Открутив крышку с банки черничного джема, он сунул туда всю руку и с удовольствием отправил содержимое в рот.       — Так, Лариса, теперь твоя очередь задавать вопрос.       — Допустим… Ты кем предпочитаешь быть в «Монополии»? Шляпой или, скажем, башмаком? — спросила она. Кай, измазанный джемом до локтя, замер. Он провел языком по губам, облизал один палец, затем другой. На лице появилось выражение искреннего, почти детского восторга, как будто Лилит случайно задала самый важный вопрос в его жизни.       — Тебе действительно это интересно?       — Конечно… Как я иначе буду спать по ночам без этой важной информации? Он мгновенно загорелся. Начал с подробного сравнения всех фишек — от прелести утюга до недооцененного потенциала тачки. Дальше последовал целый поток стратегических приемов, начиная с того, какие улицы нужно скупать в первую очередь, и заканчивая философией закладывания собственности, а затем не заметил, как соскочил на тему шоколадных чипсов. Она прикрыла глаза и едва слышно выдохнула. Тактика была проста: не перебивать, не реагировать, не давать поводов. Пусть болтает. Лучше словесная диарея, чем хирургический стол.       — Эй! Ты меня вообще слушаешь? Монополия же! Я тут, между прочим, душу изливаю!  Опля. Вот и попались. Ну и что теперь? Сказать правду или отыграть дурочку? И то, и другое, вероятно, не сулило ничего хорошего.       — Прости. Просто от одного твоего голоса уже хочется умереть, — произнесла она на автомате, больше не в силах это сдерживать. Конечно, дерзость могла бы закончиться чем угодно, однако его, это только позабавило. По крайней мере, на первый взгляд…       — Ты правда думаешь, я не замечаю, как ты на меня смотришь? — изрек он. — Я, между прочим, с детства мастер в искусстве делать вид, что мне плевать. Потому что, спойлер: мне приходилось. Папа смотрел так, будто я заразный. Мама, как на ошибку в рецепте. Братья, сестры, весь ковен… А теперь еще и ты, спустя стольких лет заточения, — подался вперед он. — А ведь у Деймона, насколько я помню, было достаточно крови на руках. Ты ведь слышала эту его трогательную историю о том, как он убил беременную. В красках. Даже, кажется, слезу пустил, если я ничего не путаю, но тем не менее он твой друг.       — Потому что Деймон не тот, кем был раньше. Он раскаивается и именно это делает его другим, — спокойно произнесла она, отчего он расхохотался так громко, что у нее заложило уши.       — О, боже, Линда, это потрясающе. То есть, смерть пары человек — это смерть, а смерть нескольких тысяч — это получается, статистика? Разумеется, в его словах был смысл. Противный, ядовитый, но все же логичный. У Деймона действительно было гораздо больше трупов за спиной, чем у Кая, но дело было не в цифрах. Если бы не тюремный мир, если бы не изоляция, он бы не сбавил темп и, возможно, не только догнал бы Деймона, но и превзошел.       — Ну ладно. Я постараюсь донести до тебя суть, хотя сильно сомневаюсь в том, что ты способна понять весь смысл. Он встал и потащил за собой стул. Скрежет металлических ножек по полу неприятно резанул по ушам. Усевшись прямо напротив нее, он несколько секунд просто смотрел на нее, а затем взгляд скользнул по лицу, задержавшись на веснушках на носу и родинке под правым глазом. Лилит сглотнула, не моргая. Расстояние между ними было абсурдно ничтожным. Настолько, что он вполне мог внезапно откусить ей нос или выковырять глаза.       — Знаю, ты считаешь меня чудовищем, — изрек Кай, задумчиво потирая подбородок. Пауза была не случайной. Театральный прием, чтобы она чуть сильнее напряглась. Он же все-таки заботился об атмосфере. — Я и вправду убил большинство своих родственников, но… Я был хорошим. Когда-то. Лет до шести, — усмехнулся он. — С сестрой Джози я играл в доктора Марио. Когда мы были маленькими, мы прятали руки под рубашку и говорили, что потеряли их. Спали со всеми игрушками, чтобы ни одна не обиделась. Притворялись спящими, чтобы нас относили в кровать. Верили, что луна следует за машиной. Смотрели, как капли дождя скатываются по окну, и делали вид, что это гонка. Проглотив семечко от яблока, мы были уверены, что в животе вырастет дерево. Все как у всех, пока не наступил день, когда я впервые вытянул магию из сестры. Он даже не заметил, как провалился в тот самый день. Все тело вспомнило, как это стоять в центре гостиной, где стены начинали сжиматься, а воздух резал ноздри. Джо закричала. Потом мать. Потом отец. А потом за считанные минуты весь ковен. Не было: «о, малыш, давай разберемся, ты ведь не специально». Нет. Все смотрели на него так, как будто он сожрал щенка и закусил младенцем.       — «Выродок» — так меня называли чаще, чем по имени, — прошептал он, призадумавшись. — Ты, вероятно, сидела с семьей на праздниках, да? С папой, мамой, братьями, сестрами, неважно. Сидела рядом. А я? Я сидел за другим столом. Не из-за нехватки места, а потому что папа любил повторять: «Кай сейчас сойдет с ума и высосет всю магию. Держитесь подальше!» Весело, правда? Прикосновения были под запретом. Ни обнять, ни взъерошить волосы, ни даже случайно коснуться чьей-то руки. Запрет был тотальным. Один раз он прошел мимо сестры и ненароком задел ее плечо, и в следующую секунду поднялся такой ор, что его заперли в комнате, мол, если не можешь контролировать себя, сиди в изоляции.       — Я ходил кругами, как наркоман в ломке. Меня трясло, я был готов на все ради капли магии и никто… Никто не сказал: «Кай, давай попробуем это контролировать», — сжал кулаки он так, что побелели костяшки. — А теперь внимание, Лариса, сейчас будет кульминация! Джози — моя сестра-близнец. Та самая, которой я, с хирургической точностью вырезал селезенку. Так вот. В нашем клане у близнецов есть милая семейная традиция — ритуал слияния. Один поглощает силы другого, и все прекрасно понимали, что выиграю я. Вот только была одна проблемка… Мы были самыми старшими близнецами, и победа означала не просто выживание. Она означала, что я становлюсь главой клана. Но пускать на трон сифона? Психа? Это ж не просто стыдно. Это же почти самоубийство! Он откинулся назад и с удовольствием потянулся, будто говорил не о своей личной трагедии, а о странном документальном фильме, который как-то посмотрел на ночь.       — И тогда мои родители решили, хм… Активно плодиться. Пока, наконец, не вывалили на свет новую партию близнецов — Лив и Люк. Та-дам! Спасение клана. Новая пара, свеженькая, без багов. Именно они должны были пройти ритуал раньше нас. Именно кто-то из них должен был стать главой клана, хотя это место — мое!       — Ты серьезно сейчас сказал, что это твое место? — произнесла она, глядя прямо в его лицо. — Они тебя ненавидели. Тебя тошнило от всего этого, от их правил, от ритуалов, от клана. Так почему ты просто не уехал в другую страну, не поменял имя, не начал жить нормально, как это делают остальные? Ты мог бы уехать на Мальдивы или на Канары. Купить шорты в цветастую полоску, заселиться в бунгало у океана, каждый день есть рыбу с манго, кататься на серфе, флиртовать с туристками и смотреть на закат, лежа в гамаке.       — Ты, видимо, забыла, что я тебе сказал? Клан. Превыше. ВСЕГО. Он потянулся к столу, взял пустую кружку и швырнул ее об пол. Керамика разлетелась в стороны, отскочив от стен и углов. Один из осколков он поднял, повертел в руке, внимательно разглядел и приставил острый край к ее шее.       — Успокойся, — сглотнула Лилит. — Ты же сам все это начал. Я тебя не перебивала, не комментировала, не сказала ничего такого, чтобы разозлить. Но осколок у ее шеи думал иначе. Он впился сильнее в кожу, давая понять, что варежку свою пора бы закрыть.        — Мы выросли в ковене, Лариса. Мы не просто там родились, мы там сформировались, — произнес он. — Нам с пеленок, вместо колыбельных, укачивали мантрой: «Ковен превыше всего». Не семья. Не любовь. Не детишки, бегающие по газону и рисующие мелками. Все это можно было сжечь, снести, вычеркнуть. Если интересы ковена требовали жертвы — значит, жертва считалась почетной. Это у вас, у обычных, были другие ценности. Где-то на задворках сознания шевельнулась мысль, что настоящая Санта-Барбара сейчас нервно курит в углу. Тут был не просто Ковен. Это была секта с полноценным уставом, культом власти, и коллективной паранойей. Резкий укол боли вспыхнул в шее, и кровь мгновенно скатилась по горлу тонкой, горячей полоской. Лилит испугалась, но не раны, а этих глаз, в которых зияла лишь пустота, и этого было достаточно, чтобы вспомнить, кто перед ней. Человек, который мог вскипятить чай, предложить сахар, а через минуту вылить кипяток ей в лицо, потом с самым искренним видом сказать «ой» и снова поставить чайник, как ни в чем не бывало.       — Убери этот чертов осколок от моей шеи, — рявкнула она. — Я беременна! Я рожу здесь и сейчас. Прямо тебе на руки, а еще лучше на голову. Хочешь этого? — зарычала она так, что звук еще некоторое время отскакивал от стены к стене.  Удивительно, но на его лице можно было ожидать все. Насмешку, раздражение, даже нездоровое восхищение, но только не это. Ужас промелькнул так явно, что она на миг замерла.       — Ничего себе, — выдавил он и провел ладонью по предплечью, приглаживая поднявшиеся волоски. — А ты, оказывается, умеешь кричать! А я-то думал, у нас тут тихоня… Такая, вся из себя загадочная, гордая, нос воротит, глазки сверкают, а тут, гляньте-ка голосочек прорвался.       — Если со мной хоть что-то случится, ты можешь попрощаться с надеждой покинуть этот мир — это первое, — отчеканила Лилит. — А второе… Раз уж мы здесь так мило узнаем друг друга, стоит уточнить, что я ношу не просто ребенка. Это ребенок от первородного гибрида, — заявила она. — И хотя мы с ним сейчас не в лучших отношениях, и ему, вероятно, плевать и на меня, и на ребенка, но я более чем уверена, что его брату и сестре не плевать. Они, в отличие от него, умеют ценить семью, особенно, когда речь идет о своей крови, поэтому если со мной что-то случится… Неважно, роды, смерть, ссадина, царапина или капля крови на стене — они придут.  Он откинулся назад, уперев руки в подлокотники, отчего она невольно затаила дыхание. Что если… Что если он действительно испугался? Отстанет и может, даже отпустит? Но надежда сгорела за секунду, когда он расхохотался.       — Ну да, конечно. Может, ты мне сейчас еще скажешь, что в мире уже летают машины, а искусственный интеллект возглавил ООН! Тронуло. Правда. Он потянулся вперед, обхватил ее подбородок и, наклонив голову, пристально вгляделся в лицо.       — У-тю-тю… Какие грозные глазки! Поднявшись, он пробормотал что-то про «желудок, который сейчас сам себя переварит» и про автомат, у которого, как он подозревал, остались хотя бы чипсы.        — Ну что ты как неродная, — произнес он, отчего ее аж передернуло. — Мне показалось, мы нашли с тобой контакт. Так что тебе взять?       — Нормального собеседника, который не будет мне подставлять к горлу осколок.       — Ох и ах, — вздохнул он. — Ну, шоколадку, так шоколадку.

***

      Он волок ее за собой, как заключенного, а она то и дело спотыкалась, сбивалась с ритма, пока они шли вдоль однотипных домов.       — Они сами вырастили во мне эту ненависть и поплатились за это, — произнес он, глубоко вдохнув. — Так скажи мне, разве могло быть иначе? Они хотели чудовище — я стал чудовищем. Логично, не так ли? В этом действительно была логика. Конечно, это не оправдание, но контраргументов не было. Когда ребенку не дают точки опоры, не объясняют, что можно быть другим, кроме как «проблемой», на выходе и получается бомба. Эту бомбу не охраняли, не обезвреживали, ее просто забыли на чердаке, надеясь, что она не взорвется. Но она взорвалась. И теперь все удивляются, как это могло случиться.       — Малакай, — произнесла она, отчего его всего передернуло. Он ведь ясно дал понять, что ненавидит, когда его называют полным именем. Более того, пообещал, что если еще раз услышит это «Ма-ла-кай», то подвесит ее за лодыжки и оставит развеваться на ветру вместо флага. — Ты говоришь о справедливости, о мести, и это звучит красиво, но думай рациональнее. Ты один против целого клана. У тебя два варианта. Первый самый очевидный: они сотрут тебя в порошок, и на этом история закончится. Второй: допустим, ты выиграешь, уничтожишь каждого, и что тогда? Будешь сидеть в одиночестве, по уши в крови, и осознавать, что весь эффект оказался не тем, на который ты рассчитывал, а весь твой триумф длился всего-то минуту. Стоит ли оно того? Может, разумнее просто выйти отсюда и начать жить? Где угодно. В Америке, в Канаде, хоть в Китае. Кстати, смена континента неплохая идея, — заявила Лилит, припоминая разговор с одним старым другом. — И знаешь, что в этом самое приятное? Твоя семейка все равно узнает, что ты выбрался, и будет жить в паранойе, ожидая нападения, пока ты будешь в Китае, сидеть у окна в мягких тапочках, с миской лапши в руках и наблюдать, как по небу плывут фонарики. Она замолчала, не поверив, что это прозвучало вслух. Все фразы были выстроены четко, логично, без пафоса, почти как речь на защите диплома. Она даже ощутила странную гордость, а вместе с ней мелькнула мысль, что может, стоит открыть кабинет, принимать нестабильных клиентов вроде него и получать за это деньги? Но пауза, повисшая между ними, снова разбилась о его смех.       — Это было… Занятно, — выдохнул он сквозь смех. — Ты сейчас звучала, как одна из этих книжек по самопомощи. Прямо вижу заголовки: «Десять шагов, чтобы не убивать семью». «Как заменить ярость дыхательными практиками». «Как перестать быть выродком и начать жить». Ты меня почти переубедила. Почти, — пожал он плечами и дернул ее за руку, продолжая движение. — Только ты же понимаешь, что пыталась мне продать идею, будто месть — это пустота? Что в финале не будет ни удовлетворения, ни победы, только тишина? Что лапша, медитация и коты лучше, чем кровь и фамильная бойня? Ах и ох, Лариса. Увы, твой терапевтический сеанс официально провален. Темп нарастал, сбивая дыхание. Она споткнулась о бордюр, едва не врезалась плечом в фонарный столб, получила веткой по лицу, и все это окончательно ее заманало.       — Да отпусти уже, — процедила она, вырвавшись из его хватки. — Я просидела с тобой почти десять часов и за это время не сделала ни одной попытки сбежать. Неужели ты всерьез считаешь, что я не смогу пройти эти пять метров без твоего сопровождения?       — Подожди-ка, — удивился он. — То есть ты злишься, что я держу тебя за руку? А я-то подумал, ты именно этого и хотела. Ты ведь беременна, гормоны скачут, то соленого огурца подавай, то ласки, а я, между прочим, мужчина, и сейчас рядом. Так что не стесняйся. Если вдруг захочется чего-то более близкого, чем прогулка по пустому городу — просто скажи. Я, как ты заметила, всегда под рукой. Челюсть у нее не просто отвалилась — она рухнула и, по всей видимости, всерьез нацелилась покинуть не только пределы этого города, но и страны. Ах, если бы он только знал. Если бы Кай Паркер знал, что девушка, которой он только что предложил себя в качестве «гормональной разрядки», на самом деле приходилась ему племянницей, а он ей дядей.       — Вот это выражение лица… — засмеялся он, почти задыхаясь. — Ты правда в это поверила? Бедная моя Лариса… Ты, конечно, ничего такая, но мне нравятся постарше и, скажем так, более… С формами, — провел руками в воздухе он, очерчивая воображаемый силуэт. — Ну, ты понимаешь, где бедра — это бедра, грудь — не из области теории, а зад — такой, за который можно ухватиться, и еще… Ситуацию это не спасало. Срочно требовался демон перекрестка, жнец, адский пес или падший ангел. Кто-нибудь, кто смог бы либо заткнуть ему рот, либо отключить ей слух. К счастью, на горизонте возникло спасение: Деймон и Бонни. Они медленно оглядели ее с ног до головы, обменялись взглядами, и в следующий момент Деймон выдернул у Кая рюкзак и заглянул внутрь.       — Ну-ка… Что у нас тут… Зимо, гранж, карточки с молодым Алексом Родригесом, магнитик из Вегаса, комиксы и… Пейджер? Ты, блин, шутишь? — процедил он. — Это то, что ты назвал ценным?       — 555_HIKAI. Я никому не отдам этот номер, — с достоинством пояснил Кай и посмотрел на него так, будто только что объяснил законы физики. — Слушайте, будущее — это, конечно, круто. Я хочу увидеть этот ваш интернет. Хочу узнать, что значит «гуглить», почему все носятся с какими-то селфи и всерьез обсуждают людей по фамилии Кардашьян. Хочу понять, с чего это все начали считать калории, пить зеленую жижу и бояться глютена, но я прожил в девяносто четвертом почти всю жизнь, — пожал плечами он. — Я буду скучать.       — Так, — вмешалась Бонни. — Уже скоро затмение, давайте спускаться.       — Что ты сказала? — переспросил он и тут же начал кривляться. — Что-что? Я не расслышал? Ты хочешь… Перенести нас домой? Правда? Серьезно? Прямо сейчас или мы еще успеваем станцевать под Backstreet Boys?       — Заканчивай уже… А дальше ситуацию нельзя было описать иначе, как «какого хера». Потому что хоп и стрела прервала не только поток его слов, но и пронзила грудь. Не фигурально, не метафорически, а буквально. Лилит уставилась на Деймона, державшего арбалет, и с трудом сдержалась от комментариев. Да, Кай бесил и давно напрашивался на пиздюлей, но не до такой же степени! Он был их проводником, единственным шансом выбраться из этого проклятого места, и теперь этот шанс валялся на земле.       — Все под контролем, — спокойно прокомментировала Бонни. — Я нашла заклинание, асцендент у меня, и самое главное — только кровь Беннетов может активировать этот артефакт, а Кай все это время строил из себя пупа земли, уверяя, что только он способен нас вытащить, но это было вранье. Так что теперь мы можем вернуться домой. Ну что ж, не нужен — так не нужен. Они спустились в яму, пока луна медленно надвигалась на солнце. Бонни провела лезвием по ладони и сжала кулак. Кровь упала на поверхность асцендента, растеклась по выгравированным каналам, заполняя каждую выемку. Внутренний механизм сработал сразу: пружины сжались, шестерни задвигались, фиксаторы щелкнули, а центральный диск медленно провернулся вокруг своей оси. Они переглянулись. У каждого во взгляде читалась усталость, накопленная за месяцы в этом мире, но вместе с ней надежда. Конечно, Деймон уже во всем мечтал услышать голос брата, снова увидеть свою возлюбленную и наконец-то почувствовать вкус живой крови, а не этих донорских пакетиков. Бонни думала о друзьях, о прохожих на улицах и об утре без чертовых блинов. Лилит тоже этого хотела, но вместе с этим в ней горела тревога, ведь ей еще предстояло не просто сообщить о ребенке, а доказать, что он действительно от первородного гибрида, однако с другой стороны зачем? Раз отказался от нее, то и на этом стоило поставить точку. Однако билет домой развеялся в воздухе в ту же секунду, когда обеих девушек резко отбросило в стороны.       — Никого не забыли? — ухмыльнулся Кай, держа арбалет. — Вы серьезно думали, что я не пытался себя убить? Да я перепробовал все, от того, чтобы вскрыться в ванной, до прыжков с водонапорной башни. Ничего не вышло. Дыхание срывалось со свистом, как сквозняк в узкой щели между оконными рамами. У Бонни стрела торчала глубоко в животе, а у Лилит стрела засела в ногу.       — Это мой мир, и я здесь заключенный. Неужели с логикой у вас все настолько печально? Я тут, вообще-то, торчу восемнадцать лет, и что вы видите на мне хоть одну морщинку или седой волос? Нет, потому что заключенный в этом мире не стареет и не умирает, а теперь взгляните на вашу беременяшку. У нее живот растет. Ну как, уже доперли? — оглядел он их. — На случай, если среди вас троих есть особенно тупой, я разжую. Она гость, как и вы, а на гостей правила этого мира не распространяются. Вы подвластны старению, вы подвластны смерти, в отличие от меня. Рука дрогнула и медленно потянулась к стреле. Кай заметил это, приподнял бровь и покачал головой с тем выражением, с каким обычно наблюдают за редкой формой идиотизма.       — Я бы на твоем месте этого не делал, — сказал он, глядя на Бонни. — В брюшной полости, на минуточку, куча всего важного: кишечник, печень, желудок, куча артерий. Если стрела задела что-то серьезное, а ты ее собираешься выдернуть, то вполне можешь сдохнуть от внутреннего кровотечения. Асцендент лежал у ног Деймона, поблескивая, как бы говоря — чего ты тянешь, бери и катись уже к чертовой матери отсюда. Он глянул вниз, но почти сразу перевел взгляд на Лилит. Стрела торчала в бедре и у нее была регенерация волка. Ну так вставай, вытаскивай, нападай, казалось бы, все просто, но она лежала неподвижно, и причина для этого была более чем очевидной. Кай держал прицел ровно на ней, а его выражение лица красноречиво сообщало, что любой порыв к героизму закончится вторым выстрелом. А вот Бонни, у нее все стремительно шло к финалу. Без крови вампира она просто не выживет, и он это знал. Как знал и то, что Елена, конечно, любит его, но вряд ли простит, если он вернется не только один, но еще и с тем, что позволил ее подружке умереть, а заодно бросил беременную. Поэтому, преодолев расстояние за одно дыхание, он выдернул стрелу и, не теряя ни секунды, прокусил запястье и прижал его к ее губам. Судя по тому, как широко распахнулись глаза ведьмы, удивлена она была не столько тем, что осталась жива, сколько тем, кто именно приложил к этому руку. Ее спас Деймон. Тот самый циничный ублюдок, которому, по всем жанровым законам, полагалось схватить асцендент и исчезнуть без оглядки. Но, как оказалось, в этом мире не один Деймон носил звание ублюдка. Был еще один, куда более хитрожопый — Кай, который воспользовался моментом и схватил артефакт.       — Деймон, нет! — крикнула Бонни. Он обернулся, и сразу стало ясно, что значило это «нет». Крысеныш уже стоял с асцендентом в руках и собирался улизнуть. Деймон в два шага оказался перед ним и уже собирался вырвать артефакт из гадких ручонок, но стоило только пальцем коснуться, как небо ахнуло белым ослепляющим светом. Таким ярким, будто кто-то включил фонарик прямо перед глазами. Обе девушки инстинктивно зажмурились. Когда вспышка исчезла, а земля под ними наконец перестала подрагивать, они открыли глаза и сразу поняли, что ни Деймона, ни Кая больше не было. Где-то в голове прозвучал голос диспетчера: «Внимание, пассажиры. Поезд до реального мира, отправлявшийся с третьего пути, уже отбыл». Лилит подняла взгляд к небу. Луна медленно уходила с солнечного диска, а привычный свет возвращался, точь-в-точь такой же, каким он был все эти бесконечные месяцы. Бонни подползла и что-то шептала про магию, про Асцендент, про то, что шанс все еще есть и что они просто вернутся домой завтра, но Лилит этого не слышала. Она слышала только нарастающий белый шум, а в глазах пульсировало от яркого солнечного света, но вдруг в животе что-то дрогнуло. По ощущениям это напоминало, как если бы маленькая рыбка ударилась головой об лед. Один раз, потом второй, третий и где-то на четвертом она осознала, что это не на нервной почве, не отголоски боли от стрелы и уж точно не игра воображения. Это был ребенок. Впервые она почувствовала, как он толкнулся.

***

      Прошел всего один день. Двадцать четыре часа с тех пор, как он выставил свою семью за порог и с абсолютной серьезностью заявил, что в их обществе больше не нуждается. Конечно, он уже успел пожалеть. Хотелось позвонить, сказать что-нибудь вроде «возможно, я немного перегнул», признать, что паранойя слегка вышла из берегов, а фантазия так разошлась, что в голове уже прокручивался фильм, где брат женится на его девушке. Ну, с кем, в конце концов, не бывает? Вот только произнести это вслух значило бы сбросить с себя ту самую корону, которую он носил не первый век. Извинения нужно было преподнести так, чтобы никто и подумать не смел, будто он действительно в чем-то виноват. Просто обстоятельства сложились неудачно, атмосферное давление, магнитные бури, ну и, как водится, его снова не так поняли. К счастью, корона давила только ему, потому что на следующее утро на пороге стояла Ребекка, что, откровенно говоря, слегка удивило. Он скорее ожидал увидеть брата, заранее настроенного прочитать лекцию о морали, чем сестру, у которой терпение заканчивалось быстрее, чем бокал шампанского. Он уже внутренне приготовился к стандартному репертуару: «Ник, мы просто хотели как лучше». «Ты мог бы просто поговорить с нами». «Ты же знаешь, что мы все равно любим тебя, несмотря ни на что». Но ничего из этого сказано не было. Разговор сразу пошел о неком типе, который не просто видел Лилит с животом, не просто абсолютно уверен, что ребенок от первородного гибрида, но и точно знает, где она находилась все это время. И, сюрприз-сюрприз, это не Китай! Это место оказалось настолько далеким от цивилизации, что туда не летали ни рейсовые самолеты, ни частные джеты.       — Значит это правда? У меня будет ребенок? — произнес Клаус и сам не понял, то ли спрашивал, то ли пытался убедить себя, что это теперь действительно правда.  До этого момента он верил в это лишь наполовину, и то исключительно благодаря настойчивости Элайджи. Ни одного подтвержденного факта, только слухи, и те от ведьм, которым он не верил из-за многократного неудачного опыта, но теперь речь шла не о чьих-то догадках, а о Деймоне, который лично видел Лилит.       — Я стану отцом… Что он при этом чувствовал? В кино в таких сценах кто-то хватается за сердце, кто-то падает в обморок, кто-то расплывается в счастливых слезах. У него же все пошло не по сценарию. Трепет, конечно, был — теплый, будоражащий, даже немного окрыляющий, но длился недолго. На смену пришел страх. Какой, к черту, из него отец? Гибрид, наводивший ужас на полмира, параноик с вековым стажем, носитель полного арсенала травм и гнева. Единственное, что он по-настоящему умел — это уничтожать, а не воспитывать. И теперь он должен был стать опорой, защитником, примером?       — Но я не готов… Он даже вслух добавил, что у него нет ни подготовленной детской, ни кроватки, ни малейшего представления о том, как загладить свою вину. Что ему вообще сказать? Прости, что выставил тебя, это все было ради твоей безопасности, но теперь давай воспитаем ребенка? Клаус уже потянулся к телефону, явно намереваясь оформить экспресс-доставку всего необходимого, включая замок на подвал, но Ребекка перехватила его руку и покачала головой. Надо же, перед ней снова стоял тот самый старый Ник — не гибрид, не король, а просто брат.       — Притормози. Давай сначала ее вытащим, а потом уже будете строить свое семейное гнездо. А, да, точно. Сначала нужно было вернуть Лилит, а уж потом закупаться кроваткой, пеленками и вешать на дверь табличку «не шуметь — ребенок спит». После нескольких звонков они сели в машину и поехали в полной тишине, без сопровождения музыки или разговоров. В голове снова и снова всплывал один-единственный вопрос: как стать отцом, если ты чудовище? Казалось, они ехали не четыре часа, а все сорок, но машина наконец-то остановилась у нужного дома, а у порога их уже ждали.       — Вы маленько опоздали. В слове «маленько» звучал такой объем, что его вполне хватило бы на трилогию. Все вращалось вокруг ритуала слияния и Кая Паркера, который как-то утверждал, что пощадил свою сестру, вырезав ей не сердце, а селезенку, якобы из милосердия. На деле это был чистый расчет, ведь ритуал слияния требовал, чтобы оба близнеца были живы, иначе он попросту не сработал бы, поэтому, вернувшись в реальный мир, он собирался довести дело до конца. Ритуал уже почти завершился, но в самый последний момент их прервали. Появился Люк, самоотверженный идиот с манией героизма. Решил, видите ли, защитить обеих сестер и предложил провести слияние с ним. По его логике, у них общие родители и одинаковый возраст, так что ритуал должен сработать. Кай, разумеется, рассмеялся в лицо этому абсурду, но стоило Люку добавить «ты боишься, что я тебя уделаю?», как азарт перебил логику, и ритуал был запущен. Стоит ли вообще проговаривать очевидное? Кто победил? Кто теперь стал главой клана? И кто после этого просто исчез?       — Мы его ищем, но он скрыл себя с помощью магии, — сказала Елена, сжав губы и хмуря брови. — У нас есть кровь Бонни, но Асцендент может активировать только член Ковена, и только в момент небесного явления.       — Та ведьма же здесь, — напомнил Клаус.       — Джозетт, — догадалась она. — После того как она помогла заточить брата в тюремный мир, она ушла из Ковена. Решила вести обычную жизнь, да и магией не занималась уже давно.       — То есть, проще говоря, заклинания она не знает, — хмыкнул Деймон, скрестив руки на груди. Елена повторила его жест, и они оба расплылись в улыбке. Голубки, блин. Мур-мур-мур.       — Значит, пусть найдет и выучит! — рявкнул Клаус.  На его скулах заходили желваки, а ногти впились в ладони, оставляя следы-полумесяцы. Елена и Деймон не могли допустить, чтобы Клаус навредил Джозетт, и не только потому, что за это время успели к ней привязаться. Эта женщина стала невестой Аларика, да, того самого Аларика, который однажды умер, потом каким-то чудом воскрес после всей этой истории со Странниками.       — У нее есть время до завтра, иначе я вытащу ее селезенку! Деймон едва удержался от замечания, что селезенки у Джозетт и так нет, поскольку Кай уже позаботился об этом.       — Ты не можешь ей навредить, Клаус, — произнесла Елена. — Она беременна.       — Я смотрю, вы решили заняться увеличением популяции Мистик Фоллс. Похвально, — процедил он сквозь зубы.       — Не понимаю, — прищурила глаза Ребекка, затем взяла бутылку виски, плеснула в стакан и протянула его брату. — У них же есть все, чтобы выбраться оттуда.       — Думаю, у нашей любимой ведьмы, как обычно, все по традиции. Видимо, она снова временно лишилась магии, — предположил Деймон. — А Лилит сейчас тоже не способна колдовать. У нее что-то вроде декретного отпуска.       — Что значит не способна?       — Это значит, что если она попробует использовать магию, то вместо ребенка вы получите изюм, — пожал плечами Деймон. — Проще говоря, раньше ее волчью сущность сдерживал кулон, а сейчас кулона нет. Когда она вытягивает магию из предмета или, допустим, из меня, она не чувствует, где заканчивается чужая сила и начинается ее волчья. Она не различает эту границу. Вместе с чужой магией она вытягивает и свою, включая ту, что принадлежит ребенку. В голову как будто натолкали оторванных пуговиц, осколков стекла и карандашных огрызков. Мысли жгли изнутри, путались, не давали покоя. Клаус рассчитывал на совсем другое. Он был уверен, что вернет ее за пару дней, но какие там пару дней? Прошла не просто пара, а целая неделя. Время сыпалось сквозь пальцы, как песок. Найти альтернативное решение не удавалось. Других членов ковена отыскать не получалось. Все попытки заканчивались тупиками, и тогда, что уж там, пришлось работать с тем, что было.  К делу подключили Джозетт. Казалось бы, ну что там? За это время они уже даже нашли нужное заклинание, и осталось дело за малым: просто произнеси его вслух и готово. Но дуля тебе, а не билет в тюремный мир. Заклинание не сработало. У этой ведьмы то ли силы не хватало, то ли ума, то ли хоть какого-нибудь дара, чтобы справиться с задачей.        — Эм, — пробормотал Деймон, уткнувшись в телефон, пока остальные уже который день безуспешно пытались сдвинуться с мертвой точки. — Кажется, я нашел психанутого любителя шкварок. Он оторвал взгляд от экрана телефона, оглядел уставшие лица и задержался на столе, заваленном гримуарами. Подумать только… Самым полезным из всего этого оказался смартфон.       — @cobrakai1972 пишет: «Коктейли, как помои из-под швабры, а бармен выглядит как Шэгги из Скуби-Ду, только из той версии, в которой он общался исключительно с собаками всю жизнь», — зачитывал Деймон. — Через двадцать минут: «А нет, бармен вполне себе миленький. Пихает в коктейли зонтики, трубочки и лед с подсветкой», — проговорил он, пролистывая вниз. — Он прикрепил свою геолокацию. Вот балда. Балда не совсем то слово, которое могло описать тупость всей ситуации. Деймон повернул экран, на котором уже была открыта фотография, выложенная буквально пару минут назад. Снимок не оставлял сомнений — это был Кай Паркер собственной персоной, с вытянутыми губами, втягивающий коктейль через трубочку. Не хватало только подписи: «Я у мамы идиот».

***

      Бар утопал в неоне. Из динамиков гремели ремиксы новинок, которые смешивались со звоном бокалов и гулом голосов. На стенах висели постеры с фестиваля Coachella и крупные черно-белые фотографии улиц Шибуи и Синдзюку, снятые культовым японским фотографом Дайдо Мориямой.       — Эй, нет, нет, нет, — сказал Кай уходящему бармену. — Подожди, мы же только начали налаживать контакт. Я ведь не успел рассказать тебе, как однажды сжег семейный алтарь, потому что хотел посмотреть, кто быстрее среагирует на пожар — отец или старейшины? И как же история, где в детстве я сделал слепок своей руки?! Эй, ты правда хочешь пропустить это?! Бармен лишь бросил через плечо короткое «удачи» сменщику, которому теперь предстояло выслушивать это до самого закрытия.       — Совсем не ценит людей с харизмой. Интересно, кто вообще решил, что он годится для работы с людьми? На собеседовании, видимо, просто показал, как держать стакан, — подумал он и посмотрел на нового бармена в черной рубашке с бейджиком. — Ну что, Джонас… Пора заказать что-то серьезное, — продолжил он. — Хм… Никакого бурбона, я уверен в своей мужественности. Водка — скучно. Ром — слишком тропический, а текила… Ох, меня к ней лучше не подпускать. В прошлый раз это закончилось весьма плачевно. Может, джин?       — Вам уже есть восемнадцать?       — Конечно, — ответил он, посылая ему улыбку, которая при переводе на человеческий звучала бы как: «Только попробуй усомниться в моем возрасте, идиот, и я засуну свой паспорт тебе в глотку». Но бармен, судя по взгляду, к подобным выражениям привык и не собирался отступать.       — Могу предложить яблочный сок. Выглядит почти как виски, особенно если добавить лед.       — Да я уже наклюкался, разве не видно? — возмутился он, прищурив глаза до тонких щелочек, внимательно изучая лицо бармена. — Знаешь, я все думал, кого ты мне напоминаешь, а теперь вспомнил. Точно. Таксист. Тот, который привез меня сюда. Вел машину так, будто вез не человека, а дрова. А я, между прочим, не дрова, а весьма ценный и редкий груз. Ну, ты понимаешь меня. У него еще кондиционер был включен в режим «Сибирь», а когда я вежливо попросил убавить, он пожал плечами и выдал: «Я не понимать ваш английский». И вот знаешь… Вышло как-то неловко. Я не собирался делать из этого трагедию, просто хотел слегка придушить. Ну, знаешь, такой недвусмысленный намек: выключи кондиционер, пока тебя не выключили. Но, похоже, немного не рассчитал… Бармен невозмутимо протирал бокал, как будто признания в убийстве таксиста звучали у стойки каждый вторник. Ну а что? От посетителей чего только не услышишь: от занудных политических споров до признаний в изменах. Были и те, кто всерьез рассказывал, что видел летающие тарелки над супермаркетом и в прошлой жизни был дубом в скандинавском лесу.       — Если ты еще не догадался, я социопат, и мне это нравится, — гордо заявил Кай. — Здорово, когда не тяготит чувство вины, но теперь, когда я объединился с Люком, все как-то стало… — призадумался он, глядя на бармена, который отполировал и без того чистый стакан. — Прикинь, человек просто вышел на работу, рассчитывал отвезти кого-нибудь в магазин и максимум выслушать жалобу на пробки, а получил меня, — усмехнулся он, но почти сразу улыбка соскользнула с лица, потому что в глазах начало скапливаться что-то непонятное. — Похоже, вместе с силой Люка я прихватил и кое-что менее полезное. Например, сочувствие и эту унизительную физиологическую чепуху, при которой начинают гореть щеки, ладони становятся влажными, а в голове возникает острое желание провалиться сквозь землю. Как я выяснил, это называется чувством стыда или неловкости. Я, честно говоря, не уверен, но звучит одинаково отвратительно, — отпил яблочный сок из трубочки он и коротко вздохнул. — Короче, я попытался с этим справиться, как и все здесь, просто загуглил. Ваш этот чудо-интернет посоветовал написать все свои переживания на листке и сжечь его, якобы после этого станет легче. Я послушался и взял ручку, бумагу, начал писать, но вдруг из моих глазниц начала течь вода! С тобой когда-нибудь такое бывало? У меня просто вытекала какая-то жидкость. Прозрачная, без запаха, вроде не кислотная, но явно подозрительная.       — То есть ты плакал? — вдруг раздалось справа.       — Именно, прямо как та девчонка в школе, которая заперлась в туалете после того, как ее обозвали на уроке труда! Он даже не заметил, как внимать его исповеди стал не только бармен. Справа от него уже стояли братья Сальваторе, а слева сгрудились какие-то незнакомые лица. Однако он не обратил на это ни малейшего внимания. У него тут вообще-то была психологическая трансформация, полное отсутствие понимания, что с ним происходит, а заодно стремительно заканчивались салфетки.       — Написать письмо и сжечь его, конечно, звучит красиво, но ни херашеньки не помогло, — сказал он, вытерев нос салфеткой и бросил ее в уже приличную кучку рядом со стаканом. — Может, мне стоит поговорить со своей сестрой? Сказать что-то в духе «прости, что вырезал селезенку»? Могу попробовать устроить ей теплый семейный вечер при свечах и вернуть этот жизненно важный орган обратно. В конце концов, я человек прогрессивный, могу почитать про пересадку, распечатать схему и…       — Так, и на этом хватит, — отчеканил Деймон, и Кай наконец повернулся в его сторону.       — Ба, какие лица! — оживился он, будто только что увидел старого друга. — Давненько не виделись, да? Неужели соскучился по мне? Хотя нет, не отвечай. Я тоже по тебе скучал, дорогой мой, — заулыбался он во все зубы и перевел взгляд чуть в сторону. — Ой, а вот и второй. Стэфано Сальваторини собственной персоной! Раз уж вы оба здесь, то поделюсь откровением. Мы с моим прошлым барменом весь вечер пытались вспомнить, кем я хотел стать в детстве. Так вот, в четыре года я мечтал быть русалкой. Не смейтесь. Меня завораживала идея изучать глубины океана и петь так, чтобы кто-нибудь утонул.       — Да заткнись ты уже, — рявкнул Деймон и с такой силой ударил по барной стойке, что не только стакан подпрыгнул, но и сам Кай подпрыгнул следом.       — Кто? — искренне удивился он, моргнул, указал на себя и чуть не изобразил нимб над головой. — Я? Мне ведь даже слово не дали вставить, а уже заткнись! Ох, Деймон, ну я понимаю. Возраст все-таки, слух уже не тот, память подводит, но я не обижаюсь. Такое, знаешь ли, случается.       — У меня не…       — А кто тогда говорил? — возмутился Кай, вскинув брови. — Я, что ли?! Нервишки у Сальваторе не просто сдали позиции. Они сорвались с катушек, написали заявление на увольнение по собственному желанию, собрали чемодан и улетели прямиком в Антарктиду. Еще одна словесная акробатика из этих бесстыжих губ, и он вполне мог схватить того за рот, скрутить губы в узел и запустить в воздух как воздушный шар.       — Кай Паркер, — прозвучало позади, с легким акцентом. Тот сразу обернулся через плечо и глянул на обладателя голоса.       — О, новенькие лица, — прокомментировал он, осматривая двух персон перед собой. — Приятно, когда на вечеринку подтягиваются новые ребята, хоть кто-то разбавит скучную компанию сальваторовских страдальцев. Это что, ваши дружки? Хотя нет, погодите… Это вы все ради меня собрались? Как мило. Я обожаю внимание!       — Я Клаус Майклсон и ты кое-кого забыл в своем тюрем…       — Прям-таки Клаус? — удивленно вскинул брови он. — А мама в детстве уверяла, что Санты не существует. Хотя я ей, признаться, не особенно поверил, поэтому в шесть лет написал письмо. С иллюстрациями, между прочим. Очень старался. А она, святая женщина, взяла его и швырнула в камин. Сказала, что если я хочу подарков, нужно перестать быть ходячим разочарованием и, цитирую, «перестать пялиться на людей, как будто я планирую их вскрыть». С тех пор вера в чудо как-то… Ослабла. Но теперь вот ты. Только мешка с подарками что-то не видно.       — Да умолкни ты уже, — прошипела Ребекка, резко вставая со стула. Тут же она схватила это ходячее воплощение словесного апокалипсиса за шею и с размаху впечатала затылком о ближайшую стену. Возможно, она рассчитывала, что после такого удара у него проснется хотя бы базовый инстинкт самосохранения или, в идеале, заработает хоть одна нейронная связь.       — Я тебе советую меньше болтать и больше слушать, иначе я откручу твою голову и прицеплю ее на люстру, — произнес Никлаус. Вот тебе и новые знакомства. Ни тебе «привет», ни элементарного «как дела». Только угрозы, захваты, стены, люстры и категорическое нежелание выслушать.       — В тюремном мире ты кое-кого забыл, — вслух напомнила Ребекка, пристально глядя на него. — А именно Лилит.       — Какая еще Лилит? — нахмурился он, будто имя прозвучало впервые в жизни. — У меня, между прочим, с памятью все отлично, не то что у некоторых, — кивнул он в сторону Деймона. — Я молод, свеж, бодр и вполне дееспособен, и если бы какая-то Лилит действительно там была, уж поверьте, я бы запомнил. Я вообще все помню. Даже то, чего предпочел бы не помнить. Но вот Лилит… Нет, простите, не было у нас в меню такой.       — Ты запер беременную! — рявкнула Ребекка так громко, что бар буквально замер.  Несколько посетителей вытянули шеи, чтобы получше рассмотреть, кто именно посмел запереть беременную, и как он вообще еще жив. Кто-то тихо хихикнул, кто-то, наоборот, отодвинул бокал подальше, будто опасался, что в следующую минуту его тоже внесут в список соучастников.       — Ах, Лариса! Точно, — воскликнул он. — Так бы сразу и сказали! Его наконец отпустили, и он сполз по стене, громко выдохнув, будто его только что вытащили с того света. Потер шею, прокашлялся и состроил страдальческую мину человека, пережившего нечто гораздо хуже, чем просто попытку удушения.       — Да, помню такую. Она мне балакала о том, что если я буду мстить, легче не станет и предлагала уехать в Китай. Нет, серьезно, утверждала, что там духовное равновесие, энергия лапши, целебный пар и еще какая-то ерунда про карму и дыхательные практики. Что-то вроде «дыши глубже и не души людей» и бла-бла-бла. Забавная и до нелепости наивная. Она всерьез думала, что сможет изменить мое мнение и… — вдруг осекся он, резко вдохнул и на секунду замер. — Черт. Она, похоже, была права. Надо было ехать в Китай! У всех дернулся глаз ровно в тот момент, когда вновь упомянули «Китай». Пожалуй, эта страна уже официально входила в топ-3 тем, при упоминании которых хотелось выть, колотить головой об стену и экстренно заказывать что-нибудь покрепче.       — Ты вытащишь Лилит и другую ведьму, — начал диктовать условия Клаус.       — О, ну конечно, — закивал Паркер и покрутил пальцем у виска. — С радостью помчусь обратно в тюремный мир, где меня держали взаперти восемнадцать лет. Прекрасная идея. Просто мечта. Вы тут подождите, я буквально туда и обратно. Может, еще сувениров прихвачу. Судя по всему, этот парень не только не осознавал, с кем разговаривал, но и не понимал, насколько быстро его сарказм может превратиться в эпитафию. Поэтому Клаус, по всей видимости, решил донести эту мысль максимально доходчиво — впечатав его физиономию в барную стойку.       — Красота, — прошептал Деймон, готовый смотреть на это вечно и желательно в замедленной съемке. Проверив лоб на ощупь, он увидел, как пальцы тут же окрасились в алый. В ушах звенело так, будто внутри черепа репетировал симфонический оркестр. Он поморщился, на всякий случай проверил, цел ли нос, не сместились ли зубы и не вывалилось ли что-нибудь еще важное из лицевой конструкции.       — Эй! Полегче, ладно? — пискнул он. — Если вы меня угрохаете, то не сможете никого вытащить! Я вообще-то лидер Ковена, между прочим! Если я умру, то тюремные миры исчезнут.       — Ну что ты, солнышко. Конечно, не убьем, — проговорила Ребекка, наклоняясь к нему. — Зато мы можем разбирать тебя на части. Кусок за куском, нерв за нервом, пока боль не станет такой, что твой мозг не выдержит и отключится, чтобы хоть на секунду не чувствовать. А потом ты снова придешь в себя, и все начнется заново.       — Ты омерзительна, — с неприкрытым восхищением пробормотал Клаус.       — Спасибо, стараюсь, — улыбнулась она. Его подхватили за шкирку с намерением напомнить, что столешница по-прежнему открыта для объятий.       — Нет-нет-нет! Подождите! Я все сделаю! — затараторил он, перебивая сам себя и размахивая руками так, будто от этого зависела его жизнь. — Девчонки там, наверное, уже окончательно сходят с ума, особенно учитывая, что я… Эээ… Ну, я же спрятал Асцендент! Серьезно, скрыл его заклинанием, и, да, каюсь, каюсь! Все исправлю, обещаю! Пока он тараторил без остановки, изображая раскаяние, пальцы действовали независимо от слов. Одним едва заметным движением он направил магию под стул, и деревянная ножка треснула. Обломок взмыл вверх и вонзился прямо в грудь тому, кто посмел приложить его личико к барной стойке.       — Ох, как жаль, — задрал голову к потолку он, представляя, что вот-вот с небес спустится хор ангелов. — Может, стоит почтить память нашему дорогому Санте? Хоть он и оказался не тем, кого обещали в детстве: ни тебе мешка с подарками, ни упряжки с оленями, ни «хо-хо-хо», только… Ох ты ж, матушка моя пресвятая, да что ж это за хренотень?! Похороны, как выяснилось, были запланированы чуточку преждевременно. Вместо ожидаемой сетки вен и смертельной серости на физиономии местного Санты все вдруг отступило.       — Кажется, один маленький наивный мальчик забывает, что перед ним стоит тысячелетний первородный гибрид, — проговорил Клаус, вытаскивая из груди обломок ножки стула.       — Гибрид? — переспросил Кай, выдержав паузу, словно уточнял, правильно ли расслышал. Он поджал губы, попытался изобразить серьезность, но лицо тут же предательски дернулось. Ладонь метнулась к губам, глаза закатились, и через секунду он уже задыхался от смеха. — Простите… — выдавил он, смахивая слезы. — Вот умора. Что за актер? Где вы такого откопали? Но стоило ему пересечься взглядом с собравшимися, как веселье моментально испарилось. Смех захлебнулся где-то в горле, а по спине скользнула тонкая струйка холода. В памяти тут же всплыла та самая «Лариса», вещавшая о некой опасной первородной семейке и совсем не шуточных последствиях.        — Пробовал шкварки из собственной шкуры? — поинтересовался тот самый первородный гибрид.       — Аминь, — сглотнул он и щeлкнул пальцами, исчезая. Алкоголь, конечно, вещь полезная, если тебе срочно нужно забыться, признаться в любви лучшему другу или набраться храбрости, чтобы врезать начальнику. Но вот для магии он союзник никудышный: мысли расползаются, концентрация ускользает, и удержать хоть одно заклинание становится задачей практически невыполнимой, поэтому далеко бывший социопат не ушел. Он забился за барной стойкой, обхватив колени, и слушал в своей голове траурные аккорды, идеально подчеркивающие простую мысль: если его сейчас найдут, то ему капздец.       — Эй, сладкий, — подошла официантка, окинув парня оценивающим взглядом. — Если ты не бифштекс, не таракан и не бутылка дорогого виски, то тебе здесь делать нечего.       — А… Эм… — промямлил он, натянув на лицо выражение пострадавшего щенка из рекламы о спасении животных. — Не выдавайте меня. Я… Я прячусь от своего бывшего мужа! Да… Он садист, абьюзер, манипулятор. Орал за плохо размазанное масло на тосте, запирал в ванной, если я осмеливался с ним спорить, и бил, когда просто был не в настроении. Если он меня найдет — это, возможно, будет мой последний день.       — Хорошо, сиди, зайка, я тебя не видела, — хмыкнула она, набирая на поднос заказ: бокал просекко, бурбон со льдом, две рюмки текилы и тарелку с начос. — Но, знаешь, умнее было бы просто сменить штат. Он выдохнул и вместе с этим сбросил с плеч пару килограммов страха, но оставаться здесь было равносильно самоубийству. Валить надо было срочно. Сначала из бара, потом из города, затем из штата и, если повезет, с континента. Вот же дурак, не послушал «Ларису». Она ведь тогда четко сказала: Китай. Духовное равновесие, лапша, внутренняя гармония и никакой первородной семейки. Умная была женщина, черт бы ее побрал.        — Выходи, зайка, — донеслось сзади. Китай отменялся. Как, собственно, и город, штат и вся перспектива дальнейшей жизни. Он просидел еще пару секунд, вцепившись в хрупкую надежду, что, может, это просто блеф, что никто его на самом деле не заметил. Однако все пошло к черту в тот момент, когда его тело рванулось вверх. Подхваченный за шкирку, как щенок, он тут же вскинул руки в знак капитуляции.       — Все-все-все! Нашли, поздравляю! Браво! Медаль за наблюдательность, грамота за скорость! Только, умоляю, без мордой в стол. На сегодня с деревом я уже познакомился.

***

      Борясь с последствиями похмелья и стойким нежеланием прилагать хоть малейшие усилия, он перебирал в пальцах Асцендент — тот самый, который сам же и угандошил. Зачем? Тогда, по всей видимости, в нем проснулись жалкие остатки инстинкта самосохранения на случай, если семейка решит запихнуть его обратно. Хотя, справедливости ради, не исключено и другое, что ему попросту хотелось насолить тем двум девчонкам, которые остались в том мире. Однако попытки Майклсонов и Сальваторе вернуть артефакт в рабочее состояние были, мягко говоря, так себе. Его зачем-то паяли, внутрь добавили детали от механических часов, да еще и собрали конструкцию неверно.       — Я не смогу вернуть их с этим, — скорбно заявил Кай, покосившись на Асцендент. — Над этим беднягой явно поработали какие-то варварские ручонки, полагавшие, что с помощью паяльника и Божьей помощи можно его восстановить. Так что все. Поездка в тюремный мир отменяется. Артефакт не подлежит восстановлению. Он демонстративно швырнул Асцендент на стол, четко дав понять, что с этим дерьмом он работать не намерен. Затем скрестил руки на груди и вздернул подбородок, но стоило за спиной скрипнуть стулу, как ягодицы у него моментально сжались.       — Ты правда думал, что достаточно сказать «не получится», и мы просто кивнем, мол, ну не вышло, не беда, бывает, и уйдем? — рявкнул Клаус, двинувшись вперед и шаг за шагом сокращал расстояние, пока не вжал того в стену. — Почини его или найди другой. Где-то в голове всплыло отчетливое воспоминание: в кино такие сцены выглядели иначе. Он должен был прижимать кого-нибудь к стене, желательно девушку, и все должно было закончиться поцелуем под романтическую музыку. Но что-то пошло явно не так. То ли жанр кто-то перепутал, то ли актеров подменили, потому что гибрид, дышащий ему в лицо, точно не входил в сценарий.       — О, ну конечно, — фыркнул Кай и принялся шарить по карманам. — Я ведь только тем и занимаюсь, что штампую Асценденты в подвале на 3D-принтере. Пачками таскаю их с собой, на случай, если вдруг захочется устроить вечеринку в тюремном мире, — заявил он, сглотнув, поскольку гибрид нависал над ним на такой непозволительной близости, что до романтики оставалось буквально полвздоха. — Чтобы попасть в мой мир, есть только два Асцендента. Один здесь, который вы, такие умнички, сломали. Второй — в тюремном мире. Так что все, что вам остается, это молиться, чтобы те две дамочки догадались, что артефакт скрыт заклинанием, и нашли способ его снять. Теперь все зависит от того, насколько хорошо они умеют пользоваться головой.       — Забавно слышать про «умение пользоваться головой» от человека, у которого она, судя по всему, исключительно декоративная, — процедил Клаус. — Если ты еще не понял, мне плевать, сколько порталов надо открыть, каких ведьм разбудить и какие жертвы принести. Результат должен быть один: Лилит рядом со мной, и прямо сейчас! Если ты не вытащишь ее, я вырву с твоей головы каждый волосок, сплету из них миленькую пушистую шапочку и подарю ей на день рождения. Так что давай, зайка, приступай, пока я не начал собирать материал для подарка. Непозволительная близость наконец рассеялась, и драгоценные сантиметры личного пространства вернулись. Тот самый «зайка» нехотя подошел к столу и взял Асцендент, скорее чтобы его самого не уложили туда же и не начали препарировать без анестезии. Он попытался сосредоточиться на задаче, но мысли упорно возвращались к одной и той же кулинарной фантазии: вырвать селезенку у первородного гибрида, натереть ее прованскими травами, сбрызнуть маслом, щедро посыпать пармезаном и запечь до румяной корочки.       — Ну… Одна шестеренка уцелела. Не чудо, конечно, но сойдет за надежду, — задумчиво протянул Кай, ковыряя артефакт. — В теории можно попробовать запустить поток магии, но делать это придeтся ювелирно, чтобы не угробить остатки конструкции. Однако вам невероятно повезло, что нашли именно меня. Я теперь глава Клана, так что мне не нужны ни затмения, ни кометы, ни прочие небесные явления, чтобы попасть туда. Но прежде чем вы начнете меня боготворить, позвольте уточнить: работа тонкая, артефакт еле жив, и все это займет… Время.       — Ты хотя бы можешь назвать примерные сроки? — поинтересовалась Ребекка. — Мы говорим о часах? Днях?       — Ага, — поддержал Деймон, откинувшись на спинку дивана с бокалом бурбона. — Так сколько нам ждать? У нашей беременной, между прочим, сегодня день рождения. Было бы неплохо как-то дать понять, что мы тут не бездельничаем, а пытаемся их вытащить. Может, отправим открытку или, не знаю, шарик с надписью «спасение в пути»? Где-то внутри зашевелились десятки крошечных насекомых, перебирающихся по нервам, щекоча лапками и оставляя после себя зудящее, гадкое ощущение вины.        — У нее… Правда сегодня день рождения? — растерянно спросил Кай.       — Да… Грустно, правда? Интересно, как она там. Помнит ли вообще, какой сегодня день… Или все давно слилось в одно море отчаяния… Ребекка с Клаусом переглянулись, мол с каких это пор день рождения Лилит внезапно переехал в этот месяц? Конечно, Деймон прекрасно знал, что никакого праздника сегодня не было, но это не мешало ему играть на новой уязвимости Кая, которая проявилась после слияния. И это работало. Внутри ожило стадо мелких прожорливых тварей, целенаправленно выгрызающих плоть. Мысли вновь и вновь возвращались к Лилит и Бонни, к их лицам, к осознанию того, что прошел не один-два дня, а целых два месяца, и именно он оставил их там. Картинка перед глазами дрогнула, мир поплыл, а грудную клетку сдавило так, будто внутри кто-то резко перекрыл подачу воздуха. Он едва успел опуститься на ближайший стул, пока ноги еще подчинялись.       — Хватит прохлаждаться! — процедил Клаус.       — Мне просто… Я как-то… Мне немного хреновенько, — пробормотал Паркер, вытерев мокрый от пота лоб рукавом кофты.       — О, поздравляю, — подал голос Деймон. — Ты только что познакомился с угрызением совести. Гаденькое чувство, правда? Начинается где-то внутри, щекочет, скребется, а потом потихоньку подбирается к горлу. Иногда даже подташнивает. Красотень. Видимо, совесть так знатно врезала по нервной системе, что в следующую секунду Кай просто отключился и рухнул на пол. Ни пинок носком ботинка, ни пощечины, ни литр ледяной воды, ни угроза выдрать ему ногти и смастерить из них ожерелье не дали эффекта. Перед ними теперь лежало нечто, что формально нельзя было назвать трупом, но по всем внешним признакам было максимально близко к этой стадии.

***

      Никто не понимал, что происходило. Ни объяснений, ни даже жалкой гипотезы не возникло. Кай выглядел так, будто из него выкачивали кровь насосом: лицо белое, губы синели, тело трясло мелкой дрожью. Но всем было плевать. Во-первых, по всеобщему мнению, он давно и с лихвой заслужил билет в один конец. А во-вторых, если он действительно решил откинуть коньки, то сначала пусть закончит работу, а уже потом, так и быть, может сдохнуть.       — Может, хватит стоять над душой? — вздохнул Кай, продолжая направлять поток магии в Асцендент.       — Я контролирую процесс, — заявил Клаус. — Вдруг ты снова грохнешься в обморок и уронишь артефакт. Так что сижу тут не для красоты, а чтобы успеть перехватить и тебя, и эту побрякушку, прежде чем вы оба разлетитесь на запчасти. Ах, ну вот это уже другой уровень. Еще немного, и он точно подхватит его на ручки, укроет пледом и назовет своим хрупким магическим цветочком. Какая заботливость, прямо до тошноты. Буквально. Его начало штормить не по-детски, будто все эти часы он провел не на стуле, а катался на карусели без остановки и самое отвратительное заключалось даже не в этом. Самое отвратительное было в том, что он действительно по-человечески хотел помочь. Хотел, чтобы все получилось, чтобы девчонки вернулись. Именно от этой мысли внутри все скручивалось, выворачивалось, брезгливо отплевывалось: это не он. Поэтому, начав лупить себя по щекам, потом по голове, он надеялся, что это поможет вернуть старую версию себя, пока в голове звучал голос: «Почему я не могу просто уйти? Мне же плевать на них. Почему? Давай же, Кай, давай! Вставай. Исчезай. Ты ведь можешь. Плюнь на них, плюнь на всех. Подними зад и улепетывай отсюда!»       — Что ты делаешь? — спросила Ребекка, вскакивая с дивана.       — А на что похоже? — буркнул он, не прекращая колотить себя по голове.       — Похоже, что ты рехнулся. Судя по тому, как он яростно колотил себя по голове, складывалось впечатление, что либо он собирался сдохнуть прямо посреди гостиной, либо пытался выбить себе билет в тюремный мир. Ни тот, ни другой вариант никого в комнате категорически не устраивал. Ребекка подлетела к нему и заломила руки за спину. Едва она это сделала, как он согнулся, и все содержимое желудка, щедро сдобренное кровавыми сгустками, выплеснулось на дорогущий ковер.       — Ой, — выдохнул Кай, глядя на живописно растекшуюся по ковру массу, в которой без труда угадывались вчерашние макароны, полдня нервного напряжения и легкий привкус отчаяния.  Он хмыкнул почти одобрительно и склонил голову набок. Так вот и надо. Считайте это частичной компенсацией за то, что он тут горбатится без передышки, под угрозами, в окружении людей, которые потягивают виски и даже не удосужились предложить ему глоток. Возмутительно. Одного ковра явно недостаточно. Было бы неплохо еще случайно опрокинуть вазу тайской династии, разбить подсвечник, некогда принадлежавший Наполеону, а если снова подступит тошнота, выплеснуть все прямо на диван.       — Благодарю, искренне, от всей своей воспаленной души, — с надрывом пролепетал он и схватил ее за руки. — Я бы встал на колени, воспел тебе оду и закатил литургию благодарности, но ковер тут, к несчастью, уже с душком. Так что… Просто спасибо.       — Что ты делаешь? — нахмурилась она и выдернула руки из его хватки. — Похоже, у тебя действительно что-то не в порядке с головой. Либо ты родился таким, либо выстучал остатки мозгов, пока бил себя по черепу. Впрочем, результат один.       — Ты, кажется, забыла, что я социопат. Для меня фраза «у тебя не все в порядке с головой» звучит как комплимент, — улыбнулся он. — Еще скажи, что я психически нестабилен, и я окончательно потеку.       — Больной пожиратель магии, — рявкнул Никлаус, вставая. — Продолжишь валять дурака — я вырежу тебе печень и положу рядом. Глядишь, мотивация появится, и руками ты начнешь работать заметно быстрее.       — Тащусь от твоей крутизны, аж в штанах дымится, — съязвил Кай, мрачно оглядев первородную семейку, нависшую над ним, как грозовые тучи. Эта их аристократическая манера «мы древние, мы неуязвимые, мы бессмертные» так и просилась быть высушенной до состояния изюма и замурованной под домом, который, если повезет, он когда-нибудь купит. — Ох, вы двое просто отвратительны, — не удержался от комментария он, а потом вдруг замолчал, прислушиваясь к себе. — Ах, какое знакомое чувство… Вот же оно, родненькое! Люк не смог полностью меня изменить! В этой гаденькой, холодной ненависти, в желании угандошить все живое в радиусе пяти метров было неожиданно приятно захлебнуться. Ни вины, ни слезливых мыслей, только чистое, обжигающее раздражение вперемешку с концентрированной ненавистью. Он даже почти уловил вкус жизни.       — Ты только посмотри, — прошептала Ребекка, наблюдая, как Кай, распушив воображаемый хвост, самодовольно прошествовал к артефакту. — Сначала Делоны, эти охотники недоделанные. Теперь вот Паркеры, у которых, как выяснилось, серьезные проблемы с головой. О Блейках мы почти ничего не знаем, но при таком послужном списке я не удивлюсь, если где-то в дальней родословной Лилит прячется безумный прапрадядя, который вот-вот объявится под Новый год и решит вырезать все живое под бой курантов.       — Дэлинии, Дылоны… Как там вас. Блейки, Парк… Паркеры… — перечислял Кай в своей привычной манере, пока что-то вдруг не сошлось в этой истории. — Погодите, а Паркеры-то тут при чем?       — Как при чем? — лениво протянул Деймон, потягивая бурбон. — Паркеры — это родственнички нашей Лилит. Вы ведь «общались» десять часов. Конечно, это отвлекло от работы, что, мягко говоря, совершенно не порадовало Клауса. Он резко развернулся, намереваясь пресечь эти лирические отступления в духе «найди свои корни», но его опередила Ребекка.       — Тебе знакомо имя Эмма Паркер? — спросила она, прищурившись. Если бы Лилит сейчас услышала, как они вываливают на стол ее семейное древо, то наверняка приложила бы ладонь ко лбу и застонала. Десять часов она пыталась скрыть от этого психа, кто она такая, а они, пожалуйста, не только торжественно сдали ее с потрохами, но еще и бантик сверху подвязали.       — Это моя сестренка, — произнес Кай, нахмурив лоб. — Она была старшей. Нам с Джо тогда сказали, что она пропала без вести. Кажется, ей было лет пятнадцать или шестнадцать. Точно не помню, — проговорил он. Было в этом что-то особенно мерзкое — вспоминать тех, кого уже нет, и осознавать, что большую часть из них в могилу отправил именно ты. — Эх, чувства так болезненны…       — Эмма Паркер — это мать Лилит, — вслух уточнила Ребекка как раз в тот момент, когда Кай отпил воды из стакана и тут же поперхнулся.       — Прошу прощения, я подавился из-за вашего бреда, — буркнул он, вытирая рот тыльной стороной ладони. Все это уже окончательно затянулось, успело изрядно утомить и изжить себя до последней капли терпения. Чтобы наконец свернуть балаган и вернуться к делу, Клаус молча подошел, коснулся пальцами висков Кая и передал воспоминания. Перед глазами вспыхнули отрывки из дневника Эммы. Как выяснилось, никакого исчезновения не было, просто классическая семейная зачистка.       — А теперь давай вернись к делу, — потребовал он. Но он лишь продолжал открывать и закрывать рот, а взгляд метался от беловолосой язвы к самодовольному аристократу с британским акцентом и обратно, в тщетной надежде, что хоть один из них наконец скажет: «Да шутим мы!». Но ничего не последовало, и это могло означать только одно: если все это было правдой, то Эмма — его старшая сестра, а Лилит — ее дочь… Тогда получается, что Кай плюс Лилит равняется…       — Она моя племянница?! — переспросил он.— И при этом гибрид сифона и оборотня? Да, это похоже на сюжетный поворот какого-то третьесортного мексиканского сериала. Осталось только добавить, что ее зачали во время солнечного затмения под пение шаманов и тогда, клянусь, я сам запишусь в дурку.       — Ну-ну, — постучал пальцами по столу Никлаус, глянув на него исподлобья. — Помнишь, я говорил, что вырву твое сердце, если через час Асцендент не будет готов?       — Вообще-то, мы говорили о моей печени.       — Так вот, я передумал, — спокойно ответил он. — Думаю, начну с языка. Слишком уж ты им размахиваешь, а пользы от него ноль. А потом, глядишь, и до сердца доберусь.       — Ты такой… Лапуля, — попытался улыбнуться Паркер, но, судя по тому, как тот немедленно наклонился, подобная формулировка явно не пришлась ему по вкусу. — Послушай, я бы с радостью выслушал еще парочку угроз, может быть, даже вдохновился, но я тут немного занят. Мне нужно это дочинить, а учитывая предыдущий опыт, тебе лучше хотя бы присесть, потому что я могу опять блевануть. Личное пространство, к счастью, вернулось, хотя и с таким видом, будто его вернули неохотно и под строгим наблюдением. Часы тянулись без кофе, без еды, без малейшего намека на то, что человек — это организм, которому, в отличие от машины, иногда требуется передышка. Однако час икс настал, и Асцендент был готов. Магия сработала, перемещение произошло. Только вот, когда Кай открыл глаза, он понял, что был один, хотя буквально минуту назад все держались за руки. Он списал происходящее на артефакт, который, как-никак, был основательно поврежден. Взгляд зацепился за выкопанные ямы, больше похожие на минное поле. Видимо, девчонки решили, что Асцендент провалился в песок, или не распознали маскирующее заклинание. Проговорив нечто в духе «абракадабра, покажись, родной» и артефакт послушно возник на поверхности. Он подобрал его и направился к дому Сальваторе. Сердце билось так, будто пыталось пробить грудную клетку изнутри и сбежать. Где-то посреди дороги он осознал, что не помнит, как пересек улицу, как дошел до этого места, как вообще продолжал идти. А когда опустил взгляд, то увидел, что на месте зеленой травы лежал снег, и именно в этот момент до него дошло, в чем было дело.       — Фальшивое слияние дало трещину, — наконец дошло до Кая, как и то, что ему срочно нужно было завершить ритуал со своим близнецом, потому что в таком раскладе он попросту умрет. Падающий снег затуманивал зрение, здания вдалеке то появлялись, то снова исчезали. Под ногой что-то хрустнуло, и он, опустив взгляд, вытащил из сугроба промокшую газету, на которой можно было разобрать: «1 ноября 1903 года. Ближе к двум часам ночи ожидается северное сияние». Хрена с два. Это был не его мир, здесь не было ни тех самых девчонок, за которыми он пришел, ни хоть какой-то защиты, а сам он, на секундочку, умирал. Возвращаться нужно было срочно и он уже собирался свернуть в сторону, как вдруг в метели мелькнули две фигуры. Они были одеты явно не по погоде, как и он сам, и стояли, как те, кого только что выкинуло из одного измерения в другое и кто сейчас задавался очевидным вопросом — что это за хрень? Инстинкты, «заботливо» привитые Майклсонами, сработали быстро, и Кай нырнул за ближайшее дерево, рассчитывая остаться незамеченным. Однако хруст снега выдал его и одна из фигур тут же обернулась. Он успел увидеть лицо, и в следующую секунду грудь сжало от резкого облегчения. Это была Лилит.       — Быть того не может, — пробормотала она, не веря собственным глазам. Бонни обернулась и, кажется, тоже не сразу смогла поверить, что действительно видит того самого гаденыша. — Судьба-психопатка решила вернуть тебя на законное место?       — Ох, — согнулся он, пытаясь перевести дыхание. — Рад вас видеть. Разумеется, никто не бросился ему на шею, хотя, возможно, и хотелось, исключительно для того, чтобы тут же ее свернуть. Но в какой-то момент все вдруг изменилось. Воздух потеплел, снег исчез, трава покрыла землю сочным зеленым ковром, и вся троица снова оказалась в мире психопата.       — Ты бросил нас здесь на два месяца, или больше, я уже не знаю. Мы даже перестали зачеркивать дни на календаре, потому что в какой-то момент стало ясно, что мы не выберемся, — произнесла Бонни, выговаривая каждую фразу с таким трудом, будто язык сопротивлялся, требуя просто врезать.        — Простите. Мне правда жаль. Я знаю, как это звучит, но после слияния многое изменилось. Не в том смысле, что я стал абсолютно другим, а в том, что теперь все, что я сделал, не дает мне покоя. Чувство вины гложет изнутри, а мысли давят, не отпускают, всплывают даже тогда, когда я пытаюсь заглушить их чем угодно. Искренность, с которой он произнес каждое слово, могла бы сработать в другой жизни. В той, где за его спиной не числились убийства, предательства и привычка разыгрывать любую эмоцию по заказу.       — Ну надо же. За два месяца живот стал больше, а щеки налились — прямо умиление, в отличие от отца ребенка, чей внешний вид вызывает только нервный тик. Видимо, это был ход конем. Он то ли наивно надеялся, то ли глупо предполагал, что если начнет подлизываться к ее внешности и заодно бросит намек на то, что отец ребенка, кажется, в курсе и даже ищет ее, это как-то поможет расположить ee к себе. Конечно, нет.       — На что вы, вообще, рассчитывали, когда в моей груди торчала стрела? Что я встану, вытяну ее, хлопну в ладоши и весело скажу: «Ладно, бывает, ничего страшного, пошли домой?» Я вообще-то провел здесь восемнадцать лет. К тому же мы с вами были знакомы меньше двух дней, и я ведь сразу сказал: либо мы уходим все вместе, либо только я. Так что когда вы воткнули в меня стрелу и собрались свалить без меня, я вполне логично решил, что договор аннулирован, — развел руками он. — Да, прошло время, и я все переосмыслил, понял, что поступил подло, как ни крути. Этот мир ведь вас никак не защищает, ни от сердечного приступа, ни от неудачного падения с лестницы, ни даже от того, чтобы подавиться каким-нибудь печеньем. Теперь я это понимаю и по-настоящему жалею о том, что сделал. Не-а, это не сработало. Бонни продолжала стоять, как живая иллюстрация к слову «ярость», сжатые кулаки, пылающий взгляд, напряженная челюсть и вздувшиеся вены на шее. Кай теперь понял, что говорить с ней все равно что пытаться уговорить террориста не взрывать себя. А вот с Лилит еще можно было попробовать. Она выглядела чересчур спокойно, почти безразлично, но это был только фасад, потому что внутри кипела злость, и по шкале от «чуть раздражена» до «снесу все к чертям», она уже заехала в зону, где нервы сдают, а последствия становятся необратимыми. Лилит это понимала, как и то, что в ее положении нервничать нельзя.       — Бонни, у меня ребенок скачет на мочевом пузыре. Я в туалет, — сказала она, найдя идеальную причину хотя бы на пару минут отойти от раздражителя.       — Лилит, послушай. Ну правда, ты же должна понять, — перегородил ей путь он. — Я ведь тебе все тогда рассказал, почему я такой, откуда это вообще взялось. Ты, черт возьми, лучше других должна знать, каково это, когда близкие делают из тебя монстра. Тем более теперь, как выяснилось, ты мне вообще родня. Племянница, привет, так сказать. Да стой же ты! Несмотря на то что путь вперед был перегорожен, сбоку пройти вполне удавалось, и она именно так и сделала, но он схватил ее за запястье, останавливая. Кай вовсе не собирался удерживать ее силой или вбивать свои извинения до потери пульса, но думал, что если она хотя бы выслушает, если хоть немного поймет, это удушающее чувство вины наконец-то отступит. Однако вместо понимания она хрипло выдохнула, и только когда под его пальцами прошелся горячий поток, он осознал, что случайно вытягивал из нее магию.       — Боже, я не хотел… — прошептал он, тут же отпуская ее. Она посмотрела на него с такой злостью, что на мгновение показалось, будто сейчас она не просто сломает ему эту руку, а вырвет ее с корнем и спокойно съест, глядя ему в глаза. Но вместо этого она лишь медленно выдохнула и, не сказав ни слова, пошла в сторону дома.       — Даже если ты говоришь правду, старый ты никуда не делся, — заявила Бонни.       — Я понимаю тебя, и ты имеешь право злиться, но я действительно изменился. Знаешь, когда живот скручивает не от острого тако, а потому что изнутри выворачивает от переживаний. Когда ты не можешь уснуть не из-за кофеина, а потому что все время прокручиваешь в голове, как бы все исправить. Когда просыпаешься в поту не потому, что жарко, а потому что тебе снятся те, кого ты убил. Когда…       — Всe, хватит. Ты уже наговорил с лихвой, — вскинула руку она. — В каждом человеке должна быть хоть капля чего-то хорошего. Возможно, в тебе она наконец проснулась.       — И это правда, — выдохнул он, засовывая руки в карманы. Теплый ветер закружился вокруг него и унес с собой все, что копилось эти дни: тревожные мысли, бессонница и чувство вины. — Ну что, давайте уже возвращаться домой. Вас там, между прочим, заждались, — сказал Кай, разворачиваясь. — Вообще-то, по плану нас тут должно было быть побольше. Майклсоны, Деймон… Короче, не ах какой набор. Я даже рад, что их тут нет, потому что… Боль пронзила спину резко, словно кто-то вогнал туда целую коллекцию игл. Очевидно, это была не защемленная мышца и не остеохондроз. Ноги тут же подкосились, и он рухнул на землю, хватая воздух, как рыба на суше. В глазах уже плясали разноцветные пятна, сквозь которые он различил Бонни. В ее руке поблескивал нож, с которого капала густая бордовая жидкость.       — Пожалуйста, не надо! — воскликнул он. — Бонни, молю, я изменился.       — Знаю, я тоже. Мало было удара в спину, в добавок контрольный прилетел чуть ниже ребер. Он дернулся, зашипел сквозь зубы и тут же прижал руки к боку, откуда заструилась кровь.        — Пожалуйста… Только не снова, — прошептал он, пока она, вытащив Асцендент из его кармана, уже поднималась с колен и спешила прочь. — Бонни, вернись! Не оставляй меня здесь… Не надо… Прошу тебя… Никто не услышал его мольбы. Воздух проглотил слова, как будто их и не было вовсе. Из дома стремительно выскочили две фигуры, одна тянула за собой другую. Весеннее тепло сменялось снежной стужей, затмение переливалось в северное сияние, все это хаотично слепалось в одно полотно, но любое из небесных знамений вполне сгодилось бы, чтобы наконец вернуться домой. Только когда Бонни, задыхаясь после бега, остановилась, надрезала ладонь и пролила кровь на артефакт, Лилит нахмурилась и спросила: а где, собственно, их психопат?       — Я планировала его смерть все то время, пока он держал нас здесь, — произнесла она, глядя, как на артефакте зашевелились тонкие резные механизмы.        — Он знает, что без крови Беннетов отсюда не выбраться, — напомнила Лилит. — Ты ведь нашла здесь дубликат лекарства от вампиризма, так что вполне возможно, где-то в местной больнице осталась кровь твоих предков, или, что еще хуже, у него уже может быть с собой колбочка с кровью. Я слушала его десять часов, Бонни. Поверь, я знаю, с кем мы имеем дело. Этот парень не просто злопамятен. Он буквально жил местью, дышал ею, питался ею. Если он выберется отсюда, он не просто размажет нас с тобой, потому что мы его бросили. Он уничтожит все, что нам дорого.  Звучит, как ни крути, неприятно, но разумно. Слишком уж высока вероятность, что эта бомба действительно вырвется наружу, чтобы разнести не только виновников, но и всех, кто окажется рядом. Так что, пожалуй, было бы практичнее забрать угрозу с собой и прикончить уже в реальности.       — Нет, стой, — произнесла Бонни, перехватывая Лилит за руку. — Если ты сейчас уйдешь, нас может раскидать по разным мирам. Мы потеряем друг друга. Так, распушим хвост и признаем очевидное, что перед ней все-таки стоял волк. Не какой-то супер-пупер, но с возможностью метнуться туда-обратно за пару минут. Лилит действительно очень быстро добралась до нечто, что развалилось на траве. Тот открыл глаза, несколько раз моргнул, стараясь отрегулировать четкость изображения, и, разглядев ее лицо, нахмурился, решив, что это, вероятно, глюк. Но когда она протянула руку и он сжал ее ладонь, стало ясно, что все происходящее не галлюцинация. Кай попытался подняться, но через пару секунд снова рухнул в траву, получив достойный удар в нос.       — Включи, наконец, свою больную голову, которой ты так гордишься. Если после возвращения ты хоть пальцем тронешь кого-то из моих друзей или кого-то из окружения, если взглянешь не туда, шагнешь не в ту сторону — мы быстро напомним, что ты не бессмертный. Поверь, желающих тебя угрохать в реальном мире больше, чем ты можешь сосчитать. Так что советую держать рот на замке, не высовываться и быть паинькой. Слова добрались до нужного отдела мозга, но тут же застряли в клубке из десятка вопросов. Что значит быть паинькой? Это что, уйти в монастырь, надеть рясу и спасать котят? Не совсем тот сценарий, на который он рассчитывал, но в его положении выбирать не приходилось. Раз котята — значит, котята. Он коротко кивнул, давая понять, что все усвоено, и уже через несколько секунд они стояли напротив Бонни. В это время северное сияние вновь перетекло в солнечное затмение, а Асцендент в руках последний раз провернулся, после чего перед глазами развернулся яркий белый свет. Слух уловил щебет птиц, легкий шелест листвы, далекий лай собаки и гул проехавшей машины — все это звучало обыденно и тепло, словно мир подтверждал, что теперь все позади и они действительно вернулись. Кай с облегчением выдохнул и облокотился спиной о ближайшее дерево, стараясь сохранить вертикальное положение. Тем временем Бонни, встретив взгляд Деймона, приподняла брови так выразительно, будто сама не могла поверить, что действительно соскучилась по тому самому типу, который раньше вызывал в ней только раздражение. А Лилит, едва успев открыть глаза, уже оказалась зажата в крепких объятиях.       — Как же я рада тебя видеть, — прошептала Ребекка. Нежный аромат белой фрезии с ванилью, теплыми нотками меда и едва уловимым шлейфом мускуса коснулся обоняния и щекотнул ноздри. Запах был таким же узнаваемым, как и голос. Все казалось нереальным, как сон, за который не стоило хвататься, чтобы не спугнуть. Но теплые руки не исчезали, и только спустя еще пару минут Лилит позволила себе поверить в происходящее и обняла Ребекку в ответ. Тепло под кожей рождалось не от солнца, и не от того, что все наконец закончилось, а от самой мысли: ее искали, не забыли, не оставили на произвол судьбы. Конечно, Лилит могла представить, что Ребекка будет ее искать, участие Элайджи оставалось под вопросом, а Клауса она даже не допускала в мыслях, и все же именно он теперь стоял перед ней. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на чуть прищуренных глазах, на очертании губ, на знакомой родинке. Ничего в ней не изменилось, разве что волосы стали длиннее, а под тонкой тканью вырисовывался округлившийся живот. Ладонь дрогнула, выражая желание коснуться ее щеки, перебрать пальцами прядь волос, скользнуть по плечу и провести по изгибу живота, где пряталось чудо. Но сердце сжалось, напоминая, что, на минуточку, прикоснуться он намеревался к той самой, которую сам предал и выгнал, а значит, никакого права на это не имел. Однако тело не слушало возражений и настаивало, что риски давно просчитаны, пощечины входят в программу, и потому уже в следующую секунду он оказался вплотную, ловя на коже ее дыхание. В голове вспыхнул яркий образ: он прижмет ее к себе, уткнется носом в изгиб ее шеи, вдохнет до боли знакомый запах и прошепчет: «Прости». В ее радужках играл отблеск дневного света, и в этом мерцании странным образом не было ни злости, ни боли. Но не вздумайте вообразить, что она, увидев его, в одночасье простила. Подобные эпифании случаются только в дешевых романах, где героини теряют память вместе с чувством собственного достоинства. Обида не испарилась, она ушла на второй план, чтобы завтра подняться, расправить плечи и напомнить о себе криками, может быть, слезами. Она без сомнений скажет, что все, что с ней произошло, случилось по его вине, и что одного раскаяния, каким бы трогательным оно ни казалось, недостаточно. Возможно, даже поднимет ставки и спокойно сообщит, что уезжает, потому что, по ее мнению, так ему и надо. Но все это будет завтра. Сегодня же все было иначе. Плечи опустились, в груди стало просторно, а каждая клеточка тела пела от радости. Такой, что едва не подкашивались ноги. Такой, от которой хотелось в ту же секунду броситься в его объятия.       — Никлаус, — еле слышно произнесла она. Ему хотелось прикрыть глаза и слушать это снова и снова, так мягко она произнесла его имя, словно между ними все хорошо. Но в этой мягкости жила другая нота, в которой проскальзывала хрипота. Где-то в глубине уже зарождались мысли о том, что она, наверное, простудилась, устала или просто взволнована настолько, что голос дрожал. Но причина оказалась совсем другой, не имеющей ничего общего с этими невинными предположениями. В следующую секунду из ее рта хлынула кровь. Алый поток сорвался с губ, перехватил дыхание и стек по подбородку.       — Нет! — выкрикнул Клаус и подхватил Лилит. В нескольких метрах от них звучал смех, кто-то обнимался, кто-то уже отпускал шутки, и потому крик показался абсолютно неуместным, но все-таки Бонни, Ребекка и Деймон обернулись. Они увидели, как Клаус стоял на коленях, прижимая к себе Лилит, а на ее спине проступили два темных пятна — одно чуть выше, другое ниже. Оба были расположены так точно, что удары, по всей вероятности, пришлись в область сердца и живота. Но кто тогда ударил со спины, если рядом никого не было? Именно это придавало происходящему ту странную, почти кинематографическую нелогичность, когда моргнул всего на секунду, а потом не можешь понять, что именно пропустил и в какой момент все успело пойти не так.       — Нет, нет, нет, нет, — повторял он вслух, раз за разом, отчаянно, будто это одно слово могло все отменить, все повернуть назад, все переписать. — Пожалуйста… Открой глаза… Я здесь, все уже позади, слышишь меня? Все уже хорошо, просто посмотри на меня, Лилит. Не уходи от меня, прошу… Вспыхнул черный экран и появилась надпись The End, после чего, как положено, пошли титры: сначала имена главных героев, затем весь актерский состав, режиссер, сценарист, композитор, продюсеры, студии, благодарности и технические детали. Однако, как и у любого актера, отыгравшего свою роль, у Лилит Блейк остался вопрос: как так вышло, что ее персонажа убили в последней сцене? Судьба-психопатка даже не потрудилась показать обещанные фрагменты жизни, не дала времени ни на прощание, ни на финальную реплику, ни на паузу между последним вдохом и концом. В небе закружилась стая птиц. Одна наклонялась к телу, другая пыталась отдавать приказы, следующая металась в панике, а последняя просто мешалась под ногами. В воздухе висели обрывки фраз, сливавшихся в сбивчивый поток: «Она не глотает», «Давайте вольем кровь через шприц, может, это сработает», «А где взять шприц, кто вообще носит его с собой?», «Нужно спасти ребенка, отвезти в больницу и сделать кесарево, пока еще не поздно». Абсурдность этого «пока не поздно» рассыпалась мгновенно — при сквозном ранении в живот, наверное, и спасать уже было нечего. Во всем этом хаосе Клаус уже не звал ее по имени, не умолял, не кричал. Он тряс ее за плечи с такой силой, что кровь с нее брызгала во все стороны. По щекам проходились резкие, бесконечно повторяющиеся удары, будто от их ритма зависело, очнется ли она.       — Ник, остановись, — прошептала Ребекка, перехватив его руки. Как это остановиться? Просто взять и сдаться? Признать, что больше ничего нельзя сделать? Нет, нельзя так опускать руки. Нужно было продолжать, нужно было трясти сильнее, дольше, вдруг это хоть как-то помогло бы. Он попытался освободиться от ее хватки, пока Бонни и Деймон медленно отступили назад, будто расстояние могло изменить происходящее, будто, оказавшись чуть дальше, они не станут частью этого финала. Но именно тогда в поле зрения появилась фигура.       — Это ты! — вдруг озарило Деймона, заметив Кая, все так же облокотившегося о ствол дерева. Он стоял с прикрытыми глазами, будто дремал посреди этого хаоса, а губы еле заметно шевелились, выпуская невнятный бред. — Ты скрыл себя заклинанием и нанес удар!       — Да, это был ты! — тут же подхватила Бонни. В пальцах кольнуло, как от короткого разряда, и, вскинув руку вперед, она выпустила поток магии. Тот обхватил голову руками, вскрикнув что-то вроде «это не я, я тут ни при чем». Но кто его будет слушать? Он был психопатом, серийным убийцей, и в его списке, разумеется, не хватало только беременной девушки, чтобы картина получилась завершенной. Что делают с такими людьми? Сначала собирают доказательства, допрашивают свидетелей, передают дело в суд, выслушивают стороны, устанавливают вину и лишь потом выносят приговор. Но здесь не требовалось никаких формальностей. Убийцу можно было казнить сразу. Именно поэтому Деймон сорвался с места и уже собирался подвесить его за это же дерево, но тот просто исчез. Однако кто сказал, что это конец? Возможно, у этого фильма еще будет вторая часть.