Девушка в красном

Пессимист — это тот человек, который жалуется на шум, когда к нему в дверь стучится счастье.

Оскар Уайльд

      Небо было мрачнее, чем на картинах Уильяма Тернера. В воздухе стоял тяжелый, прогорклый запах машинного масла и гари, а ветер, несмотря на середину апреля, пронизывал до костей. Под качающимся фонарем тусклое свечение растекалось по мокрому асфальту, освещая тела.       — Никлаус, — раздалось за спиной. — Я допускаю, что ты называешь это способом справиться с виной и тебе действительно кажется, что если залить улицы кровью, станет хоть немного легче, но, пожалуй, уже пора остановиться, прекратить сокращать население этого города и, наконец, оказаться там, где ты действительно должен быть. Удивительная способность Элайджи заключалась в том, что он умудрялся быть в курсе происходящего даже тогда, когда все случалось в нескольких милях, другом штате или иной стране. Однако все, что он знал, доходило до него через чужие губы, и этого было явно недостаточно, чтобы делать какие-либо выводы.       — Ты предлагаешь мне вернуться, — отбросил тело он и большим пальцем стер с губ остатки крови. — Вернуться к девушке, которую я своими руками, вопреки ее желанию, заставил завершить превращение в вампира. Тогда я испугался, хотя теперь понимаю, что должен был принять ее решение и остаться с ней до рассвета, позволив умереть, если именно этого она хотела.       — Насильно влить в нее кровь, зная, что она этого не хочет — не акт любви, а откровенный эгоизм, — отметил Элайджа, взглянув на подрагивающий под порывами ветра фонарь. — Но давай все же посмотрим на это иначе. Ее желание умереть не было вызвано усталостью от жизни, это была реакция на смерть ребенка. Когда случается утрата, людям требуется не неделя и не месяц, а порой годы, чтобы научиться с этим жить, а у нее было всего несколько часов, за которые ее со всех сторон убеждали, что она должна выпить кровь, что все, что произошло, конечно, трагично, но не повод сдаваться. Теперь, «благодаря» тебе, у нее есть время, чтобы прожить горе, осмыслить боль и, возможно, понять, что жизнь продолжается, но она делает это без тебя. А я помню, что произнесенная вами в церкви клятва, хоть и была лишь шуткой, все же включала слова «в горести и в радости», и сейчас как раз то самое время, когда эту утрату вы должны пройти вместе. Труп с застывшими глазами, казалось, смотрел прямо на него и не просто подтверждал слова брата, а говорил: «Ты, дружок, точно свернул не туда». Однако тот самый брат, как и этот мертвец, не знали всех обстоятельств, что привели к тому, что он оказался здесь, а не рядом с ней.       — Поражает, с какой уверенностью ты раздаешь рекомендации, не присутствуя ни на месте событий, ни даже вблизи развязки, — произнес он, опуская взгляд на испачканные кровью ботинки. — Я оказался на расстоянии от нее потому, что она ясно обозначила границы: любой, кто приблизится, станет спусковым крючком к отключению человечности и последующему опустошению городов, одного за другим. Так вот скажи мне, Элайджа, неужели ты и вправду полагаешь, что в такой обстановке мое появление на ее пороге было бы актом поддержки, а не откровенной провокацией?       — Ты ведь знаешь, как это работает. Как эмоции после обращения не просто усиливаются, а превращаются в поток, смывающий остатки рассудка. Сам ты не раз в гневе говорил то, чего на самом деле не хотел сказать. Так-так-так. Кажется, до старшего брата дошло не только само произошедшее, но и та конкретная сцена, ставшая слишком публичной, чтобы притворяться, будто ее не было. Момент, когда Лилит обратила весь свой гнев в слова, в которых обвинила его в предательстве, в неисполненных обещаниях, в том, что из-за него она оказалась в тюремном мире, потеряла выбор, потеряла ребенка, и что не может больше ни видеть его, ни слышать, ни даже произносить его имя, потому что он — худшее, что с ней когда-либо происходило.       — Ты должен вернуться, потому что именно ты сделал еe вампиром и теперь обязан нести за это ответственность, — подошел ближе Элайджа и положил руку на плечо брата, сжав его. — Даже если она не хочет тебя видеть, ты можешь оставаться в тени, наблюдать, быть рядом так, чтобы она не знала, но ты не имеешь права оставлять ее одну.       — Почему ты решил, что она одна? — спросил Клаус, оборачиваясь. — Неужели ты и правда думаешь, что я просто ушел, оставив ее без поддержки?

***

Мистик Фоллс

      — Гороскоп на апрель. Дорогие Тельцы, с ослаблением влияния Сатурна и благоприятным транзитом Юпитера черная полоса уходит, а на ее место приходит белая — настолько яркая, что звезды советуют заранее запастись солнцезащитными очками, если не хотите ослепнуть от собственного счастья. Метеорологи обещают минус три и ледяной ветер, а вот астрологи — жаркие ночи! Совет месяца: не игнорируйте интуицию, держите хвост востро, а язык за зубами в моменты, когда эмоции грозят превзойти здравый смысл. Не исключено, что тот, кого вы привыкли считать врагом, неожиданно окажется союзником, а друг может принести головную боль, поэтому заранее запаситесь терпением, обезболивающим и дипломатичной улыбкой! Зачитав подобие пророчества а-ля прямиком с небес и искренне рассчитывая на овации или хотя бы на саркастическое хмыканье, собеседник отодвинул газету в сторону — тот самый, который, по слухам, не оставил новоиспеченного вампира в одиночестве. Хотя, судя по тому, как этот самый вампир, точнее трибрид, прислонил щеку к прохладному стеклу пустой бутылки и закатил глаза до такой степени, что по их траектории вполне можно было изучать анатомию глазницы, одиночество выглядело вариантом куда привлекательнее.       — Смотри, звезды, судя по гороскопу, буквально сошлись над твоей головой в созвездие «не все проебано». Давай обратим внимание на те вещи, которые способны не просто придать смысл, а действительно вернуть вкус к жизни.       — Если мне не изменяет память, у меня теперь вся вечность в распоряжении, чтобы сидеть вот так, с бутылкой в руке, без малейшего желания что-либо менять. А тут прошла пара дней, и мне уже подсовывают стадию «вставай и сияй», вдохновляйся звездами и, возможно, даже запишись на марафон по личностному росту с хэштегом #новаяжизнь. Серьезно? Совсем недавно во мне билось сердце моего ребенка, а сегодня… — проговорила Лилит, поворачивая бутылку в руке и проверяя, не остался ли на дне глоток. — А, нет, знаешь, мне даже любопытно. Какие это, по-твоему, вещи? Любовь? Великолепие природы? Детишки, радостно бегающие вокруг, пока ты с морщинами под глазами держишь кого-то за руку и прочая херня, которая мне уже не светит?        — Вообще-то под этим подразумевались хороший секс и гамбургеры. Это что, ей сейчас всерьез предложили найти счастье между булочек? Причем буквально, с одной стороны — секс, с другой — гамбургеры. Но надо признать, в качестве временного решения это звучало вполне убедительно. Ведь вампиризм, помимо вечной молодости и отсутствия простуды, дарил еще один бонус — можно есть сколько угодно и не бояться увидеть на весах три цифры. Поэтому теперь, в два часа ночи, Лилит вполне серьезно захотела вгрызться в охапку сочных, жирных, вопиюще вредных гамбургеров.       — Ты ведь знаешь, что достойна гораздо большего, и это не только хороший секс и гамбургеры, но и бегать по пляжу в бикини, пить пина коладу с зонтиком, играть на гитаре, красить волосы во все цвета радуги, есть кексы с марихуаной в баре на Тенерифе и сделать татуировку на заднице, — перечислял собеседник, вытянув пробку из бутылки вина и протянув ее Лилит. — Это далеко не все. Собирать деньги на спасение белуг, ходить на вечеринки в бесстыдно коротких платьях, написать книгу, устроить выставку карикатур в городской галерее, слушать Лану Дель Рей в гамаке под летним солнцем, печь по утрам блинчики тому идиоту, которому однажды повезет быть рядом, и смотреть с ним перед сном стендапы Рики Джервейса, объедаясь мороженым. Проводить каждое лето на берегу океана, завести пять собак, выучить все созвездия, купить сноуборд и коньки, покрасить стены в новой квартире в мятный цвет, а потом вспомнить, что есть еще одна действительно важная вещь. Что-то по-настоящему стоящее… Ах да! Пончики из Offbeat. Пальчики оближешь. Пару секунд Лилит молча смотрела в одну точку, задыхаясь то ли от нахлынувшей сентиментальности, то ли от чистого раздражения. Язык уже сформулировал реплику в духе «вдохновляющий список из Glamour для тех, у кого кризис среднего возраста», но она сдержалась, потому что это прозвучало бы как банальная попытка спрятаться за язвительностью. В этих словах было слишком много жизни, слишком много чувств, слишком много страсти. Это был перечень того, что люди называют счастьем, а для счастья в ее мире больше не осталось места.       — Мне нравится, каким ты видишь мир, — тихо сказала она. — Жаль только, что мой взгляд на него совсем другой.       — И каким же видишь его ты?       — Гладиаторской ареной, где выживает не тот, кто прав, а тот, кто безжалостен. Где кровь льется ради зрелища, кости хрустят под одобрительные крики, юные гибнут, а те, кто мог бы это остановить, хлопают в ладоши и требуют продолжения. Здесь ломают тех, кто тянется к свету, и вознаграждают тех, кто идет по головам. Самые близкие первыми вонзают нож, а тот, кто верит в любовь и счастье, остается с внутренними шрамами, которые не залечит даже время, — заявила Лилит, сделав несколько затяжных глотков из горлышка бутылки.       — Ты можешь горевать столько, сколько нужно: месяц, год, десять лет. Никто не имеет права отмерять тебе сроки. Просто цель была не в том, чтобы ты сменила боль на пончики и коктейли, а чтобы видеть мир шире и не зацикливаться на…       — Я — мать, у которой отняли ребенка, и за это, конечно, должны заплатить, — вспыхнула Лилит, не понимая, с чего вдруг кто-то решил, что она должна быть Папой Римским с правом отпускать грехи. — Каждый, у кого в теле есть хотя бы мельчайшая частица ДНК Паркеров, исчезнет с этой земли. Будь то старик, забытый кузен по седьмой линии или человек, чья фамилия просто случайно совпала — все будут выжжены. Я снесу их с корнями, а потом, возможно, действительно лягу в гамак, буду слушать, как кто-то фальшиво бренчит на укулеле, и пересчитывать волны.       — Все это, конечно, внушительно. Только вот в этой схеме почему-то не прослеживается участие одного известного семейства. Скажем так, название начинается на «М», а заканчивается на «айклсоны».       — А ты тут видишь хоть одного Майклсона? — спросила Лилит, резко раскинув руками и случайно расплескав содержимое бутылки на пол. — Да, возможно, я действительно сказала что-то вроде «ненавижу» и «отключу чувства», но, простите, у меня случилась трагедия, не забыли? Найти тот самый воображаемый выключатель, который якобы отключает эмоции, оказалось не так просто, хотя я пыталась. Но если бы мне это удалось, и что с того? Неужели Клаус, тот самый, который когда-то рвал задницу, чтобы быть рядом, не справился бы с этим? Вместо того чтобы остаться, он просто уехал, не удосужившись даже оставить под дверью ни ящик вина, ни ящик крови, потому что, на секундочку, я голодна. Да, я могу выйти и поужинать сама, но даже записки с инструкцией, как работает внушение, никто не оставил. Да, кое-что в этой истории начинало заметно резать глаз. Собеседник и раньше не испытывал особого энтузиазма по поводу решения Клауса, но теперь, пересматривая все в голове, происходящее казалось особенно нелепым. Личность, веками выстраивавшая политические конфигурации, свергающая династии и подчинявшая себе города, внезапно не справилась с одной разбитой девушкой. Странно. Хотя, если уж на то пошло, Лилит тоже была не девочкой из начальной школы. Раз хватило сил раздать всем по комплекту проклятий, хватило бы и на то, чтобы взять телефон и написать хотя бы одну строчку: «Ты мудак, что оставил меня одну». Тем более на другом конце не сидел Клаус в баре с коктейлем. Он методично разрушал город, который совсем недавно заполучил.       — Когда все ушли, и вместе с этим наступила тишина, не знаю, что именно сыграло роль… Злость, ощущение предательства, это бессмертие, которого я не просила, или просто та самая банальная несправедливость, от которой уже мутит, — продолжила Лилит, проведя ладонью по лицу и отчетливо ощущая, как за эти два дня в реальности успела постареть эдак на тридцать лет. — В общем, я сломала стул и вогнала обломок себе в грудь, но, как видишь, результат так себе. Тогда решила, что, возможно, дело в древесине: попробовала клен, ясень, сосну, но итог одинаковый. Я не могу умереть.       — Ты пыталась себя убить? — переспросил собеседник, и подушечки пальцев вжались в обивку кресла. — Да, ты выжила благодаря крови ребенка, и это чудовищно, неправильно, противоречит самому понятию справедливости, но именно в этом изломе судьба дала тебе шанс. А ты решила убить себя? «Ну и ладно»? «Ну и к черту»? Ты хоть понимаешь, сколько людей умоляют о том, чтобы им просто дали один день? Человек, падающий с крыши, в момент полета осознает, что все в его жизни можно было исправить, кроме самого факта падения. Судя по тому, как собеседник вскочил с кресла, складывалось впечатление, что в комнате внезапно стало недостаточно кислорода, а значит, да, сейчас начнется та самая часть, где надо смотреть на мир шире, во всем искать смысл и, конечно же, благодарить судьбу — ту самую, что отняла у тебя ребенка, вычеркнула родителей, забросила в тюремный мир, выжгла под ногами почву, а в финале превратила в трехглавого монстра.        — Люди теряют детей, Лилит, и ты не исключение. Одни сталкиваются с выкидышем, другие рождают мертвого, третьи хоронят ребенка спустя месяцы или годы. Да, ты вошла в эту трагическую статистику, но тебе было даровано нечто исключительное — беременность от первородного гибрида. Это не просто отклонение от нормы, это чудо, которое, однажды случившись, остается возможным вновь. Но вместо того чтобы удержать это в сознании, ты вычеркиваешь все: плюешь на друзей, отталкиваешь Майклсонов, стираешь собственные клятвы, в которых клялась жить за тех, кого уже нет, и в итоге совершаешь попытку самоубийства. Ну что тут сказать. Возможно, Лилит и правда неблагодарная тварь. Шанс, за который кто-то вцепился бы мертвой хваткой, ей нахрен не сдался. Как и эта гипотетическая возможность забеременеть снова — замечательная теория, не более надежная, чем слухи о снежном человеке. Допустим, этот абсурд возможен, но как один ребенок может заменить другого? Как потерю можно компенсировать новой попыткой, будто речь идет не о жизни, а о неудачной записи на диктофоне. Так что вся эта тирада стала последней каплей. Лилит медленно поднялась с кресла, поставила бутылку на стол, потом снова взяла ее в руку. Взвесила, оценила угол и траекторию, нет, решила она, жалко все же бутылку.       — Знаешь, я уже конкретно так задолбалась быть объектом препарирования, то со стороны судьбы, то со стороны собственной башки, а теперь еще и с твоей подачи, — проговорила Лилит, прикрыв глаза и изо всех сил стараясь удержать себя от очередного срыва, но с каждой секундой становилось все очевиднее, что эта попытка терпит фиаско, потому что все происходящее отдает болезненным дежавю. — Хотя, конечно, не могу не оценить, как ты, спускаясь с небес, выдала речь без единой запинки, с такой отточенной интонацией, что остается только гадать, дадут ли тебе в раю медаль или хотя бы грамоту с надписью «самый заботливый призрак года»? — поинтересовалась она, предоставив паузу, в которую вполне уместился бы развернутый монолог, но собеседник, напротив, молчал. — Что, Майя, закончились мотивационные лозунги, которые ты нахваталась в своих долбанных дорамах? Неужели не осталось больше речей о свете, любви, второй попытке и великом смысле боли? Жаль. Правда. Но я тебя больше слушать не собираюсь. Я тебя не звала и не ждала. Так что давай, поднимайся обратно на свое небо и присоединяйся к тем, кому, увы, не было суждено получить тот самый второй шанс. Уж надо признать, что у Майи было терпение выше крыши, выше неба, а возможно, и выше орбиты. Особенно когда дело касалось Лилит, у которой, по сути, существовало всего два стабильных состояния. Первое — молчание с таким погружением в себя, что рядом вполне уместно было бы поставить табличку «раскопки ведутся», и второе — словесный ураган. За годы она к этому привыкла. К сложной, временами невыносимой, но такой родной и любимой. Однако сейчас, когда ей в лицо сказали, что ее не ждали, не звали и, возможно, даже не вспоминали, дернулся не только глаз. В следующую секунду пальцы, едва заметно дрогнувшие, неожиданно перешли в полноценное движение. Ладонь врезалась в щеку с такой силой, что при чуть большей амплитуде голову наверняка отбросило бы к стене.       — Поздравь себя, Лилит. Ты умудрилась довести даже меня. Несмотря на то что щеку жгло так, будто к ней приложили утюг, ощущение было иным. Казалось, над потолком все это время висел таз с ледяной водой, и именно в этот момент кто-то его опрокинул. Лилит была уверена, что сейчас из-за угла вынырнет оператор с камерой, кто-то крикнет «стоп, снято», визажист подбежит с пудрой, а где-то за спиной начнется шепот. Но ничего не происходило. Ни команды, ни хлопка, ни закулисной беготни.       — Майя, — прошептала она, коснувшись пальцами щеки. — Призраки ведь не могут прикасаться… Или это новый бонус моего уникального статуса — трибрид, переживший тюрьму, беременность и галлюцинации, теперь еще и получает по морде от загробных гостей?       — Да, именно, — отрезала Майя, сложив руки на груди и с трудом сдерживая себя от второй пощечины. — Призраки, оказывается, умеют листать газеты, открывать бутылки вина и даже справлять нужду. Эволюция! Однако, когда та отшатнулась и вылупила глаза, принимая все сказанное вовсе не за саркастический выпад, а за тревожную правду о новой реальности, где у призраков, по всей видимости, случился какой-то апгрейд, выражение лица Майи едва заметно смягчилось.       — Я здесь, — произнесла она тише и шагнула в полосу лунного света, падавшего из окна. — Помнишь историю со Странниками? Ту самую, где их вмешательство дало трещину в загробные миры? Бонни говорила тебе, что тогда нарушились границы, и из-за этого не только сверхъестественные, но и обычные люди смогли вернуться обратно в мир живых. Так вот, я тоже вернулась. Полароид щелкнул, и из узкой прорези выскользнул снимок, на котором постепенно проявлялись сначала расплывчатые тени, затем очертания и, наконец, цвет. Все это было до странности похоже на то, как Лилит начинала осознавать сказанное. Еще мгновение назад она была уверена, что перед ней призрак или очередная галлюцинация, вызванная тем, что психика не выдержала. Появление Майи не просто сбило ее с толку — оно разозлило, потому что это был не шаг назад, а полноценный полет вниз, с приземлением в ту самую точку, где все это уже однажды происходило. Да, перед ней открывали бутылку, листали газету, делали вполне осязаемые вещи, но она убедила себя, что это — результат внутренней перегрузки, проекция желания, порождение усталости, которой срочно нужен был кто-то рядом. Иллюзия, фантазия, не более.       — Майя, — прошептала она, и вместе с голосом дрогнули губы, подбородок, плечи и пальцы. — Я наговорила слишком много, но ни одно из этих слов не было для тебя. Все это — злость на судьбу. Потому что если бы ты и правда была призраком, я бы не хотела такой поддержки. Я хотела, чтобы твоя душа обрела покой, а не снова оказалась втянута в мои проблемы.        — Прекрасная позиция надеяться, что я призрак или просто фантазия, которая вот-вот растворится в воздухе, и тогда не придется чувствовать вину, потому что, ну, какая разница — она все равно мертва, — хмыкнула Майя. — Но нет. Как говорится, вы нас не ждали, а мы вернулись. Камбэк века. Вселенная «Марвел» сейчас обзавидовалась бы. Ладно, пора было остановиться. Продолжать осыпать Лилит ее же оружием, этим отточенным и натренированным языком, становилось не просто неуместно, а жестоко, особенно теперь, когда по ее лицу катились слезы. Майя вздохнула и ощутила, как глаза тоже предательски защипало от подступающей влаги. Сделав несколько шагов, она молча обняла подругу.       — Прости меня, — прошептала Лилит, ощущая, как теплая ладонь медленно скользнула по спине.       — Все хорошо, — едва заметно улыбнулась Майя, пока по лицу стекала одна слеза за другой.

***

Новый Орлеан

      Мистик Фоллс по праву занимал первое место в неофициальном рейтинге городов по количеству сверхъестественных катастроф, ну а второе место уверенно удерживал Новый Орлеан. Пока Ребекка с Клаусом были заняты возвращением Лилит, тем временем в другом городе все вращалось вокруг иной фигуры — ведьмы по имени Давина Клэр. Да, именно та ведьма, которая не только продемонстрировала невероятную силу в действии, но и фактически держала весь город под контролем. Со временем стало ясно, что ее могущество не было ни даром от предков, ни редкой природной аномалией — все оказалось последствием нарушенного ритуала Жатвы. Это древний обряд, в котором отбирались четыре девушки и приносились в жертву. В обмен ведьмам даровалась сила, укреплялась их связь с предками, а самих жертв, как утверждалось, должны были вернуть к жизни. Однако все держалось исключительно на словах одной старушки, а сам ритуал проводился раз в триста лет, не имея ни малейших доказательств, что он действительно необходим и сработает так, как было обещано. Но, несмотря на общее недоверие, никто не осмелился вмешаться в процесс, кроме Марселя, который в самый последний момент вырвал Давину из круга, тем самым нарушил обряд и запечатал в ней всю силу, предназначенную для четырех. Сначала все выглядело как подвиг, ведь Марсель спас ребенка от неминуемой смерти, но с течением месяцев становилось очевидно, что сила, заключенная в ней, разрывает ее изнутри, а вместе с ней и весь город, содрогающийся от природных катаклизмов. Выход был один: завершить обряд. Поэтому Давине перерезали горло, как и было предначертано, и спустя несколько дней все четыре девушки действительно воскресли, но вместе с ними, разумеется, вернулись и те, кого никто не ждал — враги. Но не спешите хвататься за факелы, ведь все оставалось под контролем, и благодаря усилиям Марселя и Элайджи большая часть нежеланных гостей вскоре вернулась туда, где им самое место. Оставалась, впрочем, одна не закрытая история… Ну и ведьмы, которые, почувствовав свободу, без промедления взялись напоминать, кто, по их мнению, вправе устанавливать правила в этом городе.       — Есть что-нибудь заслуживающее внимания? — спросил Элайджа, входя в комнату. Голос звучал спокойно, хотя сам он был от этого состояния уже далек. — Времени нет, нам надо найти Ребекку и Никлауса. Среди оживших врагов оказалась одна особенная — бывшая возлюбленная Элайджи, с которой у него были серьезные отношения. Конечно же, у Майклсонов даже самая искренняя любовь завершается не свадьбой, а похоронами. Эта женщина умерла не от старости и не от рук врагов, а от рук Клауса. Он убил ее, опасаясь, что ведьма станет не только угрозой для семьи, но и начнет оказывать влияние на старшего брата. Этот случай стал отправной точкой в решении навсегда отказаться от серьезных отношений, а заодно наглядно показал, что с ведьмами лучше не связываться вовсе. Ведь бывшая вернулась вовсе не ради былых чувств, а чтобы ударить туда, где больнее всего — по семье, которую Элайджа ставил превыше всего. Перед тем как исчезнуть, она дала понять, что времени у него мало, и если он хочет успеть, стоит начать с поисков некой Клары. На журнальном столике громоздились архивные папки, справочники и пожелтевшие вырезки, в которых, теоретически, еще можно было отыскать хоть какие-нибудь зацепки, и над этим ворохом склонился Марсель. Хейли же сидела рядом, скрестив ноги и уткнувшись в экран ноутбука, будто всерьез рассчитывала найти ведьму Клару в разделе «Криминальная хроника». Иронично, но именно новые технологии в очередной раз принесли первый след.       — Нашлась галерея персонала госпиталя, — откликнулась она, поворачивая экран ноутбука. — Медсестра, верхний ряд, вторая справа. Знакома вам? На экране перед ними был снимок, сделанный на фоне больницы: группа сотрудников выстроилась в два ряда. Женщина в верхнем ряду, вторая справа, носила стандартную шапочку медсестры, а внизу снимка, как это часто бывало, были перечислены имена персонала слева направо и, судя по порядку, именно она должна была быть Кларой.       — Не припоминаю, — произнес Элайджа, сощурив глаза и пытаясь извлечь из глубин памяти эту женщину. — Нет. Я вижу ее впервые.  Клара, как и следовало ожидать, оказалась совершенно незнакомой, зато стоявшая рядом медсестра с завитыми волосами… Вполне узнаваема, настолько, что Марселя отшатнуло от ноутбука так, будто его вышвырнуло с планеты и метнуло прямиком в сторону Солнца, где он начал заживо превращаться в пепел.       — Марсель… Я полагаю, ты все же знаешь эту женщину, — произнес Элайджа, внимательно следя за тем, как тот отводит взгляд. — Кто она и что происходит? Тебе следует поторопиться, потому что, напомню, Ребекка и Никлаус в данный момент, весьма вероятно, подвергаются страданиям.       — Если я прав, то, скорее всего, Клаус и Ребекка находятся в той самой больнице, которая сейчас стоит заброшенной, — проговорил Марсель, потирая подбородок, а затем ладонью провел по затылку. — Вам следует знать, с кем мы имеем дело, и это вам не понравится. Историю, которую предстояло поведать, не принадлежала к числу тех, что можно было озвучить с оттенком гордости или попытаться завернуть в обертку стоящих оправданий. Конечно, услышав эту самую историю, Элайджа отступил, выдохнул хрипло, будто собственный кишечник внезапно покинул пределы тела, обвился вокруг шеи дважды и подвесил его.       — Большую часть века я думал, как отец нашел нас? — произнес Элайджа, задумчиво склонив голову, в то время как пальцы медленно сжались в кулак. — Какую именно роковую оплошность мы допустили, что привело отца к нашему порогу и обернулось уничтожением города, который мы впервые за столетия могли по праву назвать домом. Знаешь ли ты, Марселиус, что я даже склонен был винить в этом себя? Рука сомкнулась на его горле, а до слуха донеслись слова Хейли: «не делай этого, остановись!». Однако оставалось неясным, что именно она имела в виду, ведь легкое удушение в данном случае казалось не только справедливым, но и недостаточным.       — Никлаус относился к тебе как сыну, а Ребекка…       — Я любил ее, — прохрипел Марсель, с трудом выговаривая слова. — И все еще продолжаю любить. Тогда мы лишь стремились быть вместе, ничего более, но когда рядом Клаус… Он никогда бы не позволил нам быть вместе. Кому, как не тебе, знать, о чем я говорю? Разумеется, намеки были предельно ясны, ведь речь шла не только о той самой бывшей, что и заварила эту кашу, но и о Ребекке, у которой каждый второй возлюбленный заканчивал свои дни по вине Клауса. Порой он находил хоть какие-то оправдания своим действиям, но бывало и вовсе заявлял, что человек просто лицом не вышел.       — Да, Никлаус оставил за собой множество разрушений, — произнес Элайджа. — Но если у вас нашлось достаточно храбрости, чтобы призвать в город Майкла, человека, от одного имени которого содрогается сама кровь, то, смею полагать, у вас было и достаточно ума, чтобы вместо предательства попросту сбежать. Если мой брат узнает эту правду, его гнев не будет знать границ и обрушится прежде всего на мою сестру.       — Тогда мы должны найти их, пока он не узнал правду.

***

      Глаза были щурены до предела, но даже это не спасало от ослепляющего света, будто кто-то наверху подкрутил настройки яркости и поставил луну в режиме прожектора.        — Моя рана не затягивается, — протолкнул сквозь боль Клаус, а взгляд его скользнул к столу, на котором лежал клинок Папы Тунде, недавно извлеченный из его тела.        — Потребуется время. Из тени колыхнулось движение, едва различимое, но ощутимое по зрачкам, которые и без того были измучены лунным сиянием. Огненно-рыжие, нестерпимо яркие волосы приближались к нему, а их обладательница одарила чересчур мягкой, почти ласковой улыбкой, что выглядело неуместным со стороны той, кто недавно восстал из мертвых и явно явился ради мести. Клаус перелистывал в уме бесконечные реестры собственных преступлений против ведьм, но не находил в памяти ту, что стояла перед ним. Впрочем, терзать память не имело смысла — он действительно никогда не сталкивался с ней ни словом, ни делом.       — Ты ничего мне не сделал, поэтому я и вытащила его, — произнесла Женевьева, проведя пальцем вдоль клинка. — Честно говоря, ты настолько слаб и обессилен, что мне хочется тебя пожалеть. Подушечки ее пальцев, бесстыдно мягкие, скользнули по коже его горла, и он на миг прикрыл глаза, не столько поддавшись прикосновению, сколько ощущению, размывающему границы реальности. Он не мог до конца понять, что именно на него нахлынуло: тоска, сожаление, желание, боль, чувство вины или та самая любовь, от которой он когда-то отрекся? Вспомнилось, как ему нравилось, какой нежной она становилась, когда они оставались вдвоем. Как в нужные моменты она отказывалась от упреков и просто ждала. Как без колебаний вставала на его сторону, даже если все факты, доводы и здравый смысл были против него. Он любил ее. Но когда вновь открыл глаза, перед ним стояла совсем другая женщина — с иным цветом волос, с другими глазами, с лицом, в котором не было ни черты от той, кого он только что видел.       — Ты тут? — спросила Женевьева, и он лишь выдохнул в ответ, вновь прикрыв глаза. Боль от клинка по-прежнему давала о себе знать. Мышцы не просто ломило, а что-то поганое прочно врослось в ткани, вены, нервы, и добралось до самой головы.       — Предай остальных и присоединяйся ко мне. Я вознагражу тебя так, как ты себе не представляешь.  Помещение вдруг сократилось до размеров гроба, стены давили со всех сторон, а потолок навис так низко, будто готов был обрушиться в следующую секунду, не выдержав веса надменного ведьминого смеха. Когда ее пальцы снова скользнули по его коже, он ощутил себя микроскопическим насекомым, который беспомощный, ничтожный, связанный по рукам и ногам. Все, на что он был способен — это едва заметно дернуть подбородком, и то жалко.       — Клаус Майклсон предлагает мне сделку? Не зря ты мне приглянулся с самого первого взгляда, — довольно протянула она, обхватив его лицо ладонями. — Я польщена, но сперва мы поговорим о твоей сестре. Он даже не знал, с чего стоило начать. То ли с того, что, але, они вообще-то видятся в первый раз, а она уже демонстрирует нечто смахивающее на симпатию, причем, судя по всему, исключительно по факту наличия, ну что уж тут скрывать, вполне симпатичного личика. То ли с того, что она фактически озвучила себе смертный приговор, рискнув упомянуть его сестру.       — Кому, как ни мне, известно о ее предательстве, — произнесла она, позволяя себе сочувственную улыбку. — Все-таки у нас с тобой, Ник, как бы ни хотелось отвернуться от этого, есть нечто общее. Миска вдруг возникла перед глазами, качнувшись, будто в ней был сиропчик от кашля, а не поблескивающая жижа, в которой определенно могли быть бычьи хвосты, змеиная кожа, глаза жабы и куда же без крови девственницы.        — Ник, я же говорила, я не хочу тебе навредить. Мне лишь хочется приоткрыть тебе глаза на правду, что все это время была перед тобой. Между прочим, почти сто лет. «Ник» — так его называли исключительно те, кто имел счастье делить с ним кровь или, что случалось реже, постель. Да и то, как это прозвучало, с мурлыкающим тоном и странной заботливостью, заставило его снова покопошиться в памяти. Может, они действительно где-то пересекались? Может, между ними что-то было?       — Ну же, мне вовсе не хочется прибегать к крайностям, тем более учитывая, что клинок, как ты мог заметить, все еще с нами. Выбор, признаться, не блистал разнообразием, либо он выпьет сам, либо содержимое миски окажется в нем насильно. Поэтому он склонил голову и отхлебнул. Жижа тут же обожгла горло, однако вместе с жжением перед глазами вспыхнули картины воспоминаний, явно принадлежавшие не ему. В этом потоке стало понятно, что в этом же здании, несколькими этажами ниже, лежала Ребекка, обкусанная оборотнями. Видимо, из-за ослабленного состояния ее памятью было легко управлять, но увы, даже с этим ничего не заставило его ойкнуть или ахнуть.       — И это ты называешь предательством? Шуры-муры Ребекки и Марселя? — спросил Клаус, изогнув бровь. — Они прятались за моей спиной почти двести лет и я знал об этом с самого начала.       — И все же, несмотря на твои весьма… Резкие возражения, они продолжали быть вместе, — произнесла Женевьева, заведя за ухо рыжую прядь. — Конечно, у тебя была веская причина им мешать: ты так захотел. Оскорбительно звучало это «ты так захотел». Вообще-то поначалу существовали две весомые причины. Марсель был смертным, а смертный, по мнению Клауса, не мог стать ни опорой, ни защитой, ни достойным будущим для его сестры. Когда же смертность перестала быть преградой, осталась другая причина: став преданными друг другу, они могли уйти. Конечно, это было не благородство, не братская забота и не отцовская строгость. Это было одиночество, умело прикрытое стремлением удержать контроль над семьей, чтобы не столкнуться с самым страшным — осознанием собственной ненужности.       — Не знаю, что ты затеяла, но если цель была настроить меня против сестры, это было напрасно. Но не тут-то было. Ведьма склонилась к нему, положила ладонь на колено и медленно провела вверх, заглядывая ему в глаза. Не помешал бы стул, чтобы присесть, хотя нет, точно, он же уже на нем сидел.       — Бедняжка, — выпятила нижнюю губу она, утешительно погладив его бедро. — Знаешь, спустя тысячу лет становится трудно не замечать очевидное: семья, как ни грустно, вещь переменчивая. Сегодня они шепчут тебе «люблю» и клянутся в вечной преданности, а завтра обсуждают, как бы от тебя избавиться. То, что я тебе показала, всего лишь маленькие росточки. Тайные свидания этой парочки было лишь началом, которое со временем привело к твоему главному страху: их любовь друг к другу затмила их любовь к тебе.  Рука, все это время нагло устроившаяся у него на бедре, внезапно сжалась, и в тот же миг в висках вспыхнула боль. Пространство перед глазами разошлось, смазалось, и чужие воспоминания прорвались в сознание. Год был 1919-й. В Новом Орлеане свирепствовал испанский грипп. Улицы были забиты тележками с трупами, в госпитали выстраивались очереди, а кашель звучал чаще, чем молитвы. В медицинской форме по коридору шла Женевьева, а рядом с ней другая медсестра, по бейджику Карла, но сама Женевьева называла ее Селестой. Тут же появилась Ребекка, помогавшая больным, и это не было новостью, ведь семья знала, что она занималась волонтерством. Так же не было удивительным и то, что между ней и одной из медсестер, которой оказалась Женевьева, быстро завязалась дружеская связь. Все выглядело естественно, по-доброму, почти невинно. Почти, потому что из всей картины отчетливо выбивалась одна деталь. В один из дней Ребекка пришла вместе с Марселем и заявила, что есть некий брат, который мешает им не только жить, но и дышать, и строить личное счастье, и раз уж на то пошло, то было бы просто прекрасно, если бы им помогли от него избавиться.       — Хватит лжи! — закричал Клаус.        — Это не ложь! — рявкнула Женевьева, резко сжав его бедро так, что он дернул ногой, пытаясь сбросить ее руку. — После того как я встретила твою сестру и увидела, как она тайно дает свою кровь, чтобы спасти больных, я всерьез подумала, что все эти ужасы о Майклсонах, возможно, были преувеличены. Передо мной стояла одна из них: добрая, щедрая, с искренним стремлением помочь, — произнесла она. — Как ты, полагаю, уже понял, мы довольно быстро стали подругами, и когда однажды она пришла ко мне с просьбой о помощи, я, конечно, согласилась. А теперь, зная, насколько ты умен, я уверена, что ты уже догадался, о какой именно помощи шла речь. Никаких намеков и не требовалось. Волонтерство, эпидемия, роман с Марселем — все это вместе уже давало предельно ясную картину, позволяя без труда понять, о каком периоде идет речь. Однако то, на что указывала ведьма, он считал не иначе как чепухой. Его милая, капризная сестренка, для которой он сам вырезал деревянные игрушки, заплетал косички, тихо пел на ухо, когда гроза сотрясала хижину, носил ее на спине, по колено утопая в грязи, потому что она боялась наступить на жабу, рассказывал сказки, лишь бы она не плакала — не могла бы пойти на такой шаг. Она могла закатить сцену, уехать, швырнуть в него что-нибудь тяжелое, от обиды встать на другую сторону, но на такое… Даже, пожалуй, Кол, которому он ни на секунду не доверял, не зашел бы так далеко.       — Ты мне не веришь, как трогательно… Тем не менее, мы действительно были на кладбище, куда она пришла не с пустыми руками, а с вырезкой из газеты, где среди улыбающихся гостей отчетливо проступало твое лицо. Но чтобы ритуал сработал, требовалась еще одна вещь, которая принадлежала тому, кого собирались призвать. Перед глазами снова передались чужие воспоминания: кладбище, мерцающие свечи, на могильной плите обрывок той самой фотографии и вещь, когда-то принадлежавшая его отцу. Ох, как хорошо он помнил этот предмет… Именно из-за него когда-то отец избил его до полусмерти, решив, что исчезновение реликвии не обошлось без участия любимого козла отпущения. Тогда Ребекка вдруг стала воплощением сестринской заботы, держала за руку, обрабатывала раны, задавала сто одинаковых вопросов о самочувствии, не отходила даже ночью, не отступала и тогда, когда он уже давно пришел в себя. В то время он принял это за сочувствие. Хотя сейчас стало ясно, что это было не что иное, как раскаяние, а точнее, та неловкая вина, когда сам приложил руку к случившемуся. Ведь как еще объяснить, что клинок все это время был у нее?       — Когда мы призвали твоего отца, твоя сестра внезапно испугалась и стала умолять прервать ритуал, будто все можно было остановить по щелчку пальцев, — рассказала Женевьева и наконец встала, убрав ладонь с его бедра. — Разумеется, испугалась она не только его возвращения, а скорее того, что ты узнаешь, кто все это устроил. Если Марселю она доверяла, ведь они оба были в этом замешаны, и он, конечно, промолчит ради собственного блага, то я была ненадежным свидетелем. Поэтому она и заткнула мне рот платком, пропитанным зараженной кровью. То же самое она сделала и с Селестой. Мы умирали от гриппа медленно, в изоляции. Ни один врач не подошел, ни одна медсестра не помогла, потому что она загипнотизировала всех. Вот и вся история. Я рассказала тебе правду потому, что, как уже сказала, нас объединяет нечто общее. Нас предали. Правда не просто раскрыла ему глаза. Она вырвала их, забрав с собой зрительные нервы, мышечные волокна, сосудистую оболочку и фрагменты костной ткани, оставив после себя пустые орбиты и нарастающее внутричерепное давление. Всего несколько часов назад он думал только о смерти ребенка и о его матери, блуждал в этой боли, как в тумане, а теперь под ногами треснул лед, унося его под воду.       — Мне жаль, что все обернулось именно так, но согласись, тебе следовало узнать правду, даже если она разрывает на части, ведь теперь у тебя есть возможность поступить так, как поступают с теми, кто предает — произнесла Женевьева, сбросив с него ремни, которые удерживали его, а затем протянула ему свою руку. — Тебе понадобятся силы хотя бы для того, чтобы встать, не говоря уже о том, что тебя ждет, так что не упрямься — пей. Он бы с радостью сказал что-нибудь, но слова слиплись в ком из злости и боли, осев в основании горла. Клыки прорезались, и он склонился к ее запястью, пронзив кожу и извлекая такую горячую, терпко-желанную кровь. Как только он отстранился, она вложила в его ладонь клинок Папы Тунде, мол, гляди — вещь для мести просто супер, да и ты сам на собственной шкуре успел это проверить. Он медленно покрутил клинок в руке, и так, и сяк, в какой-то момент даже подбросил, прикидывая, куда тому самое место: в живот, в шею или между глаз? Ведьма на мгновение успела пожалеть не только о переданном оружии, но и о самой затее, но нет, в его личном списке первым значился совсем другой.       — РЕБЕККА! — рявкнул он. 

***

Мистик Фоллс

      Над домом раскинулось плотное чeрное покрывало, на котором мерцали звeзды. На крыльце сидели две подруги, уставившиеся в небо, пока из приоткрытой двери доносились голоса — сначала Лана Дель Рей, затем Адель, а после и Луис Армстронг.       — О чем ты задумалась? — спросила Майя, глядя на ее профиль, где губы тут же поджались, намекая, что делиться мыслями ей не особо-то и хотелось.       — Знаешь, я правда рада, что ты здесь. Рада за тебя, что ты жива и сейчас рядом со мной, — проговорила Лилит, машинально проводя пальцем по колену. — Но это все… Странно. Похоже, где-то наверху устроили срочный совет, пересмотрели материалы, переглянулись и такие: «Хм, кажется, мы тут слегка погорячились и, пожалуй, перегнули с трагедиями, так что в порыве великодушия возвращаем тебе подругу, но чтобы жизнь не казалась тебе сахаром, да и штаны от радости не слетели, взамен заберем ребенка. Держи, радуйся и не капризничай, а то, гляди, передумаем».       — Ты не обязана радоваться, если внутри все скручено так туго, что даже дышать мешает, — спокойно произнесла Майя. — Это не делает тебя неблагодарной, напротив, это лишь говорит о том, что ты действительно проживаешь свою боль, а не прячешь ее за маской и не пытаешься притвориться, будто ее вовсе не существует. Конечно, она не обижалась на отсутствие радостной улыбки, не искала подтекста там, где его не существовало, и уж тем более не ожидала, что та рухнет на колени, начнет целовать землю, поднимет глаза к небу и возгласит: «Спасибо!». Нет, конечно. Майя прекрасно понимала, что любая положительная эмоция была бы не просто неуместной, а почти кощунственным плевком в сторону мертвого ребенка.       — Мы больше не живем здесь, — сообщила Майя, и Лилит тут же посмотрела на нее, пытаясь понять, это просто факт между делом или за ним скрывается что-то такое, от чего обычно все уходит в пятки. — Все началось с того, что с фирмы пропала крупная сумма, и в итоге всю вину повесили на мою маму. Потом, как это обычно бывает, начали ползти слухи, будто она крутила роман с женатым начальником, будто напилась прямо на рабочем месте, а еще якобы была замешана в какой-то мелкой торговле оружием. Все это быстро расползлось, и ты же знаешь, как бывает в таких маленьких городах? Стоит только одному слуху пустить корни, как репутация летит в тартарары. Братьев начали сторониться в школе, маму нигде не брали на работу, долги росли, и в итоге дом отобрали. Обратиться было не к кому, и она, отчаявшись, позвонила тебе, но ты тогда не могла ответить… Потому что тебя в тот момент попросту не было в этом мире. Тогда она нашла другой номер, тот самый, что ты оставляла на крайний случай. Это был тот самый номер, который Лилит когда-то оставила как страховку, мол, вдруг до нее не получится дозвониться, что казалось маловероятным, но все же на всякий случай. В то время она верила этому человеку и надеялась, что он поможет, если случится беда, но теперь не поставила бы и пяти баксов на то, что он вообще поднимет трубку.       — Зря ты так. Твой бывший, пусть и не с первого раза, но все же поднял трубку и помог не только перебраться в другой город, но и найти жилье, устроиться на работу, постепенно расплатиться с долгами и это при том, что меня на тот момент еще даже не было в этом мире, — спокойно произнесла Майя. — И нет, если ты вдруг думаешь, что я сейчас аккуратно подвожу тебя к «посмотри, какой он хороший», то даже не начинай, — усмехнулась она, качнув головой. — Я хочу объяснить, почему моя семья теперь живет в Новом Орлеане, а не в Мистик Фоллс, и почему я так благодарна ему за это, учитывая, что тогда он был зол, обижен, искренне считал, что ты куда-то улетела, но помог зная, как для тебя это было бы важно. Ты выбрала парня не просто с тяжелым характером, а с таким арсеналом внутренних демонов и травм, что их масштаб можно смело приравнять ко всей территории Соединенных Штатов. С ним трудно не то что строить будущее, его трудно даже вообразить. Но как бы ни сложилось, в его сторону или в обратную, мне важен только один итог: чтобы ты была счастлива. Если ты решишь, что не хочешь возвращаться к той семье, если почувствуешь, что там тебе больше не место, знай — мы можем сорваться куда угодно. Захочешь уедем в Мексику, на север Канады или откроем крохотную винтажную лавку где-нибудь в Шотландии. Захочешь ребенка — будет тебе ребенок. Захочешь замуж, но подходящей кандидатуры не появится — я стану тебе мужем или женой, как ты этого захочешь. Это была не утешительная фраза из вежливости, не попытка отвлечь, а настоящая заявка на то, чтобы идти рядом, пройти через горе и вытащить на другой берег, как бы долго ни пришлось грести.        — Просто дай чуть-чуть времени. Дай этому миру набрать ход, пусть развернутся события, которым еще только предстоит случиться. Дай себе остыть, переварить, отдышаться, потому что, да, месть может казаться благородной, справедливой и даже святой в своем порыве, но ты не обязана совершать ее. Ты не станешь плохой матерью, если выберешь идти дальше, а не сражаться.  Другими словами, ей напомнили то, что совсем недавно она и сама говорила другому человеку. На мести не только легко подорваться, но и она пьянит сильнее любых наркотиков, однако, как и они, еще ни разу не сделали человека счастливым. Тогда эти слова казались ей мудрыми, но теперь, когда вокруг все разрушилось, а она сама тонула, оставалось лишь инстинктивно хвататься за то, что удерживало на плаву — мысль о мести.       — Давай пока что не будем заниматься перенастройкой. По крайней мере, все это происходит чересчур стремительно, — вздохнула Лилит, отводя взгляд в сторону неба. — Лучше расскажи о себе. Что-то рассказать о себе казалось бы пустяковой просьбой, но на деле все упиралось в то, что, кроме смены вывески с «кафе» на «бар», в ее жизни толком ничего и не изменилось. Майя откинулась спиной к стене, подняла взгляд вверх и задержала его не на Лилит, не на доме, а на звездах, которые были такими яркими и огромными, будто кто-то взял кисть, макнул ее в белую краску и хорошенько прошелся по небу. И ведь эти звезды сияли еще тогда, когда по земле бродили динозавры, когда в морях плавали мегалодоны, когда кроманьонцы оставляли наскальные рисунки, шумеры возводили свои первые храмы, а египтяне высекали сфинкса из камня. До чего же изумительно было вдруг осознать, что среди галактик и вселенных, среди звезд, планет и космической пыли сидели две девушки двадцать первого века. Одна, что успела умереть и воскреснуть, и рядом с ней другая, прошедшая путь, который разве что можно было сравнить с Адом. Сейчас они были живы, рядом, сидели на крыльце, а на сетчатку их глаз падал свет, испущенный звездами еще сотни, тысячи, а может, и сотни тысяч лет назад: Большая Медведица, Пояс Ориона, Кассиопея…       — Ах! Видишь Полярную звезду? — спросила Майя, указывая пальцем в небо.       — Вижу.       — Только что ее свет попал тебе прямо в глаза, а знаешь, сколько лет он добирался до твоих зрачков? Четыреста тридцать три года. Представляешь? Он летел-летел-летел, только чтобы в итоге попасть в твои глаза, — с восхищением произнесла Майя, и, пожалуй, в этот момент на лице Лилит мелькнуло нечто очень отдаленное, но все же похожее на улыбку.       — Есть вещь поразительнее звезд.       — И что же? — с любопытством приподняла брови та.       — То, что Майя Хендерсон вместо того, чтобы листать «Инстаграм» или выбирать кого-нибудь в «Тиндере», внезапно зачитывается сведениями о световых годах, — подметила Лилит и Майя только фыркнула, отмахнувшись рукой. Уставившись вновь в небо, где звезды по-прежнему пульсировали в черной глубине, Майя забрала из рук подруги бутылку и произнесла тост: «за звезды, умеющие слушать, и за мечты, которые, как ни странно, умеют сбываться». Отпив прямо из горлышка, она протянула бутылку Лилит, и та, скептически склонив голову, лишь подумала: какие к черту звезды умеют слушать, и что именно они услышали? По-моему, всем там наверху глубоко наплевать на мольбы снизу. И все же, когда стекло коснулось ее ладони, в памяти всплыло кладбище, холод камня под пальцами и голос в голове, шепчущий тогда, на прощание: «если вдруг существует другая жизнь, пусть в ней мне снова выпадет шанс быть ее подругой.»       — Действительно… За звезды, умеющие слушать, и за мечты, которые сбываются, — тихо повторила Лилит и отпила из бутылки. Дом принял их обратно, а музыка умолкла, уступив место голосу Майи, которая рассказывала о последних месяцах своей жизни. Лилит же, уверенная в том, что где-то в этом доме непременно затаилась еще одна бутылка, методично перерывала ящики, заглядывала в кухонные шкафы и проверяла подпол, но, увы, кроме слоя пыли и забытой пачки чая, ей ничего не попалось.       — Подожди, подожди, ты собираешься поступить в медицинский, на медсестру? — уточнила Лилит, захлопнув дверцу очередного шкафа, в котором, как и во всех предыдущих, не оказалось ни капли утешительного.       — В школе у меня были, скажем так, не те оценки, которыми принято хвастаться, так что на бесплатную учебу я даже не рассчитываю, — пояснила Майя, почесав висок. — Но я действительно хочу попробовать, поэтому уже прошла курсы первой помощи и теперь, когда есть время, занимаюсь волонтерством в клинике — это считается плюсом при поступлении. Сейчас готовлюсь к вступительному экзамену, он обязателен для всех, и если все сложится удачно, буду подаваться хотя бы на платное. Амбиции у Майи были высокие и, безусловно похвальные в отличие от Лилит, чья единственная цель на данный момент сводилась к походу на второй этаж в надежде найти хоть что-нибудь с содержанием алкоголя. Пока она рылась в шкафах, внизу раздался стук в дверь, и, когда та приоткрылась, на пороге оказался незнакомый молодой парень.       — Привет, — произнес он, смахивая со лба капли пота. — Я Кай. Выражение лица в тот же миг утратило всякую доброжелательность, а рука уже была готова захлопнуть дверь прямо перед его носом.       — Стой-стой-стой, подожди, — поспешно воскликнул он, упершись ладонью в дверное полотно. — Мы вроде бы незнакомы, но, кажется, ты знаешь, кто я, и если это так, то я понимаю. Сейчас меня все ненавидят, хотя… Когда было иначе? — выдохнул он. — Мне действительно нужно поговорить с Лилит. Пожалуйста.       — А ей — нет, — отрезала Майя и уже почти закрыла дверь, как за ее спиной прозвучал голос.       — Что ты тут делаешь?       — Я вообще-то звонил тебе, но ты не брала трубку, — облокотился на дверной косяк он, выглядя так, будто тащил за собой груз весом в несколько жизней. Причиной тому было неудачное слияние, а вдобавок рана, оставленная Бонни в тюремном мире, которую он так и не успел залечить, ведь за ним началась охота. Та самая Бонни вместе с Деймоном искренне верили, что именно он причастен к гибели Лилит и ее ребенка. В результате он был истощен, измотан и метался из города в город, стараясь не попасться никому на глаза.       — Будешь выкапывать себе яму лопатой или воспользуешься руками? — спросила Лилит.  Свет ударил в глаза, напоминая, что месть не выход. Еще какой выход. Майя могла светить сколько угодно, но ее свет больше не имел силы. Раньше — да. Раньше она была и компасом, и ориентиром, и спасательной лодкой, и тем самым смыслом, ради которого сворачивали с темной дороги даже тогда, когда уже стояли на ней обеими ногами. Но теперь все стало иначе. Слишком многое случилось, слишком многое было утрачено, чтобы старые маяки продолжали указывать путь.       — Пожалуйста, выслушай. Мне жаль, что все обернулось так, как обернулось, но ты должна знать — это сделал не я. Это был мой отец. Он замолчал, и пока между ними тянулась тишина, внутри него, как в осажденной цитадели, гремели страх, стыд, тревога и странное оцепенение. Каждая жила, каждый дюйм тела задавал вопросы: откуда эта горечь? Зачем все это делает, если по всем законам ему должно было быть плевать?       — Просто… Предай ей, прошу. Клочок бумаги оказался в ее ладони, пока она, все еще настороженно щурясь, метала взгляды то на парня, то на подругу, что стояла рядом. Взвесив все за и против, а точнее, отдав это на откуп интуиции — Майя все же протянула записку Лилит.       — Э-э, ой, уй-я, — бурчал Кай, обливаясь потом и собственной кровью, пока ковылял к дивану, придерживая рану. — Вот бы сейчас немного вампирской крови… Или хотя бы капельку медицинской помощи, чтобы не отдать Богу душу прямо тут, на ковре.       — Клиника, где работает твоя сестра, на северной стороне, — сухо отозвалась Майя, не отводя взгляда от Лилит, которая читала записку.       — Думаю, я туда не доползу, если кто-нибудь не соизволит подать мне бинт… Или не подбросит на машине, — простонал он. Слова, выведенные на бумаге, вогнали в ступор. Она перечитала их еще раз, и еще, пока внутри не развернулось ощущение, будто пламя охватило родной дом: стекла вылетали из рам, обрушивались балки, а запах копоти забивал грудь изнутри.        — Майя, обработай ему рану       — Что? — удивилась та. — Ему? Он же… Однако никаких пояснений не последовало. Лилит схватила стакан, прокусила запястье и вылила кровь, на ходу бросив: «Это — если начнет подыхать. Он мне еще нужен живым, к сожалению». Затем сообщила, что заберет машину, и вылетела из дома, оставив подругу стоять с выражением лица человека, у которого имелось ровно пятьдесят восемь вопросов и ни одного подходящего момента, чтобы их задать.       — Ку-ку, я истекаю кровью и, кажется, начинаю видеть белый свет, — подал голос Кай, все еще удерживая ладонь на ране.       — Ты не можешь видеть белый свет. В твоем случае только черный.       — Слышал, ты хотела пойти учиться на медсестру… Не пойми неправильно, я не подслушивал, просто вы обе так громко говорили, пока я собирался с мыслями за дверью, — поделился информацией он. — Вообще, к чему это я? Ах да. Ты слышала про клятву Гиппократа? Теперь всерьез стоило задуматься, а точно ли она хочет в медицину, если в списке пациентов окажутся не только бабушки с гипертонией, но и потенциальные убийцы, которых и касаться-то противно? Однако, как бы ни хотелось от этого откреститься, Лилит ясно дала понять, что он нужен живым. Так что, найдя аптечку, перчатки и бутылку антисептика, Майя вздохнула, присела рядом и принялась обрабатывать рану, аккуратно раздвинув ее края.       — Есть, скажем так, одна небольшая проблема.       — И какая именно? — сощурился он. — Не устраивает, как я драпирую диван собственной кровью?       — Проблема в том, что рана у тебя достаточно глубокая, и ее нужно зашивать, а у меня нет иглы. Так что единственный выход — прижечь. Какая чудная новость… Его собирались поджарить. Попытка выпросить кровь с формулировкой «ну это же для меня оставлено» успехом не увенчалась — Майя, приподняв бровь, напомнила, что, согласно завещанию Лилит, кровь предназначалась исключительно на крайний случай, а его состояние квалифицировалось как «ну, живой же пока». Прикрыв глаза, он глубоко вздохнул. Как ни крути, яйца у него вроде бы имелись, а значит, струсить было бы как-то… Не по-мужски.       — Ай! Больно! Больно! Больно! Я горю! — заорал он, извиваясь на диване.       — Успокойся, я тебя даже не прижигала, — фыркнула Майя. — Просто сложила несколько ватных дисков, залила все антисептиком и заклеила пластырем.       — Ах… Просто это? А, ну да, — пробормотал Кай, скосив на нее взгляд. — Мне, между прочим, даже не было больно. Я просто дал тебе шанс почувствовать себя настоящей медсестрой. Ну, опыт, так сказать.       — Угу… Теперь иди в клинику. Пусть тебя там перевяжут как следует, пока я тебя и вправду не поджарила. Он встал, все еще придерживая бок, и, судя по выражению лица, надеялся, что сумеет добраться до клиники на своих двоих и, желательно, не нарваться на Бонни с Деймоном, которые с радостью перенаправили бы его не в приемное отделение, а сразу на кладбище. Подойдя к столику, он незаметно подгреб к себе стакан с кровью Лилит, подмигнул Майе и, прихрамывая, вышел за дверь.

***

      В воздухе витал стойкий запах хлоргексидина. Белые стены имели уже не первый слой краски, а в некоторых местах углы облупились. У стены стоял шкафчик под замком, внутри которого аккуратно по размерам были разложены бинты, марлевые салфетки, антисептики, термометры, а также скальпели, щипцы и прочие инструменты. Посреди всего этого медицинского великолепия кто-то, придерживая бок уже минут пятнадцать, пытался занять себя хоть чем-нибудь, лишь бы не думать о боли.       — Наконец-то, — сказал Кай, сидя на кушетке. — Я надеюсь, у тебя уважительная причина для опозданий.       — Что ты здесь делаешь?       — Во-первых, я немного ранен и один начинающий эксперт в области медицины сказал, что меня неплохо бы подзашить. А во-вторых… Послушай, с самого ритуала меня кое-что не отпускало. Мы провели его неправильно, — выдохнул Кай, а Джо скрестила руки на груди, глядя на него. — Люк не мой близнец, но мы подумали «да ладно, и так сойдет», и все даже получилось, здорово! Я даже стал чуточку добрее, если тебе это интересно. Но я ждал, когда за это придется поплатиться, и вот похоже момент настал. Потому что я…  В горле поднялась резкая волна, настолько мощная, что на мгновение у него потемнело в глазах. Он попытался вымолвить что-то, отдаленно похожее на «ведро», но изо рта вырвалась лишь бессмысленная каша звуков. К счастью, похоже, недаром говорят о ментальной связи между близнецами, ведь Джозетт уловила перемену в его лице и уже через секунду поднесла тазик. В тот же миг изо рта Кая фонтаном хлынула кровь, и он, едва удержавшись на кушетке, инстинктивно обхватил руку сестры, лишь чтобы не упасть, но вместе с этим вытянул из нее магию.        — Прекрати! — сказала Джо, резко отшатнувшись.       — Ого, — удивился тот и вытер тыльной стороной ладони кровь с губ. — Я чувствую себя лучше.       — Разумеется, ты вытянул из меня магию!       — Прости, вышло случайно, но, правда, мне ощутимо лучше, — признал Кай, и в ту же секунду, как в старомодных мультиках, над его головой мысленно вспыхнула лампочка. — Ты должна отдать мне свою магию. Что-что? Ей не послышалось? Он, выходит сперва выкачал магию из ее младшего брата, а теперь метит и на ее собственную? Не слишком ли он, часом, обнаглел? Губу-то, случаем, не пора закатать обратно?       — Это фальшивое слияние явно разваливается, ведь мне нужно было получить твою магию, ведь так? — догадывался он. — Не знаю, засунь ее в плюшевого мишку, в чайник, в консервную банку, куда угодно, и просто отдай мне.       — Я чувствую себя просто прекрасно, — холодно произнесла Джо. — А это значит, что умирать я пока не собираюсь. Так что скажи прямо: что ты задумал? Говори! Поток магии вырвался наружу и, точно следуя заданным координатам, ударил в голову, заставив сжать виски руками. Дыхание сбилось, стало резким и прерывистым, а сердце клокотало так, что казалось еще секунда, и оно попросту не выдержит.       — Ничего я не задумал! — выкрикнул он, выпустив ответную волну магии в сестру и тем самым вырвавшись из-под действия заклинания. — Вообще-то это план, благодаря которому мы все останемся в живых! Извини, что веду себя так эгоистично! Разобраться в происходящем было задачей не из легких, учитывая, что Кай, как никто, умел вживаться в роль. Теоретически он мог сам себя чиркнуть ножом для пущей убедительности, а заранее зажатый во рту капсулой томатный сок с желатином успешно исполнил бы роль драматичной кровавой струи. Но если все же он не играл, а действительно умирал, то ставки были куда выше, ведь смерть главы клана автоматически означала смерть для всех.       — Потому что ты лжец. Самый страшный из всех возможных лжецов, ведь твоя ложь звучит так, будто это самая чистая правда! И для меня, как бы я ни старалась, почти невозможно уловить ту едва заметную грань между искренностью и манипуляцией.       — Ты права, — произнес Паркер, сделав шаг ближе. — Я лжец, и не стану этого отрицать и понимаю, почему ты так обо мне думаешь. Но, знаешь, я стал таким не потому, что однажды проснулся с мыслью «а не стать ли мне чудовищем», а потому что, в отличие от тебя, меня никто никогда не любил и не поддерживал. Меня заклеймили не за поступки, а за сам факт моего существования. И если бы мы с тобой поменялись местами, скажи, ты правда веришь, что осталась бы доброй? — спросил он, слегка склонив голову. — Не буду скрывать, что каждой клеткой тела хочу отмщения, хочу справедливости для себя, но… Не могу. Потому что теперь мне нужно не это. Сейчас я просто хочу жить. Я хочу попытаться измениться и доказать, что достоин быть чем-то большим, чем урод в изгнании. Но если умру я — умрешь и ты. Родители, Лив, тюремные миры и весь наш дурацкий Ковен. Так что, не хочешь мне помочь?       — Я помогу тебе, но у меня есть одно условие.       — Ну конечно, как же без условий, — раздраженно цокнул Кай, скрестив руки на груди.       — Я отдам тебе свою магию, и ты исчезнешь из моей жизни. Навсегда. Без писем, без призраков, без фальшивого раскаяния.       — Ладно, — нехотя согласился он, едва заметно пожав плечами.       — Я еще не закончила, — отрезала Джозетт, не сводя с него взгляда. — Если ты нарушишь это обещание, то знай: я найду тебя, где бы ты ни прятался, и убью собственными руками, даже если ценой этого станет моя собственная жизнь и гибель всего Ковена. Потому что я больше не намерена прожить ни минуты в мире, где рядом со мной — ты. Все вокруг начало терять яркость и контрастность, словно кто-то повернул регулятор реальности в сторону тусклой серости, а вместе с этим накатила знакомая, удушающая пустота. Даже если вывернуть душу наизнанку, даже если попытаться извиниться самым искренним тоном — ничего не изменится. Потому что, если тебе не поверили тогда, когда ты был всего лишь шестилетним ребенком, испуганным, уязвимым, неспособным ни на зло, ни на ложь, если в тот момент не разглядели ничего, кроме угрозы, то кто же поверит теперь, когда за плечами годы тюремного мира и кровь на руках?       — Я понял.       Паркер восседал на крыше одного из зданий Мистик Фоллс, неспешно поедая кекс с голубикой и позволяя вечернему ветру шептать в лицо что-то утешающее, почти ласковое. Город внизу утопал в мягком свете фонарей, а он, глубоко вдохнув, где-то в самой глубине души наивно надеялся, что, заполучив магию станет прежним. Но, увы.       — Вот ты где… О, ну разумеется, все должно было закончиться именно так. Его нашли, и, судя по шагам за спиной, до смерти оставались считанные секунды, а он, между прочим, так и не успел доесть свой кекс с голубикой.       — Я пришел за сделкой, — заявил Деймон. — Мы не тронем тебя, а ты поможешь вытащить мою мать из 1903 года. Я обязан это сделать. По спине прокатилась дрожь. Не от холода и не от страха, а от самого гадкого чувства на свете: сочувствия. Хотелось встряхнуться, вычеркнуть его из головы, а в идеале, вскрыть себе мозг, нащупать участок, отвечающий за эту мерзость, и аккуратно вырезать.       — Тогда взамен я хочу всего лишь одного: увидеться с Бонни. Мне нужно извиниться, потому что чувство вины разъедает меня изнутри хуже любой кислоты, — выдвинул условие он. — Но, надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, кого именно мы собираемся выпустить? Ковен запер ее не просто так, а потому что она была потрошителем. Слова, разумеется, не были восприняты всерьез. Деймон знал, насколько Кай способен разглагольствовать, и прекрасно понимал, что девяносто процентов его словесного поноса не стоят даже беглого внимания.        — Значит, мы договорились? — уточнил Деймон, и Кай кивнул в ответ, хотя инстинкт самосохранения вопил громче пожарной сирены, надрываясь на все лады: беги, пока можешь, разворачивайся и исчезни, тебе это совершенно не нужно!

***

      Слезы стояли в глазах, но она заставила себя запрокинуть голову, чтобы они не пролились и не затуманили зрение. Куда бы ни поворачивала, здание, хоть и заброшенное, все еще дышало теми днями, когда все держалось на своих местах. Казалось, что в полутьме ей мерещатся кушетки, на которых в лихорадке метались пациенты, кашляя и глядя в потолок глазами, полными боли. Один из них и вовсе вдруг оказался прямо перед ней, захрипел, изогнулся от боли и брызнул кровью ей в лицо. Ребекка машинально вытерла кожу ладонями, прежде чем осознала, что это галлюцинации, оставленные после укусов волков. Но как же хотелось все это вычеркнуть, стереть, как неудачную главу, выбросить, не вспоминать, никогда больше не возвращаться, спрятать поглубже, заколотить гвоздями и прикинуться, будто этой части жизни не было вовсе. Вдох. Выдох. Еще, и еще, и еще. Вдруг перед глазами больше не проходили мимо иссохшие от жара тела, не стонали с прокушенными губами те, кого испанка уже взяла за горло, не мелькали силуэты медсестер, скользящих меж кроватей — все исчезло, уступив место одной-единственной фигуре. Радость была такая искренняя, такая мгновенная, что ей на миг действительно захотелось шагнуть вперед и заключить его в объятия, но разум тут же ударил: очнись. Разве ты не помнишь, что сказала Женевьева? Ты за все заплатишь. А значит, брат пришел вовсе не для того, чтобы спасать.       — Ник… Ник, это неправда, — выдавила Ребекка, а ресницы, слипшиеся в мокрые пучки, дрожали вместе с ее голосом.       — Я хочу тебе верить, сестра, но твое лицо говорит об обратном.  Бежать — иного выхода попросту не существовало, и потому, стиснув зубы, она рванула вперед, лавируя между обрушившимися балками, осыпавшимся кирпичом, ржавыми арматурами и хрустящими под подошвами осколками стекла.       — ТЕБЕ НЕ СПРЯТАТЬСЯ ОТ МЕНЯ, РЕБЕККА!!! Ничто не мешало ей нестись дальше: ни собственный крик, ни тяжелое дыхание, ни шаги за спиной. Она металась по лестницам, то вверх, то вниз, снова вверх, пока не осознала, что окончательно запуталась в этом здании. Казалось, больница сомкнулась вокруг нее, превратившись в огромный лабиринт, где каждый поворот вел лишь к тупику. Ребекка прижалась спиной к стене, едва переводя дыхание, и ее начало буквально потряхивать, то ли от укусов, то ли от ужаса перед тем, что может сделать брат.          — Устала бегать? — осведомился Клаус, неторопливо спускаясь по скрипучей лестнице, словно не преследовал, а прогуливался.       — Я знаю, как сильно ты наслаждаешься погоней, — отозвалась она, с трудом переводя дыхание. — Так что, пожалуй, избавлю тебя от удовольствия.       — Десятилетия в гробу — жалкая участь по сравнению с тем, что ожидает тебя, сестра. Поверь, ты еще будешь молить о коле в сердце, — произнес он, медленно разглядывая клинок в руке. — Как описать, что именно делает это оружие? Когда лезвие пройдет сквозь твое сердце, ты не умрешь, напротив, останешься в сознании, парализованная, погруженная в такую агонию, где время теряет всякий смысл. Это как Ад на земле, что как раз тебе подходит, учитывая твое предательство.       — Так бей, — произнесла Ребекка вполголоса, сглатывая собственные слезы. — Если ты действительно этого хочешь. А что ей оставалось? Она ведь выросла рядом с этим человеком, знала его до последней занозы под ногтем, знала, что ни мольбы, ни раскаяние, ни слезы не обернут его шаг вспять. Хоть лоб в кровь разбей — если кара уже назначена, то она придет.       — Почему же ты не просишь у меня пощады? — недоумевал Клаус. — Прощения? Я ждал, что ты падешь на колени, разрыдаешься, станешь бормотать что-нибудь жалобное, пока я раздумываю, не сжалиться ли над тобой.       — Обойдешься. Я знаю, что этим ничего не изменишь.       — Значит, ты сдаешься, как овца, добровольно идущая на заклание? — усмехнулся он, склонив голову. — Скажи, что бы на это сказал отец? Если бы Майкл оказался свидетелем этой сцены, он, вне всяких сомнений, припомнил бы те бесчисленные случаи, когда оборотни сносили их поселение. Когда он учил своих детей стоять до последнего, сжимать в ладонях обломки дерева, как будто это мечи, и не позволять страху даже краешком дыхания коснуться сердца. Он не терпел слабости, не прощал тем, кто склонял голову вместо того, чтобы поднять оружие. Так что, окажись он рядом и услышав от дочери это покорное «делай, что хочешь» — схлопотала бы она не наставление, а суровую отцовскую расплату. Поэтому она бросилась на него не из веры в победу и не из отчаяния, а потому что иначе поступить значило бы предать не только память о суровом отце, выковавшем их характер на наковальне страха и железной воли, но и саму себя. Шансов, конечно, не было никаких, но все же она намеревалась сбить его с ног, прижать, сокрушить последним отчаянным рывком, но он, предугадав ее порыв, шагнул в сторону, сжал запястье и без особого усилия отбросил прочь. К счастью, тело полетело в груду промокших картонных коробок, что сделало приземление сравнительно мягким. Пальцы нащупали нечто тяжелое и металлическое, вполне пригодное, чтобы если и не раскрошить череп, то хотя бы отбить половину дерзости, накопившейся у него за века. Сжав рукоять, она вскочила, и брат тут же ухмыльнулся. Конечно же, она знала, что игры в кошки-мышки только раззадоривают и питают его темную сторону. Он не атаковал, лишь уклонялся, забавляясь происходящим, даже не делая попыток отобрать оружие, которое мог бы вырвать без особого труда, но где-то между этими движениями все же прозевал: металл встретился с костью, челюсть хрустнула, а на губах расцвел ярко-алый отпечаток. Наверное, он должен был зарычать, может, даже ощериться, челюсти сдвинуться в звериный оскал, а лицо исказиться от ярости, как бывало не раз. Но нет. Он просто улыбнулся шире прибоя, шире океана, шире горизонта. Люди были правы: в нем и правда жило чудовище, то самое, которого боялись даже самые близкие. Он вскочил, и прежде чем она успела моргнуть, закружился вокруг нее, двадцать раз сменив угол и траекторию, прежде чем напасть. Она инстинктивно вскрикнула, ожидая, что теперь удар окажется не столь мягким, как раньше, что позвонки с хрустом вылетят из позвоночного столба, а шея сложится под собственным весом, но этого не случилось — удар достался не ей.       — Вот, кого я хотел видеть, — произнес Клаус. — Наказание Ребекки не будет законченным, пока она не увидит, как умираешь ты.  Привыкнуть к гневу брата было делом не одного десятилетия, и за века она выучила простую истину: за предательство, провал или даже лишнее слово всегда следует расплата. Она была к этому готова, и в каком-то извращенном смысле ее даже утешала мысль о том, что, как-никак, она бессмертна, а брат, каким бы яростным ни был, вряд ли решится вонзить в нее кол из белого дуба, но вот Марсель… После всего, что между ними было, после того, как они отдалились, она уже не могла с уверенностью сказать, что даже статус сына способен его защитить. И потому, от парализующего осознания собственной полной беспомощности, она опустилась на колени.       — Ник! Это была моя идея заманить Майкла, если хочешь отомстить мне — мсти мне!       — Какая трогательная верность своему возлюбленному, — процедил Клаус и опустился на корточки перед сестрой. В его руке она увидела тот самый клинок, и в этот момент все стало до ужаса ясным. Сейчас все действительно произойдет. Это лезвие войдет в ее тело, и с этим осознанием захотелось закричать, как-то словесно заслониться, чтобы оттянуть неизбежное, вытянуть секунду за секундой в надежде, что, может быть, вмешается Элайджа, как уже бывало прежде, как и полагалось старшему брату. Но казалось, что на грудь заехал грузовик и остался там стоять, не давая сделать ничего, кроме как с трудом дышать и ждать. — Знаешь, если бы ты предложила мне хотя бы часть того же… Я бы не делал этого. Взмахнув рукой, лунный свет скользнул по лезвию, и прежде чем оно успело опуститься, в помещение ворвался резкий порыв ветра. Ребекка инстинктивно зажмурилась, и в тот же миг воображаемый грузовик расплющивший грудную клетку, съехал с места. Легкие вновь наполнились воздухом, кости срослись, а разум, на секунду отпустив страх, захлопнулся в замешательстве. Открыв глаза, она несколько раз моргнула, пытаясь понять: это галлюцинации от укусов волков или все происходящее действительно реально? Клаус оказался прижат спиной к стене, а у его горла сиял тот самый клинок, который еще миг назад предназначался для сестры. Все переменилось с такой пугающей скоростью, что даже он, привыкший к хаосу, на миг застыл в растерянности.       — Все-таки ты действительно монстр, — процедила Лилит. — Что бы ни случилось, все равно виноваты будут все, кроме тебя. Никто тебя не понимает, все тебя предают, бедный-несчастный, обиженный миром. Жаль только, что твоя семья все еще продолжает тебя прощать и, несомненно, простит и это, хотя давно пора бы понять, что тому, кто не ценит никого, кроме себя, место в одиночестве. Убрав клинок от горла, она спрятала его за пояс джинсов, не сводя взгляда с лица. Она все надеялась, что на его физиономии дрогнет хоть что-то, мелькнет слабый отблеск раскаяния, сожаления или хотя бы мимолетного осознания, напоминания о том, что где-то глубоко еще теплится совесть, но он продолжал стоять перед ней с тем самым выражением, в котором застыл еще до ее появления. Все это заставило ее поджать губы, скулы заходили ходуном, пальцы сомкнулись в кулаки, и прежде чем она успела осознать, что делает, ладонь уже обрушилась на его щеку, оставляя хлесткий след, о чем она тут же пожалела, потому что, по правде говоря, следовало бы целиться кулаком в челюсть — так, чтобы вправить не только остатки его разума, но и восстановить крупицу справедливости по отношению к тем, кого он называл семьей, но без колебаний бросал под копыта собственных демонов. Это, пожалуй, действительно его немного отрезвило и вызвало внутри борьбу двух личностей. Одна шептала: очнись, в ее словах есть горькая правда. Вторая кипела от унижения, свербя в сознании злым шепотом: ты только посмотри, какая-то женщина посмела отвесить пощечину, да еще и при свидетелях. Какое она имела на это право? Она что, была на его месте и пережила то, что произошло в 1919 году? Ноздри его раздулись, взгляд потемнел, и все внутри взывало к возмездию, но лишь память об их общей утрате и о той боли, которую он сам ей причинил, удержало от порыва сломать ей шею на месте.       — Никлаус! — раздался крик Элайджи, когда он влетел в помещение. С каждым шагом он замедлялся, пока не застыл на месте, ошеломленный до немоты, когда увидел ее. Лилит смотрела лишь на него, а Клаус на нее, будто они продолжали вести диалог, хотя ничего не произносили. Ее будто разорвало на части, как пазл, рассыпавшийся от резкого удара по столу. Конечно, она знала, что он способен на жестокость, слышала, как далеко может зайти его ярость даже в отношении собственной семьи, но где-то в глубине души все еще хранилась наивная вера в то, что все это осталось в прошлом. Время, как учили книги, как шептала сама жизнь, должно не только уносить, но и приносить: зрелость, искупление, перемены.  Отойдя от него, она опустилась на корточки и сначала уставилась в потрескавшуюся стену напротив, а затем перевела взгляд на растрепанные белокурые волосы, покрасневшие от слез глаза и бледные руки, испещренные следами укусов. Лилит прокусила запястье и протянула его, рассчитывая, что ее кровь обладает теми же свойствами, что и кровь Клауса. Ребекка, разумеется, не рванулась сразу к крови, лишь медленно подняла глаза на брата, ища у него разрешения. Он смотрел на нее хмуро, с выражением, в котором без слов читалось, что пить, конечно, можно, но последствий никто не отменял.       — Смотри на меня, — произнесла Лилит, и Ребекка, встретившись с ее взглядом, будто уловила в нем обещание, что если последствия и настанут, Лилит примет их на себя. Не колеблясь больше, она склонилась и припала к кисти, ощущая, как с каждой каплей возвращается ясность, а следы укусов исчезают. Пальцы дрожали, пока она шарила по карманам в поисках спрятанной записки, и, наконец, нащупав край бумаги, вытащила ее наружу. Лилит развернула ее и снова прошлась взглядом по тексту: корявый, едва читаемый почерк, разлапистые заглавные буквы, хвостатые знаки препинания… Пришлось напрячь зрение и прищуриться, чтобы разобрать нужную строчку. Губы двигались, повторяя заклинание снова и снова, и хотя все длилось не дольше пары минут, ощущалось это как целая вечность. Перед глазами медленно развернулось тонкое красное полотно, заслоняя собой все, что прежде оставалось скрытым. Лилит вытянула руку, коснулась ткани, провела по ней пальцами и одним резким движением отбросила в сторону. Вдруг произошло нечто сродни волшебству, тому самому, о котором уже не молишь и не ждешь, потому что успел примириться с неизбежным и давно понял, что чудеса случаются с кем угодно, но не с тобой, однако оно все-таки пришло. Птица мелькнула в воздухе, описала круг и опустилась на воображаемую ветку, взмахнув крыльями. Лилит не доверяя ни глазам, ни ощущениям, провела по окружности, но ласточка вспорхнула, повела хвостом, встряхнулась и ткнула клювом, словно предупреждая: «Не тревожьте, я здесь вообще-то живу». Это снова чудо, входящее в жизнь Лилит без стука? Кажется, ей пора начинать привыкать. Сначала была Майя, а теперь…       — Ребекка, — проговорила Лилит, сжав пальцы и сглотнув перед тем, как произнести то, во что до сих пор верила с трудом. — Ты носишь моего ребенка. До сих пор все были уверены, что ребенок погиб, как в этой семье гибли и добрые намерения, и хрупкие мечты, и редкие надежды. Вопросы, по всей логике, должны были сорваться с губ один за другим. Кто-нибудь, возможно, даже обязан был переспросить, что именно она только что сказала, уточнить, не ослышались ли они, не шутка ли это, но вместо слов повисло плотное, звенящее молчание, потому что какие тут могли быть вопросы, когда прямо на глазах плоский живот Ребекки округлился в одну секунду. Первым реальность происходящего принял Клаус. Он шагнул вперед, сглатывая подступившую тошноту, не от шока, не от изумления, а от осознания того, что ослепленный яростью, он едва не убил собственного ребенка. Разумеется, поступок Ребекки нельзя было оправдать, ведь она предала брата, подвергла опасности не только его самого, но и других членов семьи, да и весь город, оказавшийся втянутым в их междоусобицу. И все же, как бы горько это ни было, нельзя было не признать, что и он виновен. Впервые за многие столетия в сознании, изъеденном гордостью и гневом, робко, почти болезненно, родилась мысль, что можно было где-то уступить, что-то отпустить, стать мягче, стать иным. Ведь семья не предает без причины. Она отступает, когда любовь душат страхом, когда заботу подменяют контролем, а вместо прощения из раза в раз предлагают лишь расплату.       — Сестра, мне нет прощения, — выдохнул Клаус, опускаясь на колено, словно этим мог перечеркнуть все содеянное. Он снял куртку и бережно накинул ее на плечи, позабыв, что вампиры не чувствуют холода и жест этот был, по сути, излишен, а затем, не спрашивая, заключил Лилит в объятия. Внутри все протестовало, кричало, толкалось в грудь словами «не трогай меня», но сейчас было не время для обид, не время для упреков, не время вспоминать, что было. Наступил миг, когда смех прорывается сквозь слезы, когда хочется прыгать выше головы, благодарить небо, вселенную и все живое за это чудо.       — Ребенок? — прошептал Элайджа одними губами, будто отделившись от плоти и рассудка, но, несмотря на оцепенение, все же вынуждая себя вдыхать и выдыхать. Брови Ребекки взлетели вверх, глаза расширились, а рука сама собой опустилась на живот, где в тот же миг ощутился легкий толчок, едва уловимый, но отчетливый, будто кто-то внутри лениво потянулся и сообщил: «Привет. Да-да, тебе не показалось. Теперь ты — мой дом. Так что, будь добра, побольше сна, меньше нервов, здоровое питание и, если не трудно, Шопена по утрам».       — Можно объяснить, что здесь происходит? — наконец осмелился спросить Марсель, все еще не понимая, о каком ребенке идет речь и что, к дьяволу, случилось с животом Ребекки. Смех разлетелся по помещению, как фейерверки в новогоднюю ночь, осветив все вокруг внезапным, искристым облегчением. Мир вдруг стал похож на зал, где ожившие золотые статуи застыли в изумлении под куполом звезд, а на потрескавшемся бетонном полу лежал тот самый клочок бумаги. Спектакль вроде бы окончен, занавес опущен, сцена пуста, но каждый, кто хотя бы раз заглядывал за кулисы и видел обнаженные колосники, знает, что финал может обмануть. Иногда, когда кажется, что все завершено, начинается второй акт. Свет меняется, актеры возвращаются на сцену в иных образах, появляются новые декорации, и история продолжается. Именно поэтому Тристан и Изольда никогда не умирали, как не умирали и Ромео с Джульеттой, и Гамлет, и Фауст, и первая бабочка, и последний реквием, как не умер и их ребенок. Все, что казалось концом, может быть началом — стоит лишь поднять занавес.