Глава 29 «Трибрид»
22 сентября 2023 г., 12:14
Жизнь стала редким явлением. Большинство людей не живут, а существуют.
Оскар Уайльд
Новый Орлеан
Спустя месяц
Говорят, Вселенную постичь невозможно, но все в ней подчинено четкой закономерности. День сменяет ночь, ночь переходит в день, солнце встает по расписанию, звезды загораются и гаснут, листья опадают в срок, а человеческая жизнь движется по кругу, как стрелка на циферблате. Все течет, все движется, все живет. Все. Кроме нее. Лилит будто выпала из этой упорядоченной картины мира, застряв где-то на краю, но, чтобы не привлекать лишнего внимания, продолжала имитировать жизнь: улыбалась, когда полагалось, кивала в нужных местах, отвечала заученными фразами, прямо как человек, который давно перестал слушать музыку, но все еще делает вид, что танцует. Лилит наблюдала, как потолок медленно меняет оттенок, переходя от цементно-серого к розоватому, а затем к тепло-молочному. Подушка, потолок, уличный шум, запах постельного белья — все казалось прежним, словно за эти пять месяцев ничего не изменилось. Но изменилось все. В последний раз она лежала здесь еще до тюремного мира, до собственной смерти. И хотя прошло всего лишь пять месяцев, ощущение было таким, будто прежняя жизнь осталась где-то в другом тысячелетии, а может, и вовсе в ином измерении. Встав с кровати, она подошла к окну. Внизу раскинулась та самая плантация, где прежде обитали Майклсоны и где ей самой когда-то довелось существовать в роли ручной собачонки. Формально она приехала сюда лишь за вещами, но с порога оказалась втянута в зыбкое болото воспоминаний. Вот он, Клаус, стоит в саду, тянет ее к себе, прижимает, пока по воздуху кружатся ночные мотыльки, а где-то в стороне цветет слива, разрывая сумерки терпкой сладостью. А вот Лилит превращается в послушную куклу в его руках, пока его ладони скользят по ее спине… Нет ничего мучительнее, чем мысленно возвращаться к тому, у чего нет будущего. Бывали дни, когда она убеждала себя, что ребенок станет не только шансом возродить их отношения, но и поводом для того, чтобы он, наконец, начал меняться. Однако кого она пыталась обмануть? Прошлое для него никогда не было грузом, оно служило витриной, тщательно отполированной коллекцией травм, из которой он черпал оправдание своей жестокости. Каждая рана — это уважительная причина быть чудовищем, а боль, однажды пережитая, автоматически давала право раздавать ее другим. Конечно, Лилит всегда говорила, что полюбила его таким, каким он был, и в этом не было лжи. Просто любовь, как известно, не ослепляет, а смягчает, сглаживает острые края, затушевывает предупреждающие знаки, придает опасному очарование, и то, что следовало разглядеть сразу, она увидела только недавно. Увидела то, насколько наивно было верить, что она особенная, единственная, кого он не ранит. С чего вдруг? Она ведь знала, что он на протяжении тысячелетия причинял боль тем, кого любил, собственной семье. Так почему же она, всего лишь женщина, надеялась, что ее эта участь обойдет стороной? Его книга давно написана, и сколько бы ее ни листай, конец все равно будет тем же. Клаус никогда не изменится. Внимание давно рассеялось, развеялось по ветру и разбилось о край утренних грез, но стоило ей поднять глаза, как взгляд наткнулся на автомобиль, остановившийся напротив особняка. Из него вышли Элайджа и Хейли, и Лилит раздраженно цокнула языком, прежде чем наложить на себя скрывающееся заклинание. — Необходимо собрать все вещи Лилит, а также прочее, что еще осталось в доме, — произнес Элайджа. — Начни пожалуйста, с той книжной полки. — Да, хорошо, — откликнулась Хейли и аккуратно принялась складывать книги в картонную коробку, которую предусмотрительно подписала заранее. Какая же прелесть… Распоряжение, вполне очевидно, исходило от Клауса, который собрался забрать ее вещи, те самые, которые, как несложно догадаться, называются ее вовсе не по случайности, а потому что действительно принадлежат ей, а не ему. И для чего, хотелось бы знать, если она больше не живет с ним, не живет с его семьей, не живет в том доме? Что еще он собирается придумать? Мало того, что он постоянно где-то рядом и не упускает случая завести с ней разговор, даже когда она прямым текстом говорит, что не хочет его ни видеть, ни слышать, так ей еще и начинало казаться, что он нарочно играет на ее интересах. В такие моменты он вдруг вспоминал про ведьм, врагов, угрозы, которые могут коснуться Ребекки, и говорил: нельзя оставлять это безнаказанным, помоги мне, давай устроим свой собственный вариант мистера и миссис Смит и разберемся с каждым по порядку. Лилит, конечно, велась на это, потому что теперь любой, кто хотя бы посмотрел на Ребекку не так, автоматически попадал под прицел. — Слушай… — тихо проговорила Хейли, держа в руках книгу. — Полагаю, было глупо надеяться, что возвращение Лилит как-то разрядит обстановку. — Глупо, наивно, но твой оптимизм радует, — отозвался Элайджа, протягивая ей стакан с виски. То, как его пальцы причудливо поглаживали холодное и влажное стекло, завораживало и вгоняло в гипнотическое состояние. Хейли вновь оказалась на развилке дороги. Один путь вел к некому Джексону — тому самому, о котором она до недавнего времени знала едва ли больше, чем имя. За это время она успела не только открыть для себя собственное прошлое и по-настоящему стать частью стаи, но и узнала, что еще в детстве между ней и им была заключена помолвка — старая волчья традиция, как союз двух сильных родов. Что сказать-то об этом парне? Он и правда был хорош собой, относился к ней с уважением, теплотой, не лез с расспросами, не навязывался, но при этом постоянно давал понять, что рядом, если понадобится. Проявлял заботу, терпение и удивительное спокойствие, особенно учитывая, что все эти годы он оставался верен заключенному когда-то союзу, не создал другой семьи, хоть и мог бы, а теперь, когда она вернулась и вовсе не спешила принимать эти узы, он и это принял. А вот второй путь вел туда, где, собственно, и были чувства. Там был флирт, были взгляды, были прикосновения, были моменты, когда дыхание замирало. Однако дальше этого ничего не развивалось, и, возможно, не разовьется никогда. Хейли знала, почему все именно так. История бывшей возлюбленной Элайджи, пострадавшей от рук собственного брата, была уже известна всем. Но теперь в их жизни была Лилит, а значит, хотя бы теоретически, Клаус, получив свое, должен был оставить право на счастье и другим. — Мать его ребенка живет в лесу уже месяц, — произнес он, задумчиво разглядывая отблески на дне бокала. — Но ее ведь никто не выгонял из дома. Она сама приняла решение жить отдельно, разве не так? — спокойно заметила Хейли, и Элайджа кивнул в ответ, не найдя причин возражать. — Хотя, если говорить откровенно, сама мысль о том, что женщина, вынашивающая твоего ребенка, находится где-то в отдалении, без надзора, без защиты, не вызывает у меня чувства правильности. Скажите-ка, им там вдвоем настолько скучно живется, что они решили пообсуждать Лилит? Нет, ну, правда, кто же откажется покопаться в чужих решениях, покритиковать пару ошибок, посплетничать, когда в бокале уже вторая порция, а коробки еще не собраны. Только вот интересно, как именно пришли к гениальному выводу, что Ребекка где-то там, вне зоны досягаемости и без всякой защиты? Лилит, между прочим, чувствует ее каждой клеткой, всей своей трибридской задницей, и если хоть что-то пойдет не так, она это уловит раньше и доберется быстрее, чем они успеют поставить свои бокалы на стол. — Согласно словам моей сестры, Лилит навещает ее чаще, чем это делаю я или мой брат, — произнес Элайджа. — Но я ее ни разу не видела. — Не стоит забывать, — мягко произнес он, принимая из ее рук книгу. — Что она происходит из Клана Близнецов, представители которого обладают способностью скрываться от глаз посторонних. Возможно, она и сейчас находится где-то поблизости и подслушивает нашу беседу, а потому, если позволишь, я бы предпочел на этом завершить обсуждение ее персоны. На такое, так скажем, предположение Лилит лишь фыркнула. Ну да, конечно, делать ей больше совершенно нечего, как подслушивать двух взрослых людей, которые обсуждают ее… Она, между прочим, все еще находилась здесь исключительно для того, чтобы проследить, в какие именно коробки сложат ее вещи, чтобы потом спокойно их забрать. И если уж на то пошло, находиться рядом с этой парочкой было, мягко говоря, утомительно. Они напоминали страстную кориду. Тогда как ее собственные отношения походили на монотонную игру в гольф: скучающая лунка и надменный индюк, который без особого энтузиазма раз за разом пытается загнать в нее свой мяч. — Портрет Дориана Грея, — произнес он, проводя пальцем по корешку книги. — Один из тех романов, о которых все знают, но мало кто действительно читал. Книга, как и ее автор, пережила собственный суд. Ты знала, что надгробие Оскара Уайльда на Пер-Лашезе когда-то было покрыто отпечатками губ? Сотни, тысячи поцелуев. Люди приезжали со всего мира, чтобы выразить признательность. При жизни его осудили за гомосексуальность, приговорили к каторжным работам, и он умер в изгнании, в бедности и общественном презрении, но позже стал символом честности и свободы быть собой. Со временем жир от помады начал разрушать известняк, и памятник пришлось оградить, но поцелуи не исчезли — они просто переместились на стекло. — Раньше за любовь к не тому человеку можно было угодить в тюрьму, за стих предстать перед судом, за критику власти или церкви — быть изгнанным из страны. А теперь все это воспринимается как часть нормы, — задумчиво произнесла Хейли, уставившись на высокий стеллаж, упиравшийся в потолок, полки которого, по большей части, были заставлены книгами. — У тебя, кстати, определенно есть проблемы. Ты в курсе? На расхламление всех этих стеллажей уйдут часы, если не дни. Пожалуй, с этим мнением согласился бы и его младший брат. Он понимал такую любовь к литературе, все-таки дело уважаемое, спору нет, но даже у любви должен быть предел, особенно когда она начинает вытеснять мебель. Элайджа лишь усмехнулся, подошел ближе и, заметив в ее руках том с пестрыми стикерами, бережно забрал его. — Помню, однажды случилась… Весьма неловкая ситуация, — проговорил он, раскрыв том и чуть покачав головой. — Лилит, как и я, питает слабость к литературе, и, разумеется, я никогда не возражал против того, чтобы она брала книги из моей коллекции. В конце концов, книги для того и существуют, чтобы их читали. Но как-то раз я наткнулся на один том с десятками стикеров на каждом втором развороте. Я, признаться, отреагировал довольно резко. Назвал это варварством, сказал, что бумага страдает, структура страницы нарушается, а к тексту следует относиться с уважением. А позже, тем же вечером, вернувшись в свою комнату, я обнаружил на столе точно такой же том, то же издание, та же обложка, только без единого стикера. Тогда я понял: книга, которую я столь яростно осудил, вовсе не принадлежала моей коллекции. Это был ее экземпляр. Угу. А чего это он так ловко опустил тот факт, что тогда не просто отчитал ее, а устроил полноценную лекцию по структуре книг? В тот момент она чувствовала себя не иначе как восьмилетняя девочка, решившая использовать фамильный фолиант в качестве школьного блокнота. Тогда она едва успела выдохнуть, не то что возразить: «вообще-то это моя книга, и я с ней делаю то, что хочу». — С мечом в руке о мире говорить… — вспомнились слова Хейли, как раз в тот момент, когда рука уже тянулась к книге, лежавшей прямо перед глазами. — Это из… — «Ромео и Джульетта», Шекспир, — перебила она и с едва заметной улыбкой провела пальцем по обложке. Шекспир, надо признать, был хорош не только в драме, но и знал, как следует обращаться с предателями. Любимая фраза Лилит на этот счет звучала просто: «Довольно слез, подумаем о мести». — Знаешь, я раньше никогда не задумывалась над этой фразой, — произнесла Хейли, перебирая корешки книг. — Люди, как и чувства, бывают разными. В шестнадцать меня вдохновляли эти слова, в семнадцать строки Моэма, а в восемнадцать… Ноздри вдруг напряглись, вытянулись вперед, а затем расширились, пытаясь захватить больше воздуха. Элайджа, уловив не только наступившую тишину, но и это движение, сосредоточился и повторил его. Запах проник в носовую полость, ударил по верхней части перегородки, зацепился за слизистую и оставил после себя тягучий, металлический след. Запах был слишком очевидным — это была кровь. Брови моментально сдвинулись к центру, а на лбу проступили глубокие складки. Они пошли следом за запахом и остановились у антикварного шкафа. Когда дверь отворилась, оттуда выпало тело женщины, на шее которой виднелись отчетливые следы укуса. — Это ведьма из французского квартала, — отметила Хейли, едва бросив взгляд. — Торговала травами у Эспланад, а в последнее время часто крутилась рядом с Женевьевой. Упс. Как-то уж слишком неудачно получилось. Лилит, впрочем, и сама прекрасно понимала, что оставлять труп в шкафу — решение так себе. Надо было не лениться и закопать. Но все еще оставалась вероятность, что ситуация обойдет ее стороной. В подобных ситуациях подозрения обычно падают на другого члена семьи, того самого, который в пылу эмоций легко забывает, кого, где и зачем убил, и вполне может пожать плечами и сказать: ну, может, это был я. Подозрения Элайджи, конечно, сперва потянулись в привычную сторону, но, видимо, Клаус каким-то образом сумел выкрутиться, и тогда пришлось, что называется, призадуматься. Первый звоночек прозвенел, когда по городу начала разгуливать парочка, методично сокращающая численность ведьм. Второй звоночек был тише, но куда тревожнее: новоиспеченный вампир, которого никто не учил, не направлял и не контролировал, почему-то не испытывал ни жажды, ни срывов, ни приступов ярости и вел себя так, как будто обращение далось ему легче, чем чашка утреннего кофе. Поэтому на следующий день Элайджа стоял на поляне у самой кромки леса, где приютилась деревянная избушка у реки, и с печалью обнаружил еще восемь трупов. — Решил меня проведать? — произнесла Лилит, выходя из дома, но уже в следующую секунду ее глаза расширились до анатомически невозможного, когда взгляд наткнулся на россыпь тел у крыльца. — Это не мое. Мне это подкинули. Попытка сымитировать удивление оказалась слишком слабой, так что теперь все, по всей видимости, катилось к худшему из возможных сценариев — бесконечно занудному, насквозь пропитанному нравоучениями разговору со старшим братом семьи Майклсонов. — Зря я поверил в то, что ты справляешься, — произнес Элайджа, взгляд его скользнул от одного мертвого лица к другому. — Да брось, ты драматизируешь, — отозвалась Лилит, откидывая волосы с лица. — Я теперь трибрид, если ты вдруг подзабыл. В одном флаконе нрав оборотня, жажда вампира и тяга к магии от сифона. Если бы ты хоть день пожил с этим веселым трио, то понял бы, что я справляюсь весьма достойно и вполне заслуживаю медаль. А по поводу этих… — кивнула она в сторону тел. — Я всего лишь повела себя не хуже, чем обычно ведет себя твой брат. — Я хотел бы, чтобы ты равнялась на кого-то получше, чем Никлаус, — заявил он. — У нашей семьи за тысячу лет и без того впечатляющий перечень врагов, и ты, к великому сожалению, расширяешь его ведьмами — теми, кто, как тебе должно быть известно, имеют привычку возвращаться, чтобы мстить. — Они угрожали Ребекке, — отрезала она. — Если тебя это интересует. — Интересует, — ответил он, поправив запонку на рукаве. — Только вот, насколько мне удалось выяснить, ни одна из них даже не помышляла о том, чтобы причинить ей вред. — Ну… Значит, встали на пути или лицом не вышли. Честно сказать, я уже не помню. Ее лицо оставалось ровным, как озерная гладь — внешне спокойно, но внутри, несомненно, таились неведомые монстры. Ему до зуда в костяшках хотелось вытащить одну из этих тварей наружу и встряхнуть как следует, чтобы мозги вернулись в череп. — Наша семья прожила слишком долго, и за тысячу лет боли, предательств и утрат мы не раз теряли человеческий облик, но у нас хотя бы есть на это оправдание, а у тебя его нет. Ты была человеком буквально месяц назад и все еще помнишь, что такое совесть, — произнес он, стиснув челюсть, но почти сразу повел плечами, возвращая себе прежнюю сдержанность. — Я ожидал от тебя большего. Ты выстояла, когда все рухнуло, потеряла ребенка и обрела его вновь. Тебе дали жизнь, дали будущее, но вместо этого ты сеешь хаос, отталкиваешь тех, кто рядом, цепляешься за гордость, когда давно пора было простить. — Ах, вот оно что, теперь ясно, к чему ты все это вел. Ты хочешь создать из меня вторую версию себя. Ту, которая вечно прощает, закрывает глаза на то, на что ни в коем случае нельзя закрывать, терпит, улыбается, глотает обиды и унижения ради великого семейного очага. Не выйдет. Майклсоны не моя семья. Так что давай заканчивай эту лекцию и уходи домой. — Ты сказала «домой», — подметил Элайджа. — Что? — Ты велела мне идти домой, а значит, где бы ты ни находилась, считаешь именно то место домом. — Это всего лишь оговорка, — пожала плечами Лилит. — С каких пор место, в котором я никогда не жила, считается моим домом? — В этой оговорке больше смысла, чем во всем, что ты сейчас говоришь и делаешь, — сказал Элайджа. — Если ты назвала тот дом домом, значит, ты понимаешь, что дом — это не место, а люди. Где мы, там и твой дом. — Ну-ну, — усмехнулась она. — Предлагаю тебе уходить, пока здесь не стало чересчур по-семейному. Один из ваших кинжалов, если вдруг интересно, я нашла и забрала себе. Угроза прозвучала предельно ясно, и в ней было все, что нужно, чтобы зажглись сигнальные огни, загорелись тревожные факелы и загудели колокола на башнях. Он ясно осознал, что здесь уже не в силах что-либо сделать, поэтому ушел. Ночь легла плотно, как плесень на коре, пока на столе горела свеча, тихо колеблясь в такт дыханию леса за окном. Лилит не знала, что с ней происходит, но отчетливо ощущала внутри себя сбой, баг, поломку, ошибку в системе, которую никто не собирался исправлять. Вампиризм, вместо того чтобы влиться в общий поток, как это происходило у других, вступил в затяжной конфликт с двумя другими началами — звериной яростью оборотня и хищной, ненасытной природой сифона. Тело реагировало с опозданием, слух и нюх барахлили, а эмоции, которые должны были вспыхивать факелом, словно кто-то погасил изнутри. От деревьев, что росли неподалеку, донесся шум, на миг заглушивший все вокруг, и Лилит настороженно посмотрела в ту сторону, откуда он исходил. Хвост поджался, уши навострились, а зрачки расширились. Да, где-то внутри звучал высокомерный голос: ты трибрид, детка, в этом лесу бояться должны только тебя. Но после всего случившегося пора бы признать очевидное, что опасность могла вынырнуть в любой момент, сомкнуть круг и снова затолкать ее в тюремный мир. Ближайшие кусты зашевелились, и неясно было, что встревожило сильнее. Сам шум или то, что вылезло из зеленой гущи? Крупный седой волк уставился на нее своими янтарными глазами, а потом неторопливо подошел и посадил свой пушистый зад прямо перед дверью. С этого момента он не сдвинулся ни на дюйм, а она не спускала глаз ни с него, ни с кустов, всю ночь ожидая, что вот-вот откуда-нибудь вылезет остальная его стая и набросится на нее.***
Два дня подряд заливая в себя янтарную жидкость, он наконец-то приблизился к нужному состоянию. Пьяным себя назвать было еще рано, но в голове уже расправилась эта приятная тупость, когда внутри становится легко, мысли скользят по черепной коробке и можно нести чушь, делать что угодно, при этом абсолютно искренне считать, что потом достаточно сказать: ну извините, я же пил. К этому состоянию как-то особенно гармонично подошли местные официантки бара. Особенно старалась одна пышущая здоровьем, энергичная брюнетка, взявшая на себя миссию облегчить его внутреннюю катастрофу. Возможно, завтра он и пожалел бы о паре реплик, жестов или прикосновений, но завтра он, похоже, не собирался бросать пить, а значит, никаких приступов совести не ожидалось, если, конечно, у него вообще когда-либо водилось нечто подобное. Брюнетка подливала хороший виски, отпускала глупые, но теплые шутки, прикасалась к нему так, будто он ей действительно был нужен, и лучшее в ней заключалось в том, что она ничем не напоминала Лилит: ни внешностью, ни голосом, ни запахом. Это устраивало его ровно до того момента, пока он не заметил на ее носу россыпь веснушек, подозрительно похожих на те, что были у его возлюбленной. После этого срочно потребовалось повысить градус, и когда кровь забурлила, голова закружилась, а разум пошел вразнос, брюнетка как-то сама оказалась у него на коленях, а он, расхохотавшись как идиот, обхватил ее за талию. Ну и ладно. Разве можно было ожидать чего-то иного от мужчины, который не раз извинялся, бегал, ухаживал, тянул руку, был готов уехать из Нового Орлеана, если это хоть как-то доказало бы серьезность его намерений? Все его действия пошли коту под хвост, как и его гордость, и если на то пошло, то к черту пусть идет и сама Лилит, по крайней мере сегодня, по крайней мере пока он пьян. Хотя все это было далеко не единственной причиной, по которой он продолжал заливать в себя алкоголь. Существовало нечто куда более пугающее. Кошмары приходили все чаще, обволакивая сон липкой паникой, а из сейфа каким-то образом исчез кол из белого дуба. — Ну конечно же. Я так и думал, что найду тебя именно здесь, — раздался надменный рык. Клаус нахмурился, пытаясь сосредоточиться. Голос был незнаком, но к нему прилагалась пара ног в темных кожаных сапогах. Взгляд скользнул выше, по потертым джинсам, по клетчатой рубашке с застегнутыми до горла пуговицами, к длинной шее с выдающимся кадыком, возле которого пульсировала толстая жилка. Пришлось признать, что он был пьянее, чем считал, раз путь от сапог до лба занял у него столько усилий. — Весьма правдоподобное утверждение, — старательно выговаривая слова, отозвался он. — Вы явились в бар, чтобы насладиться моим обществом? Ответную улыбку оборотня следовало бы вбить ему в пасть, но руки были заняты талией официантки, а в голове царила приятная, но мешающая концентрации путаница. Он подозревал, что лучше бы ему сейчас не ввязываться в драку, потому что в противном случае его шансы на победу будут весьма невелики. — В лесу произошла серия нападений на оборотней, — сказал мужчина по имени Оливер. — Мы знали, что кто-нибудь из вас, кровососов, рано или поздно переступит черту. Это было делом времени. Теперь, я собираюсь лично проследить за тем, чтобы именно ты заплатил за это сполна. Ишь ты, похоже, драка все-таки назревает. Клаус явно не рассчитывал на то, что ему придется очистить город от оборотней, особенно после столь торжественно подписанного мирного соглашения между четырьмя кланами: ведьмами, вампирами, оборотнями и мирными жителями. Именно этот союз разрушил проклятие, и теперь оборотни, как и прежде, обращались лишь в полнолуние. Так что складывалась весьма интересная расстановка, если учитывать, что у Марселя уже была своя верная армия, а Никлаус явно не собирался отступать, когда у него под рукой была целая стая, которых оставалось лишь грамотно переманить, пообещав им кольца Луны. Не какую-нибудь безделушку, а артефакт, способный не только избавить от обращений, но и ощутимо приумножить силу владельца. Вещь, скажем прямо, полезная и соблазнительная. Правда, оставалась одна мелочь — эти кольца еще предстояло создать. — Сходи-ка пересчитай все бутылки в баре, — посоветовал Клаус, и та кивнув, слезла с его колен. — Напомни мне, кто именно пообещал вам кольца Луны? Насколько я помню — это был я. Так что скажи мне, если я действительно намерен собрать армию, зачем, по-твоему, мне убивать тех, кого я собираюсь завербовать? — Так значит это дело рук Марселя… Шестеренки в затуманенной алкоголем голове медленно пришли в движение. Теоретически Марсель действительно мог быть замешан. Он, конечно, добровольно согласился стереть себе память о ребенке, и такой жест мог бы показаться благородным, если рассматривать его сквозь розовые очки и забыть о предательстве. Но об этом никто не забыл, поэтому он был изгнан за пределы французского квартала и вполне мог быть недоволен не только этим, но и тем, что больше не стоял на вершине власти. Все это выглядело возможным, однако в этой версии все же оставалась одна нестыковка. — Марсель потерял большую часть своих людей и, насколько мне известно, сейчас занят тем, что пытается наскрести себе новую армию, — поведал Клаус. — Так что расскажи-ка лучше, что именно произошло в лесу? — добавил он, медленно поднимаясь на ноги и отмечая, что, несмотря на выпитое, стоять он все еще мог. — Взрывчатка попала в наш лагерь. — Так, может, в вашей стае завелся предатель? — усмехнулся Никлаус и заметил, как Оливер заметно напрягся. Неудивительно. К первородным доверия никогда не было, к Марселю тем более, а дальше в списке оставался лишь один вариант, и, прямо скажем, вариант был паршивый. — Или дело рук… Как всегда ведьм, — предположил он, и тот сглотнул. — В любом случае уверяю, я к этому не причастен, но, раз уж на то пошло, помогу вам найти виновника. Только чуть позже… Когда, скажем так, вернусь в форму, — добавил он и в тот самый момент ощутил легкую вибрацию в кармане джинсов. — В общем… Не делай поспешных выводов, друг мой. Вытащив телефон и скользнув взглядом по экрану, он заметил новое сообщение. Какие к черту кошмары? Какая пропажа кола? Забудьте обо всем. Есть вещи пострашнее. Его сестра. Персональный апокалипсис в платье и головная боль вселенского масштаба. — Дамы, — церемонно произнес он, обращаясь к официанткам, сбившимся у стены. — Прошу простить за неудобства, доставленные этой нелепой сценой, а этот джентльмен, как вы видите, уже уходит. Тот сжал челюсти, очевидно не зная, что ему теперь делать. Клауса это заботило мало, у него хватало собственных проблем. Да и для того, чтобы разбираться с городскими катастрофами, у него был Элайджа. Пусть утихомирит, выяснит, кто кого убивает, и почему улицы снова наполняются дурными предчувствиями. Пружинистой походкой он покинул бар, направился в сторону круглосуточного магазина, а после вернулся в дом. По пути умудрился врезаться плечом в дверной косяк и мысленно проклял бесконечный лестничный пролет, ведущий к комнате сестры. Достав из кармана небольшой кулон, созданный Лилит, он поднес его к пустой стене, за которой скрывалась невидимая дверь, но под воздействием магии та сразу обрела очертания, впуская его внутрь. — На твои слова или действия мой «оптимизм» не распространяется, — злобно огрызнулась Ребекка. — Век за веком ты остаешься ходячим бедствием. Я отчаялась дожидаться, что ты когда-нибудь остановишься и подумаешь, прежде чем разрушить все вокруг, но наверняка даже ты мог бы заметить, как предсказуемо твое нынешнее поведение. — Довольно! — теряя самообладание, закричал он. — Я думал, что из всех живущих в мире именно ты, должна помнить, что мое терпение имеет границы. — Ты жаждешь неприятностей, а потом смотришь, как мы с братом подчищаем за тобой, вместо того чтобы с самого начала поступить правильно. — Ребекка… Прекрати истерику. — Ты назвал меня истеричкой? — вздернула брови она. — Нет, не назвал. Я лишь сказал, что ты начинаешь истерить. — Знаешь что, Ник… Я сегодня просила тебя всего лишь об одной-единственной вещи, — ткнула пальцем ему в грудь она, отчего тот закатил глаза. — Принести двенадцать апельсинов. Двенадцать! А ты притащил три! — Господи, если бы я знал, что из-за этого разразится целая драма, я бы принес не три, а двадцать четыре. Хоть сотню. С ветками, листьями и проклятым деревом впридачу! — Ты ведь знал, что я голодна! — парировала она. — Видишь ли, мы становимся наивными, когда дело доходит до семейных отношений, взять хотя бы нашу бесконечную веру в тебя! Ладно, поясним для протокола. Еще три недели назад Ребекка пребывала в том состоянии, когда беременность окрыляет. В глазах — мечтательность, а в браузере — бесконечные вкладки с миниатюрными бодиками, пледами пастельных оттенков и крошечными пинетками, вызывающий слезливый восторг. Однако последнюю неделю гормоны сменили курс и превратили ее в ядерный реактор на грани распада. Любое слово могло обидеть, любое движение довести до белого каления. Настроение прыгало вверх-вниз, а аппетит был как у слона — ела все, что попадалось под руку, и злилась, если порция казалась недостаточно большой. Она раздражалась на всех: на брата, на окружающих, на собственное отражение и даже на шторы, которые, к слову, сама выбрала месяц назад, но теперь они выводили ее из себя настолько, что она всерьез подумывала сжечь их, не снимая с карниза. — Хорошо. Сейчас пойду, достану тебе дюжину апельсинов, заодно закажу доставку деревьев, посадим их прямо в холле и развесим гирлянды из цедры, чтобы весь дом благоухал. Этого достаточно? — Не нужно мне все это, — сказала она. — Я уже все поняла. Если бы я хоть немного имела для тебя значение, ты бы просто принес то, о чем я просила… И кто бы ты там ни был, прекрати использовать мой желудок как батут! Может, поговоришь с ним? Или с ней? — С кем? — С тем, кто устроил внутри меня танцпол, — пояснила она, раздраженно передвинув подушку под спиной. — У меня складывается стойкое ощущение, что я ему категорически не нравлюсь, потому что стоит мне открыть рот, и он тут же начинает отплясывать, а стоит заговорить Лилит, и он сразу успокаивается. Может и у тебя получится? Он не прикасался к ее животу ни разу, и дело было вовсе не в отсутствии желания, напротив, оно тлело в нем постоянно, как сигарета, забытая в пепельнице. Однако всякий раз, когда он даже мысленно приближался к этому действию, перед глазами всплывало искаженное страхом лицо сестры с испариной на лбу, побелевшими губами и следами укусов на коже. Он ясно осознавал, что после всего случившегося он не имел права прикоснуться, пусть даже ребенок и был его. И все же теперь, когда его попросили, он без колебаний потянул руку вперед, и, как только подушечки пальцев легли на ткань, почти сразу ощутил легкий толчок. Казалось, их разделяло тонкое стекло, сквозь которое два существа, связанные одной кровью, тянулись друг к другу. Его окутало туманом спокойствия, ведь там, внутри, находился не просто ребенок, а надежда на то, что у этой семьи все еще может быть светлое будущее. — Вот видишь, успокаивается, — прошептала она, ощущая, как внутри постепенно затихают движения. Глянув на брата, улыбки на его лице она не увидела, и все же, зная его столько лет, безошибочно уловила выражение, которое всегда выдавало: смягчение черт, блеск в глазах и едва заметное движение уголков губ. Но вместе с этим затянувшееся молчание, которое явно было не просто так. — Она проводит с ним больше времени, чем со мной, — внезапно признался Клаус. — И если он рядом, она перестает меня замечать. Думаю, между ними определенно что-то есть. — Для тебя ведь никогда не было проблемой устранять конкурентов? — усмехнулась Ребекка, быстро сообразив, что речь, вероятно, шла о каком-то новом ухажере Лилит. — Пусть покоится с миром. — В том-то и дело. Я не могу убить его. — Почему не можешь? — прищурилась она. — Ты ведь обычно не задумываешься даже на секунду. — Потому что это Элайджа. Нет, все-таки ее брат попросту издевался над ней. Сначала были апельсины, а теперь и мнимый роман между Лилит и Элайджей. Видимо, два дня плотного общения с бутылкой успели разъесть в его мозгу какие-то особенно важные участки, отвечающие за логику и здравый смысл. Забавно бы было, да только скорее печально, потому что даже самый крепкий алкоголь, судя по всему, оказался бессилен против паранойи. Каким образом он вообще пришел к подобному выводу, если Лилит отталкивала и одного брата, и другого? Хотя, справедливости ради, исключения все же были, ведь с Элайджей она хотя бы разговаривала, тогда как Клаусу в лучшие дни доставались короткие ответы по делу, в худшие тотальный игнор, а иногда и экспедиция на все стороны света, включая те, что до сих пор не попали ни на одну карту. — Что-то в этом есть знакомое, — произнесла Ребекка, задумчиво прищурившись. — Ах да, точно. Это почти в точности повторяет ту ситуацию с Марселем. Тогда ты тоже приревновал его к Элайдже, заперся с бутылкой и, чтобы не впадать в уныние в одиночку, поднял из гроба Кола. — Не сравнивай, — хмуро бросил он. — Тогда всe было иначе, а сейчас ситуация предельно ясна. Я несколько дней следил за ней, чтобы понять, где она живет, а когда наконец выяснил, то поделился этим с Элайджей. На что он сообщил мне, что давно в курсе, потому что Лилит сама все ему рассказала. И это, между прочим, еще не все. Как, по-твоему, я должен трактовать его руку на ее плече и то, как он каждый раз провожает ее взглядом, едва она выходит из комнаты? Не говори мне, что это просто забота. Я слишком хорошо знаю брата, чтобы не отличить заботу от любовного интереса. — Нет, это определенно та же ситуация. Ты, кажется, позабыл, что Элайджа вообще-то влюблен в Хейли? — напомнила она. — Послушай, Ник, если бы она и решила снова ввязаться в роман, то уж точно не стала бы выбирать кого-то из нашей семьи, когда вокруг пруд пруди мужчин попроще. Тем более Элайджа ей ничего не сделал, а вот ты, к несчастью, сделал более чем достаточно. Вот она с ним и говорит, как раньше, а тебе достается именно то, что ты заслужил. Так что хватит цепляться за каждую мелочь, чтобы после им предъявить и снова выставить себя не обидчиком, а обиженным, которому рано или поздно сами придут с извинениями. — Сестра, — вздохнул он, покачав головой. — Ты совсем меня не понимаешь. Вот увидишь их вместе — тогда и все поймешь, — заявил он. В этом скрывалась не только ревность, но и тревога, что они могли договориться между собой, дождаться рождения ребенка, забрать его и исчезнуть где-нибудь на другом континенте. — А теперь ложись спать. — Иди к черту, — усмехнулась Ребекка. — Я над этим работаю. Выйдя из комнаты, он занялся единственным делом, которое обычно приносило облегчение. Рисование всегда упорядочивало мысли и отвлекало, позволяло хотя бы на время забыть о том, что происходило за пределами холста, но в этот раз композиция упрямо распадалась, рука дрогнула, линия пошла криво, а клякса расползшаяся в центре, окончательно дала понять, что привычного облегчения не будет. Отложив кисть, он снова потянулся к бутылке. Мысли кружились, перед глазами всплывали кошмары, и с каждой минутой в груди становилось теснее. Он распахнул все окна, впуская в комнату тяжелый гул Бурбон-стрит, запах приближающейся грозы и приторный аромат алкоголя, который во французском квартале всегда тек рекой. — Никлаус! — Тише, брат, — отозвался он, глядя на ночной город за окном. — Наша сестра спит. — Боюсь, ситуация незаметно для нас вышла из берегов, — прошептал он, закрыв за собой дверь. — Если ты еще не в курсе, то сообщаю: Лилит утратила всякий контроль над собой, упрямо отвергает любую попытку вмешательства, никого не слушает и убивает без разбора, не имея на то никакой причины. — Возможно, у тебя слишком высокие требования, — хмыкнул Клаус, хотя внутри распирало почти детское ликование, ведь если она не слушает даже благородного брата, значит, не все потеряно. — Я, между прочим, не видел ни одной газетной полосы с предупреждением, что на улицах появился маньяк. Никто не посоветовал жителям сидеть по домам, сирены не воют, полиция центр не перекрыла, а стало быть, никакой угрозы нет, город спокоен, все дышат ровно, все более чем нормально. — Никлаус, мать твоего ребенка заслуживает большего, чем просто нормально! — возразил он, и от разочарования с его губ сорвался низкий рык. — Она ведет себя как другой человек. — Так она и есть другой человек! Она теперь вампир, — ответно рыкнул он, мельком взглянув через плечо на брата, прежде чем вновь уставиться в окно. — Тебе ли не знать, что мы хищный вид, созданный, чтобы охотиться, питаться, убивать? Вампиризм, безусловно, пробуждает тьму, делает нас жестче, меняет, и в этом нет ничего нового или удивительного, так было с нами, так есть и так будет всегда. Я понимаю твое разочарование, ведь тебе, очевидно, тяжело смириться с тем, что она изменилась, но, в отличие от тебя, я приму ее любой, какой бы она ни стала. — Твое бездействие уничтожит в ней остатки человечности, и если она потеряет это, то последствия окажутся разрушительными для всех, — продолжил Элайджа. — Эта ненависть. Эта жажда мести… — Ты ей не доверяешь, а между прочим, у нее есть голова на плечах, и функционирует она, насколько мне известно, вполне нормально, — хмыкнул Клаус. — Если она хочет мести, пусть мстит. Почему мы должны ей это запрещать, если сами шли по тому же пути? — Мы говорим не о нас, а о трибриде, первом в истории. Мы до сих пор не знаем, с чем именно имеем дело и на что существо подобной природы вообще способно, — произнес он, закатывая рукава рубашки до середины предплечий, после чего провел ладонью по лицу. — Ей нужно напомнить о человеческих качествах. Или ты всерьез намерен дождаться момента, когда она превратится в неуправляемого монстра, пойдет по пути Малакая и уничтожит нашу семью? Брови сошлись на переносице, а разум отказывался воспринимать всерьез то, что сейчас прозвучало. Они точно говорят об одном и том же человеке? Насколько Клаусу доводилось видеть, Лилит была в полном порядке. Да, язвила чаще обычного, может быть, стала чуть жестче, чем раньше, но все это вполне укладывалось в норму. Никакого безумного смеха, никаких глаз на выкате, ни одного убедительного повода жать на тревожную кнопку. — Кол из белого дуба исчез, как и кинжалы, и гримуар нашей матери, — между прочим заметил Элайджа. — Лилит призналась, что забрала кинжалы. Не исключено, что и все остальное тоже ее рук дело. Никлаус взглянул на брата так, словно тот только что вылил ему на голову ведро ледяной воды. Да быть того не может, чтобы она навредила им.***
Наступило утро, и золотой диск солнца уже висел высоко над городом, разгоняя остатки ночной прохлады. Лилит, сверившись с адресом в телефоне, подошла к нужному дому и постучала в дверь. Прошло всего несколько секунд, и створка распахнулась, но вместо ожидаемого человеческого приветствия в ее грудь врезалось нечто тяжелое. Прямо перед ней возвышалось нечто с лисьей мордой, откуда клубами валил обжигающий пар. На одну короткую секунду она всерьез решила, что за ее грешной душой прибыл штатный демон из Ада. Существо моргнуло, вывалило длинный розовый язык и вдруг… Улыбнулось? — ЧТО. ТЫ. ТАКОЕ?! Очевидно, это была собака, хотя, насколько Лилит помнила, в длинных, подробных монологах Майи не прозвучало ни единого упоминания о существовании домашнего зверя таких габаритов и столь пугающего темперамента. Рыжее лохматое облако, залаяло так, будто намеревалось собрать к порогу не только соседей, но и духов умерших жильцов. — Ватсон, сколько раз тебе говорить, что бросаться на людей не самый удачный способ завязывать знакомства, — произнесла Майя, оттягивая пса за ошейник. — Ватсон? — переспросила та, поднимаясь с земли и стряхивая шерсть с себя. — Это Ватсон?! Не хило его так разнесло… Лилит проследила, как Майя нажала на резиновую игрушку, та пискнула, и пес мгновенно рванул за ней в дом, вгрызаясь в розовую утку с таким восторгом, что с задницы слетала шерсть. — Ты моя подруга, и я тебя правда люблю, — вздохнула она. — Но теперь я до конца жизни связана с этой мохнатой катастрофой, и в этом исключительно твоя вина. Его, конечно, все любят, но шерсть везде: в еде, на одежде, в холодильнике. Все мои ботинки теперь декорированы клыками, а подушку, на которой я сплю, он однажды принял за самку и поимел. Только я вожу его к ветеринару, где он ведет себя так, будто его собираются кастрировать повторно, а прогулки давно превратились в абсурд, потому что в какой-то момент начинаешь задумываться, кого именно выгуливают — тебя или его. Ватсон же посмотрел с таким видом, будто вообще не понял, в чем проблема. Его чернильные глазки блестели невинно, пытаясь сообщить, что, во-первых, все это клевета, а во-вторых, именно он здесь жертва, потому что ему постоянно запрещают веселиться, снимать стресс с подушки, грызть обувь по расписанию и вступать в дипломатические переговоры с голубями. Закрыв дверь, они подошли к нужной площадке, предъявили электронные билеты, получили ленточки и разошлись в разные стороны: одна направилась за напитками, другая за едой. На вид все было легко, но внутри у Лилит все стягивалось в тугой узел, потому что ей приходилось изображать старую подругу, у которой якобы все окей. Постоянно сливать встречи она не могла, это быстро бы вызвало вопросы, а делиться тем, в чем действительно была проблема, тоже не вариант, потому что все это моментально докатилось бы до одной семейки. — О, да. «Секс на пляже», — протянула Майя, садясь на своe место с буррито и принимая коктейль из рук подруги. — То, чего мне сейчас отчаянно не хватает. На домашнее поле вышла команда «Фениксы», следом за ними появились соперники — «Вороны». — Просто представь, — начала Майя. — Глубокая ночь, одинокая девушка, красивый загорелый мужчина в черной рубашке с закатанными рукавами и больше никого. Я бы не отказалась от такого секса на пляже! Так и вижу: плед, соленный воздух, шум прибоя и руки, которые знают, что делают… — И песок везде, где только можно, — вставила Лилит. — Холод, комары размером с воробья и водоросли в районе спины. — Обломала все, что только можно, — скривилась она. — Если кто-то предложит тебе секс на пляже, учти: этот кто-то ни малейшего представления не имеет о гигиене, комфорте и базовой романтике. Квотербек прошел вдоль линии, дал пятюни, стукнул по шлемам, шмякнул пару раз по задницам, добавил что-то бодрящее и велел разнести соперников в щепки. Лилит и Майя одновременно поймали себя на чувстве дежавю, как будто на мгновение все вернулось назад, во времена, когда они еще жили вместе в Мистик Фоллс, не знали ни всей этой первородной семьи, ни о каких-то сифонах, кланах и пророчествах, а Елена была просто девчонкой, которая ходила в школу, не подозревая, что она Петрова и что именно из-за нее запустится цепочка событий, которую до сих пор никому не удалось остановить. — Как у тебя с подготовкой? — спросила Лилит. Ей и правда было интересно, как идут дела у подруги, но в первую очередь вопрос был брошен как спасательный круг, чтобы хоть на мгновение вытянуть себя. Холодные капли пота выступили у нее на лбу, а пальцы постукивали по стаканчику, который давно уже опустел. Майя начала рассказ о том, что штудирует анатомию, тренируется измерять давление, накладывать повязки и запоминать, в какой ситуации вызывать врача, а в какой просто не паниковать. Несмотря на то, что слова звучали прямо в ухо, сконцентрироваться на них оказалось задачей сложной. Дело было не в привычных звуках стадиона, где гремели хлопки, свистки и крики. Дело было в том, что Лилит слышала только одно — пульс всех, кто находился рядом. А когда кто-то из игроков на поле получил травму, запах сладких коктейлей, пива, расплавленного сыра, буррито и попкорна исчез, пропуская вперед запах крови. — Ох, — сглотнула Лилит. — Звучит довольно утомительно. — Это я еще не говорила, как «весело» бывает с лекарствами. Сто названий на латинском, половина из которых отличается только одной буквой, и если ты путаешь диуретик с противосудорожным, то, считай, минус пациент. В этот момент на поле полузащитник команды «Фениксы» перехватил мяч и начал уверенное продвижение в сторону ворот соперников. Его товарищи оперативно заняли ключевые позиции, обходя линию защиты «Воронов» и выстраивая коридор для атаки. Энергия зрителей всегда была источником питания — хлопки, растянутые плакаты, клубные цвета и оглушающие выкрики работали как второе дыхание, но все это никогда не отвлекало игроков, потому что на поле существовали только мяч и цель. Однако в этот раз что-то пошло не так. Внимание полузащитника неожиданно вырвалось из игры и зацепилось за фан-сектор его команды, где среди плотного моря красных футболок, шарфов и флагов выделялась одиночная зеленая вспышка. Это было не просто неуместно, это было оскорбительно. Как вообще кто-то умудрился попасть в фан-зону «Фениксов» в цветах соперников, и как до сих пор ему не снесли голову — оставалось загадкой. Конечно, этот короткий ступор не остался безнаказанным, соперник тут же толкнул его в бок, и инерция швырнула обоих в борт, прямо перед той самой девушкой в зеленой футболке, которая, судя по всему, лишь обрадовалась такому повороту, вскочила с места и закричала во все горло: «Вот так, Вороны, давите их!», и в ту же секунду ее команда завладела мячом и резко прорвалась вперед. — Нет! Фениксы! Вперед! — закричали фанаты. Игрок «Фениксов» поднялся, встряхнулся и стремительно вернулся в игру, намереваясь перехватить мяч. — Перекрой центр, блокируй проход! — донеслось от тренера. Двое игроков «Фениксов» попытались перехватить мяч, но соперник ловко обошел их, приближаясь к штрафной зоне. Сердца болельщиков сжались, когда он нанес резкий удар по воротам, но вратарь в прыжке поймал мяч и быстро передал его в линию защиты. Команда не сбавила темп и, перехватив инициативу. «Фениксы» перешли в стремительную контратаку. Сегодня они не имели права на поражение, потому что это было их поле, их трибуны и их игра.***
— Они проиграли. — Да… Поражение на собственном поле — одно из самых неприятных ощущений, — усмехнулась Майя, накидывая на плечи джинсовую куртку, из-под которой проступала зеленая футболка с логотипом «Воронов». — Я понимаю, что ты болела за соперников потому что они из Вирджинии, где находится Мистик Фоллс, но ты ведь теперь живешь в Новом Орлеане. — В смысле? — возмутилась она. — Я была фанаткой «Воронов» еще лет с двенадцати, когда все, что меня интересовало в футболе, это форма, в которой они бегают. А сейчас, между прочим, ты в курсе, кто у них главный тренер? Майлз Холлман! Ты вообще видела его фото в молодости? Челюсть, взгляд, плечи… В те годы он был живым ответом на вопрос, как должен выглядеть мужчина. Да и вся команда выглядит так, будто сошла с обложки журнала, в отличие от «Фениксов», которых можно перепутать с персоналом стадиона. Шутки шутками, но ни разговоры о футболе, ни дежурные вопросы вроде как дела и что нового не могли отвлечь от главного. — У тебя все хорошо? — поинтересовалась Майя. — Как ты себя чувствуешь? — О, я на вершине мира. Как будто могла бы станцевать одну из джигитовок моей матери, упокой Господь ее душу, — заявила Лилит. Ясное дело, это был сарказм. В глубине души она надеялась, что и мать, и псевдоотец давно жарятся в Аду. — Ты так и не ответила, все ли хорошо у тебя? — Абсолютно все хорошо, — кивнула Лилит, но лицевые мышцы едва не подвели, опасно дрогнув, собираясь выдать правду. Раскрыться, конечно, было бы проще, чем продолжать держать лицо, но она слишком хорошо знала, что собственная тьма не умеет делиться, она только разрушает, затягивает, пачкает, и последним, чего хотелось, это позволить дотянуться до невинной души подруги. «Абсолютно все хорошо»… Это было произнесено без всяких эмоций. Майя вдруг подумала, что, возможно, именно так говорит бортовой компьютер на терпящем бедствие судне: люди паникуют, бегают по палубе, кто-то уже за бортом, кто-то молится, а голос из динамиков спокойно и ласково сообщает, что двигатели отказали, корпус пробит, и корабль пойдет ко дну через пять минут. Спасибо, что были с нами. — Знаю, совет так себе, но иногда нам действительно нужно просто довериться судьбе. Серьезно, первородные не валяются на обочинах, а ты умудрилась столкнуться с одним дважды, и как после такого не поверить в судьбу? — усмехнулась Майя. — Ты имеешь полное право злиться на него, но не переусердствуй. Злость — штука прожорливая, если дать ей волю, она сожрет все, включая тебя саму. — Судьба — всего лишь слово из шести букв. У нее нет ни глаз, ни рук, ни мозгов. Это все равно что возложить ответственность за свое счастье на вон тот фургон с мороженым. — А может быть, это мороженое как раз все и разрулит, — подмигнула Майя, и Лилит чуть изогнула губы в ответ, хотя ни надежды, ни желания что-либо восстанавливать в ней не было. — Мне пора. Начинается моя смена, сегодня работаю до ночи. — Будь осторожна по дороге домой, — сказала она, зная, что если подруга снова решит срезать путь, ее маршрут пройдет через один из самых неблагополучных районов города. — Ой, — махнула рукой Майя. — Ну повиснут мои внутренности на ветках деревьев. Не впервой же. — Несмешно. — Да не волнуйся обо мне. Я постараюсь умереть… Попозже, — сказала она. — Лет этак в сто. От какого-нибудь до ужаса скучного диагноза вроде цирроза печени, в окружении детей, внуков, с бутылкой винтажного вина в одной руке и жирным масляным пончиком из Offbeat… Или косяком… Все зависит от стадии моего цирроза. Подруги попрощались, и, сделав всего несколько шагов, Майя почувствовала, как улыбка начинает сходить с ее лица. Нет, надо отдать должное, ведь Лилит держалась достойно, в ее поведении не было ничего, что могло бы вызвать тревогу или дать повод для беспокойства. Но все же годы близкого общения не проходят даром, поэтому, достав телефон, она набрала короткое сообщение, перечитала его и отправила. Однако вечер на этом, конечно, не заканчивался, особенно в городе, который не знает, что такое сон, и искренне не понимает, зачем вообще нужна тишина. Пока туристы фотографировали яркие фасады старых домов, облизывали пальцы после горячих бейнетов и пытались понять, что именно плавает в тарелке с гамбо, то местные, едва закончив рабочий день, плавно перекочевывали в бары. Темная сторона города тоже не бездействовала. Рыжеволосая бестия в темном пальто пересекла центр и направилась к величественному зданию, где с незапамятных времен практиковалась магия. Вместе с ней шли две ведьмы, прошедшие ритуал Жатвы. Как только они переступили порог, взгляд упал на россыпь красных роз, разбросанных по полу и поверхностям. Женевьева подошла к одному из столов, подняла цветок, позволила бархатным лепесткам скользнуть по коже и вдохнула аромат, который вернул ее в 1919 год. Это был бар и та самая встреча, где Ребекка пальцем указала, кого из братьев она хотела устранить, и именно тогда Женевьева впервые увидела Никлауса. Он сидел так, будто держал на ладони не бокал, а весь мир, и с такой харизмой, что она перла наружу, как пар из чайника. Она никогда не отрицала, что относится к числу тех, кто быстро влюбляется, и не видела в этом ничего постыдного, ведь таких, как она, полно, просто не все в этом признаются. Эти цветы. Да, банально, красные розы, классика, но кому они, в конце концов, не нравятся? Тем более, цветы-то ясно от кого, ведь уже несколько недель Никлаус строил ей глазки, ходил за ней по пятам и просил о маленьком одолжении, а она, как положено женщине, где-то крутила носом, где-то виляла хвостом и говорила: ну, я подумаю. Однако, похоже, она подзабыла, с кем имеет дело, ведь за всей этой оберткой стояла все та же семья Майклсонов, и внимание со стороны одного из них вполне могло оказаться манипуляцией и холодным расчетом, как, впрочем, и оказалось на деле. Клауса интересовали исключительно лунные кольца, и если бы один новый вид существа не отказал ему в услуге, ему бы не пришлось ходить за рыжей ведьмой. — Ну, по крайней мере, теперь я точно знаю, как выглядят двести пятьдесят долларов, угробленных на ерунду, — произнесла Лилит, появляясь в дверном проеме. — Но, эффектно, конечно, ничего не скажешь. Надеюсь, ты не обиделась, что адресатом всей этой флористики оказалась именно я? — Ах ты дрянь, — выдохнула Женевьева, переломив стебель розы пополам. Как говорится, если уж понесло, то понесло. Заклинания сыпались вперемешку с криками и бормотанием, в котором латынь путалась с матом. Одна ведьма попыталась выпендриться, произнесла какое-то хитроумное заклинание, и справедливости ради ей стоило отдать должное, потому что Лилит никогда прежде такого не слышала. Вторая, видимо, решила не отставать и пошла по принципу «чем больше заклинаний в минуту, тем выше шанс на успех». Рыжая тоже не стояла на месте, но что бы они ни делали, что бы ни произносили, все пролетало мимо, потому что в самих розах, разбросанных по комнате, было спрятано заклинание защиты, которое полностью нейтрализовало враждебные действия. Со временем, ведьмы заметно начинали терять уверенность, а Лилит все быстрее теряла интерес к добыче. В конце концов она притянула двух девушек к себе и без промедления погрузила руки им в грудные клетки. Через секунду тела осели на пол, а в пальцах остались сердца, отбивающие последний такт. — Ну вот и остались мы с тобой вдвоем. Как думаешь, какая участь для тебя приготовлена? Женевьева стояла, как маленькая птица с переломанными крыльями, лишенная выхода и оставленная с сердцем, бьющимся под девятьсот ударов в минуту. Она только начала втягиваться в жизнь, только распробовала ее вкус, как уже ощущала знакомый привкус смерти. Из кармана показался шприц, наполненный бордовой жидкостью, и, конечно, можно было бы на секунду предположить, что это вампирская кровь, но тогда встал бы резонный вопрос, зачем шприц, если перед тобой сама Лилит. Так что оставался один вариант: все возвращалось на круги своя, и участь была ровно той же, что и в 1919 году. Только с одним небольшим отличием. Ждать три или семь дней, конечно, звучало заманчиво, особенно если есть настроение понаблюдать, как человек сгорает изнутри, но тратить на это столько времени ради одной персоны было слишком почетно. Так что все пошло по ускоренной программе: Женевьеву затрясло, дыхание стало рваным, кожа покрылась испариной, к горлу подкатил кашель, за которым сразу пошла темная кровь. — Все ради Ребекки… Ради той, кто получила по заслугам, — выдохнула она. — Тебе стоит открыть глаза и признать, что ты защищаешь ту, кто однажды обойдется с тобой так же, как когда-то обошлась со мной. Я такой участи не заслужила. — Судьба не бухгалтер, она не ведет учет, кто чего заслужил, — сказала Лилит. — Скорее, она как автомат: иногда выдаст банку, иногда ударит по пальцам, а чаще просто проглотит твою монету. Так что можешь оставить свою философию о справедливости. Тебе просто выпал хреновый расклад. — Не прикрывайся судьбой. Ты не каратель с небес, не пророк и не судья. Ты просто монстр. — Ох, — вздохнула Лилит. — Найди в своем словарном запасе что-нибудь новенькое. Хохот ударил в пространство так, что бетонные стены подумывали треснуть от этого звона. — Бедная, жалкая девочка, — произнесла Женевьева. — Всегда жертва… Только теперь ты убийца. Что теперь Ник думает о тебе? Девушки, в которую он влюбился, больше нет. Очередная попытка задеть. Видимо, расчет был на то, что Лилит призадумается, погрустит, может, даже пустит слезинку. Однако ей было не только до лампочки, но и по барабану и глубоко фиолетово, как она выглядит в глазах других. Разве что Майя могла вызвать у нее внутреннюю остановку. — И ты не сможешь это исправить, — не унималась ведьма. — Нет. Ты вампир. Ты снова убьешь. Это изменяет тебя и будет изменять, пока ты не станешь как твой дядя Паркер и как твоя семейка Делон. — Мое самолюбие, безусловно, польщено тем, что ты решила покопаться в моей биографии. Однако с семьей Делон у меня нет никаких кровных связей. — В той самой семье, с которой ты якобы не связана, один из ее представителей, хоть и не родной, но все же приходился тебе отцом, — заявила Женевьева, выплюнув на пол сгусток крови. — Жак и Мари, наверное, уже по десять раз перевернулись в гробу, глядя на то, во что ты превратилась. А вот на этот раз была удачная попытка задеть, потому что внутри произошло короткое замыкание, вызвавшее мгновенное возгорание, но почти сразу сработала спринклерная система, распылив водяную взвесь и потушив все до основания. — Возможно, — безразлично пожала плечами Лилит. — Даже мать Майклсонов приложила руку к тому, чтобы ты умерла. Жаль, конечно, вашего ребеночка, но его смерть была к лучшему. Ты ведь понимаешь, что это было бы за дитя? Дитя Молоха! Он был зачат в ненависти и окружен страхом. Его существование потребовало бы смертей и разрушений. Похоже, болезнь уже уверенно ударила по нейронам, задела кору больших полушарий и постепенно начала расплавлять лобные доли, отвечающие за поведение, самоконтроль и, что особенно заметно, остатки рассудка. — Прошу, пощади меня, — вдруг переменилась Женевьева, пока слезы стекали по ее щекам. — Я не виновата, ты слышишь? Это она использовала меня как расходный материал. Это она меня убила! Слова, как водится, шли в одно место и это место точно не было ушами. Ведьма дернулась сильнее, пытаясь вывернуться из веревок, туго обвитых вокруг ее тела, но ничего не вышло. — Гори в Аду! — завопила Женевьева, захлебываясь злостью. — Знай, я вернусь! Я приду, и ты будешь харкать кровью каждый раз, когда увидишь мое лицо! К этому моменту были прокляты до седьмого поколения не только Лилит, но и те, кто случайно проходил за окном. Рыжие волосы взметались, открывая лицо, побледневшее до синевы. Она то заливалась слезами, то брызгала слюной, то захлебывалась кровью, то билась головой о стену, то содрогалась в конвульсиях на полу. — Ффыф, — вздохнула Лилит. — Я все понимаю… Просто… Елки-палки, когда уже я перевяжу тебя праздничной ленточкой и утоплю? Двенадцать часов прошло как-никак. Женевьева, конечно, с радостью изрыгнула бы финальную порцию проклятий, послала бы к чертовой матери, как того требовала ситуация, но на это уже не хватало ни воздуха, ни сил, ни даже слюны. С губ срывалось непрерывное мычание, в котором сквозила боль. Сердце билось, как молоток, попадающий не в гвоздь, а себе по пальцам, а тело покрывалось сыпью мелкой дрожи. В глазах до последней секунды стояла отчаянная надежда на то, что дверь распахнется, кто-то схватит ее за руку и вырвет из лап смерти, но тело рухнуло и застыло на полу, словно восковая фигурка с гримасой ужаса. — Ну наконец-то, — заявила Лилит, поднимаясь со стула. Утро незаметно перетекло в день, в котором кто-то успел позавтракать, а кто-то избавиться от трупа. День тоже не задерживался и быстро перешел в вечер. Помещение, появившееся перед глазами, было оазисом покоя и расслабления среди хаоса душевных бурь. Пол покрывал мягкий ковер, по цвету напоминавший гладь утреннего озера. Посреди комнаты стоял большой диван, а напротив него — деревянный стол, за которым сидел мужчина. За его спиной тянулись полки, плотно набитые томами, среди которых можно было увидеть работы Карла Юнга, Зигмунда Фрейда, а также книги по самопомощи и духовному развитию. — Чем могу помочь? — спросил психолог. Проглотив рефлекторный ком в горле, он не мог не заметить, что перед ним сидела, на первый взгляд, вполне обычная девушка: уложенные волосы, легкий макияж, повседневная одежда. Вот только на одежде были отчетливые красные пятна. Конечно, можно было бы взглянуть на это с оптимизмом, вдруг она работает маляром или решила обновить стены в своей комнате и забыла переодеться, но что-то на уровне седьмого чувства подсказывало, что это вовсе не краска. — Ты же типа психолог, — произнесла Лилит. — Да, типа… — Ну, вот, — закинула ногу на ногу она. — Хочу психологическую помощь. — Терапия предполагает безопасную среду… А я ее сейчас не ощущаю, — сказал психолог, раскрывая ежедневник. — К тому же мой рабочий день уже завершен. Как насчет завтра в два часа дня? — Нет, — заявила Лилит, покачивая головой. — Нет. — Понял… О чем Вы хотели поговорить? — Я плохо себя чувствую, — сказала она. — Как именно? — Как дерьмо, — поджав губы, ответила она. — Постоянно, но ты меня «вылечишь». Лицензированный специалист с дипломами Йельского университета и клинической магистратурой из Колумбии, чья ставка за час составляла триста долларов, принимал исключительно по предварительной записи с ожиданием до полугода — в данный момент справлялся херово. Из его уст то и дело звучали шаблонные фразы вроде «Вы ведь пришли, чтобы поговорить» или «Здесь вас никто не осудит», но эффект от них был примерно такой же, как от попытки тушить лесной пожар бутылкой минеральной воды. Лилит, впрочем, не спешила идти на контакт, перебивала сарказмом, уводила разговор в сторону, то начинала комментировать унылый интерьер, который нифига не расслаблял, то вдруг принималась рассуждать о том, как в книгах по самопомощи любят цитировать Дэвида Уоллеса — писателя, который всю жизнь пытался разобраться в себе, а в итоге повесился в собственном доме. — Жалуетесь на подавленное состояние… — произнес психолог, делая пометку в карточке. — Часто у вас это бывает? — Не уверена, — лежа на диване, произнесла Лилит, пока одна рука потянулась к стеклянному блюдцу с конфетами, откуда она взяла одну. — Позавчера я убила двух человек, хотя старалась этого не делать. Вчера троих, но там было за что. — Ясно, — сказал он, стараясь сохранить профессиональную невозмутимость. — Не лучшая ситуация, но для вас, полагаю, привычная. Что именно вас расстроило? — День ото дня, — ответила Лилит, закинув в рот мятную конфету. — Я ничего не чувствую. Вообще. Просыпаюсь и думаю: «Опять? Серьезно?» Чтобы я ни делала — я ни черта не чувствую. Причиняю себе боль, а мне не больно. Делаю то, что мне нравится, а мне не нравится. Убиваю невинных людей, но мне их не жалко. В этом проблема. Это похоже на то, что все, что я должна чувствовать, где-то там, — сказала она, замахнувшись рукой и бросив скомканную обертку от конфеты на пол. — Так близко, но я не могу дотянуться. Проблемка, собственно, была в том, что в первые дни после обращения эмоции лезли из всех дыр и пробивали до одури, а теперь внутри не осталось ни капли. Было плевать на все: на жизнь, на будущее, на себя. Прямо с размаху клался тот самый орган из учебника по мужской анатомии на все, что раньше хоть как-то называлось моралью. — Может, я всегда была такой? Все же носятся с этой темой: гены, кровь, наследие. Что, если оно сидело во мне с самого начала и вылезло не потому, что что-то пошло не так, а потому что рано или поздно это все равно бы случилось? — Вы часто упоминаете человека, который, как я понял, называет себя социопатом, — сказал он, пролистав записи. — А вы знаете, в чем разница между психопатом и социопатом? Психопат — это тот, кто таким уже родился. У него с самого начала нет ни сочувствия, ни вины. Он может быть спокойным, вежливым, даже обаятельным, легко притворяется нормальным, но на самом деле просто ничего не чувствует. Социопат — тот, кого таким сделала жизнь. Чаще всего из-за травм, насилия, предательства, сложного детства. Он чувствует, но плохо контролирует эмоции. Часто срывается, действует на импульсе, не думая. Так вот… Как вы думаете, это все-таки врожденное или результат того, что с вами произошло? — Легко быть тобой, конечно. Я задаю вопросы, а ты просто спрашиваешь у меня то же самое. — Я понимаю, что могу раздражать, но я ведь вас не знаю. Ни того, какой была ваша жизнь, ни того, что вы пережили. Чтобы разобраться в этом, одного сеанса недостаточно. Если раньше вы испытывали сильные эмоции, а затем они внезапно исчезли, это может указывать на эмоциональное онемение, спровоцированное сильным стрессом или травмой. Это своего рода защитный механизм, который включается, когда психика не справляется и просто блокирует доступ к чувствам, — сцепил пальцы в замок он. — Психопатию, скорее всего, можно исключить: при ней изначально отсутствует эмоциональная реакция. А вот социопатия или депрессия — вполне возможны. Если выбирать из этих форматов, какой, по-вашему, наиболее соответствует вашему состоянию? И, как вы думаете, при каком условии способность чувствовать могла бы вернуться? — Ох! Этот ваш психологический пинг-понг… Я выкладываю внутренности на стол, а тебе в ответ: «а как вы себя при этом чувствовали?», «а что это значит лично для вас?». Очаровательно разочарована. — В редких случаях между терапевтом и пациентом не формируется рабочий альянс. Такое случается. Если вы хотите, мы можем организовать встречу с моим коллегой. Я могу написать ему прямо сейчас, — произнес он и, не дождавшись ответа, уже потянулся за телефоном. — Не прошло и часа, а меня уже пересылают дальше, как посылку с пометкой «осторожно, может взорваться», — поднялась с дивана Лилит. — А ведь было так близко. — Что именно было близко? — Я была так близко, чтобы просто взять и уйти, потому что, в конце концов, что с тебя взять, если ты хреновый психолог? Однако, когда тебя отправляют куда подальше, это, знаешь ли, не самое приятное чувство, — усмехнувшись, она в одно мгновение оказалась рядом и вонзила клыки в его шею, выпивая все до последней капли. Тело обмякло и, потеряв опору, рухнуло на ковер. — Мне нужен свежий воздух. Я все еще чувствую себя… Ммм… Мертвой. С этого момента все окончательно поехало под откос. Если раньше она по случайности питалась ведьмами и донорскими пакетами с положительным резусом, то сегодня в меню пошли обычные люди. Оказавшись у порога небольшого домика на отшибе, мужчина с полными пакетами из магазина повторил судьбу психолога минутами ранее: он даже не успел шагнуть в дом, как кровь хлестанула ярким, густым напором, словно вино из пробитой бочки. Язык прошелся по губам, собирая остатки багровой жидкости, и в этот момент за полупрозрачной шторкой окна появилась женщина с приоткрытым от ужаса ртом. Лилит уже представила, как откидывает белокурые волосы, обнажая шею, в которую вонзятся ее клыки. — Ю-ху! — помахала она женщине. — Пришел злой, страшный трибрид! Ночь обычно берет на себя обязанности хранителя покоя, но в этот раз исполнила партию симфонии боли, где ветер стонал вместе с жертвами. Да, один-единственный трибрид вышедший из-под контроля, безусловно, вызывал ужас. Однако если бы кто-нибудь заглянул в один из старых домов во французском квартале, то понял бы, что настоящий кошмар обосновался именно там.***
— Ты всe-таки пришeл. — В знак благодарности можешь наполнить это, — сказал он, постучав пальцем по пустому стакану, стоявшему на столе. — Моя смена закончилась, — ответила Майя, но привлекла внимание официантки, которая доставила бутылку крепкого алкоголя. — Ты устал, ты раздражен, и, возможно, злишься в ответ — я это понимаю, ее злость действительно затянулась, но сейчас мне важно, чтобы ты перестал думать о себе, о том, как все исправить, и наконец посмотрел на ее эмоциональное состояние, — проговорила она, плеснув ему в стакан виски. — Я знаю Лилит достаточно давно, чтобы перестать верить в ее «у меня все хорошо», потому что чаще всего за ним скрывается ровно противоположное. Я беспокоюсь за нее, вдруг у нее действительно есть какие-то проблемы, вдруг она обезумела в своем лесу или снова вынашивает в голове план мести Паркерам. — Разве человек безумен, когда безумны все вокруг? Безумие становится вариантом нормы. — Алло, ты меня слышишь? Хватит глазеть на бутылку и нести философскую муть. Сосредоточься на Лилит, — сказала она, перетянув алкоголь к себе. — Мне снятся сны о моем мертвом отце, — внезапно признался Никлаус. — Ничего не говори, дорогуша. Я уже сам все понял: страх отцовства, страх перед собственным ребенком, ужас перед отцом… Все это, как водится, оформилось в ночные кошмары, — опрокинул стакан он. — Психологические банальности. — Меньше всего я ожидала, что тебя тревожит будущее отцовство, — отозвалась Майя, покосившись на него. — Но если задуматься, у тебя ведь уже был подобный опыт: Марсель вырос достойным человеком. Методы, правда, требуют пересмотра, но это не повод для паники. Сейчас, впрочем, не об этом. Я позвала Лилит, она должна появиться здесь ближе к полудню, и, разумеется, когда увидит тебя и не найдет меня, злиться будет на нас обоих. Твоя задача не в том, чтобы снова пытаться что-то склеить или строить из себя альфа-самца, а в том, чтобы наконец понять, что с ней происходит и, если выйдет, помочь, — сказала она, поднимая сумку и закидывая ее на плечо. — И я надеюсь, ты не забыл, что у нее на следующей неделе день рождения. — Ну да, проще выпить реку Миссисипи через трубочку, чем добиться от нее разговора, — хмыкнул Клаус, придвинул бутылку обратно к себе, открутил крышку и плеснул в стакан. Видимо, где-то на листе, прикрепленном кнопками к пробковой доске, или в какой-нибудь внутренней системе был составлен график. Только один вправитель мозгов ушел, как второй тут же вступил в смену. Даже перевести дух не дали. — Что с кольцами Луны? — спросила Хейли. — Волки на грани паники. Оливер устраивает собрания каждые пять минут и орет о революции. Я устала их успокаивать. — Я же сказал, кольца будут. Сколько еще можно насиловать мне мозг этим вопросом? — раздраженно бросил Клаус, и Хейли почувствовала, как плечи невольно опустились. Он был в отвратительном настроении уже не первый день, но в лесу назревало нечто, что нельзя было пустить на самотек. — Конечно, мы найдем и разорвем на части тех, кто заказал нападение в лесу, но сейчас… Сейчас я прикончу эту бутылку и, возможно, еще не одну, в тщетной надежде утопить демона, что ходит за мной по пятам. За тебя, Майкл! Ты как нельзя вовремя! — На этом моменте теперь поподробнее, — нахмурился Элайджа. — Тебе снился наш отец? — Ну же, продолжай. Посмейся. — Уверяю тебя, в этой новости нет ни грамма смешного, Никлаус, — отозвался он. — Особенно учитывая, что он мне тоже снится. Так, отлично, коллективный психоз, галлюцинации, возможно, острый посттравматический синдром. Вариантов масса, но факт остается фактом: оба видят мертвеца, который сгорел до тла почти год назад. — Это, безусловно, не случайное стечение обстоятельств, — произнес Элайджа, настороженно оглядывая полупустой бар. — Кто-то из ведьм, а возможно, и не одна, несомненно готовит удар. Пропажа гримуара и кола из белого дуба, исчезновение кинжалов, сны об отце… — Гримуар утерян?! — вскинула брови Хейли. — И каким образом ты собирался завершить работу над кольцами? — уточнила она, но Клаус лишь отвел взгляд, ясно давая понять, что в данный момент у него нет ни желания, ни терпения выслушивать чьи бы то ни было упреки. — Нам необходимо выяснить, кто за этим стоит, — выдвинул Элайджа, глядя на брата, чей взгляд утонул в бутылкe. — А Лилит что? — спросил он. — Она еще не перестала дуться? Не хочет присоединиться к веселью? — Она дала ясно понять, что все, что не имеет прямого отношения к Ребекке или Майе, не представляет для нее ни малейшего интереса. В баре на секунду промелькнуло красное пятно, и он даже подумал, что у него начались теперь еще и визуальные глюки, потому что Лилит в таком прикиде раньше не появлялась. Но когда она обернулась, стало очевидно, что это была она, в клетчатых колготках, в черной юбке до середины бедра с серебряной цепью на поясе, в высоких шнурованных сапогах и алом пальто. Симпатичный панк-рок-стиль, который провозглашал протест не только окружающему миру, но и лично ему. Кто-то с размаху ударил ему в спину, и он рухнул в яму такой глубины, из которой не выбраться, и единственное, что накрыло сверху, была абсолютная обреченность. Если сунется к ней сейчас, все станет только хуже, а если попытается позже… Да какой позже? Уже нет никакого позже: лед тронулся, вагон ушел и мосты сгорели. Однако секунд через пять в яму прилетела веревка, напоминая ему, что именно сложные задачки он и любил. — Ты это видишь? — прошептала Хейли, наклоняясь к Элайдже и бросив взгляд в ту сторону, куда унеслось внимание Клауса. — Я отдаю себе отчет в том, что еще недавно настаивал на необходимости в первую очередь разобраться с ней, однако сейчас перед нами угроза куда серьезнее, и если мы не предпримем должных мер, пострадают все, — произнес он достаточно громко, чтобы тот, наконец, повернул голову в его сторону. Но вместо ожидаемой реакции на лице брата распустилась ухмылка, за которой сразу же последовал смех. — Я ведь даже ничего еще не сделал, — безобидно развел руками Никлаус. — Пока. — Твоя внезапная смена настроения, безусловно, радует, но позволь напомнить, что угроза, связанная с нашим отцом, все еще требует к себе должного внимания. Слова, как влетели в одно ухо, так и вылетели из другого. Все внимание Клауса снова вернулось к Лилит. — Нужно найти Женевьеву или тех ведьм с Жатвы, — сказала Хейли. — Уверена, они имеют прямое отношение к вашим кошмарам. — Какая скука, — протянул он. — Но если пара истеричных ведьм действительно поможет выяснить, кто именно решил свести нас с ума, тогда ладно. Кстати, о скуке. Может, хоть перекусим по дороге? Рыжая ведьма вполне сойдет за закуску. Кажется, братец наконец-то спустился с небес на грешную землю и, о чудо, включил голову по прямому назначению. — Что ж, начнем охоту на ведьм, — хмыкнул Клаус, поднимаясь. — Но только после того, как я поговорю с одной… Весьма специфической ведьмой. И в этот момент стало окончательно ясно, что делать преждевременные выводы о его внезапной просветленности было, ой, как рано. Сообщения рождались одно за другим и уходили адресату, который не отвечал ни на них, ни на звонки, пока Лилит уже добрых двадцать минут сидела у бара. — Горячий шоколад с овсяным молоком и тремя зефиринками, — сообщил бармен, ставя стакан перед ней. А? Что-что? Ничего она такого не заказывала. И действительно, заказ оказался чужим, потому что уже через пару секунд к стойке подошла девочка, забрала стакан и скрылась в зале, оставив Лилит с неприятным осадком. Ладно, горячий шоколад — понятно, дети его любят, но овсяное молоко? Есть ведь и обычное, и миндальное, и соевое, и кокосовое, и рисовое — вариантов хватает. Да и почему именно три зефирки? Почему не целая гора, не взбитые сливки, не посыпка из конфет? Почему заказ в точности повторял то, что когда-то готовил ей Жак? От нахлынувших воспоминаний вперемешку с этим странным совпадением, она схватила рюмку и опрокинула в себя текилу. — Знаете, что заставляет людей снова тянуться к бутылке? — спросил бармен. Она подняла взгляд и увидела перед собой мужчину с сединой, чьи ярко-голубые глаза придавали лицу особую выразительность, а морщины не портили, а, напротив, наполняли его обаянием. — Угадайте. —
Примечания:
Да, Лилит ведет себя неадекватно, но не стоит забывать, через что она прошла и как вампиризм усиливает черты характера. В ее случае именно отрицательные черты взяли вверх. Как думаете, отключила она человечность? Если да, то в какой момент? Если нет, то почему?
Что до эпизода на матче, не спешите записывать ее в потрошители. Да, она не может остановиться вовремя, но так было и с Кэролайн, и с Вики. Ей нужен не намордник, а наставник) Кто бы подошел лучше: Клаус, Элайджа, Марсель или, может, Деймон?
В сериале Кай смертельно ранил Джозетт, и она умерла у Аларика на руках. В моей версии удар пришелся в легкие, и ее еще можно спасти, если вовремя дать кровь вампира, хотя это приведет к обращению. Других членов Ковена тоже можно спасти. Все это сделано, чтобы, как и раньше, вы могли повлиять на развитие событий. Решать вам: спасать кого-то или оставить все, как было в каноне🫶🏻
