Девушка в красном

О счастье можно говорить минут пять, не больше. Тут ничего не скажешь, кроме того, что ты счастлив. А о несчастье люди рассказывают ночи напролет.

Эрих Мария Ремарк

      — О, как великолепно! Я не мог не отметить твою выдающуюся способность игнорировать очевидные вещи! Ведь ты конечно же напрочь забыл, что Лилит способна внезапно исчезнуть перед глазами?! И ведь какая сложность в том, чтобы просто выполнить мой приказ и выстрелить в нее вербеной? — рявкнул Никлаус в трубку, выслушал бессмысленный поток слов и, убедившись, что мозгов на том конце не прибавилось, оборвал звонок. Элайджа стоял, прислонившись к столу, перекатывая между пальцами шариковую ручку. Итак, это снова происходило. Один и тот же цикл, одно и то же имя. Всегда, всегда Клаус… На миг он позволил себе представить, как однажды собственноручно прибьeт братца, и тогда в жизни наконец наступит мир, дружба, жвачка, но поздно пить боржоми, что есть, то есть.       — Я во всeм виноват. Если бы тогда не выгнал ее. Если бы принял ее беременность и направил все силы на поиски, а не разыгрывал из себя короля. Если бы заметил, в каком она была состоянии. Если бы… За этими словами не стояло ни жалкой попытки самозащиты, ни желания оправдаться, а только безнадежность. Все потому, что происходящее имело причину: Лилит исчезла уже как месяц. Клаус понимал, что зверь не сразу сгрызает кость, сначала он облизывает ее. Ночь не становится ночью мгновенно, ей всегда предшествует полумрак. Яд тоже не действует сразу. Поэтому у него было достаточно времени, чтобы предотвратить то, что происходило сейчас.       — Никлаус, — произнес старший брат, привлекая его внимание в тот момент, когда тот уже наматывал, кажется, двадцатый круг по комнате. — Если ты будешь гоняться за бабочками, они будут улетать. Но если создать сад, в котором хочется остаться, они прилетят сами. Возможно, нам стоит просто подождать, когда она вернется сама.        — Наша матушка ожила… Кол из белого дуба…        — Ты уверен, что это была она? — перебил Элайджа.       — О, да… Абсолютно… — сжал челюсти Клаус. — Сначала я решил, что ведьма, которая осмелилась создать кольца Луны и переманить волков — это Лилит. Подумал, что она нашла очередной способ насолить мне. Но когда я пришел туда, все оказалось иначе. Передо мной стояла молодая ведьма из Жатвы, в теле которой обосновалась наша матушка. Поверь, брат, я бы не спутал ее ни с кем, даже если бы она явилась в теле золотой рыбки.        — В таком случае я выяснил, что белый кол находится у Давины… Эх, какая же поганая новость…Единственное оружие, способное прикончить кого-то из Майклсонов, оказалось в руках ведьмы, у которой как минимум пятьдесят четыре причины воткнуть его. Ее не раз дергали за нитки, выводили из себя, ее опекуном был Марсель, которому, между прочим, Никлаус неоднократно угрожал, и, если память не изменяла, он еще и приложил руку к тому, чтобы один ее школьный дружок оказался в земле.       — Никлаус, даже в этом можно усмотреть нечто положительное, — заметил Элайджа. — Кошмары с нашим отцом прекратились, и, если верить последнему докладу, один из волков лишь сделал вид, что переметнулся, а на деле остается на нашей стороне и передает сведения.       — Допустим, что одну ведьму, которая кормила нас кошмарами, Лилит, видимо, все-таки прикончила. А этих двух зачем оставила? Неужели так трудно было довести дело до конца, прежде чем исчезнуть?  Старший Майклсон на такой комментарий лишь покачал головой и уже собирался обсудить дальнейшие шаги, как за дверью раздались голоса.       — Какой-то мудак на уродливом синем джипе-пикапе с дурацкой наклейкой «спроси меня, какой длины моя вторая клюшка», чуть не сбил меня на стоянке у твоего дома, — сообщила Майя, входя в кабинет. — Поэтому я задержалась!       — Ну конечно, как всегда, то на работе задержали, то поворот проехала, то теперь тебя чуть не сбили, — недовольно произнесла Ребекка и попыталась устроиться в кресле, которое раньше казалось удобным, а теперь требовало от нее акробатических способностей. — Можешь забирать этот пакет, потому что, пока ты ехала, у меня успел пропасть аппетит. Майя сделала глубокий вдох-выдох, пытаясь собрать последние осколки своего терпения. За последний час она успела вспотеть, убедить повара, что да, беременные действительно едят рамен с черникой, и нет, это не шутка, так и приготовьте, потом проехать полгорода в поисках каких-то мелких итальянских груш, параллельно отвлекаясь на звонки каждые десять минут с одним и тем же вопросом «где ты», чтобы в итоге вручить этот гребаный пакет, который даже не откроют.       — Что-то хочешь сказать, Ник? — резко спросила Ребекка. Он только приподнял брови и одарил ее улыбкой.       — Доброе утро, сестренка, — произнес он. Утро и вправду было добрей некуда: солнце щедро лилось в окна, птичий оркестр распевался на ветках, воздух был теплым, как свежеиспеченный хлеб, а трава наконец обрела сочный зеленый цвет.       — Что ты хочешь этим сказать? — спросила она. — Желаешь мне доброго утра? Или утверждаешь, что утро доброе и не важно, что я о нем думаю? Или, может, ты хочешь сказать, что испытал на себе доброту этого утра? Или ты считаешь, что все должны быть добрыми в это утро?       — Все вышеперечисленное, — отозвался Клаус. — А если перейти к конкретике, то, признаться, я уже сгораю от нетерпения, когда ты наконец родишь, — добавил он с притворной нежностью. — Чтобы крепко обнять тебя, как подобает любящему брату, и сразу уложить в гроб. Всего на денек-другой — во имя покоя, восстановления и всеобщего психического здоровья.       — Поверь, я тоже мечтаю, чтобы это случилось как можно скорее, — проговорила Майя, скрестив руки. — Чем больше я ее слушаю, тем больше убеждаюсь, что ваша сестра — стерва.        — Ох, она изобрела это слово… — пробормотал Никлаус, едва не рассмеявшись. Ребекка подняла на братьев взгляд, напоминающий прожекторы в допросной, и уже открыла рот, собираясь возмутиться, мол никто даже не подумал за нее заступиться и заявить, что она вовсе не стерва, а душка и Божий одуванчик, но внезапно замерла, лишь сейчас уловив, что из граммофона звучала классика.       — Простите, я что, попала на заседание вампирского книжного клуба? — прищурилась она.       — Чтение развивает мышление, сестра, — ответил Клаус, переворачивая страницу.       — Не могу не согласиться, — подтвердил Элайджа. По выражению лиц, к сожалению, невозможно было понять ровно ничего: Клаус и Элайджа изображали скучающих лордов, углубленных в Диккенса под музыку Бетховена. Даже человек с минимальным уровнем интеллекта без труда понял бы, что вся эта прилизанная картина не что иное, как банальное прикрытие какого-то дерьма, которое уже произошло и которое тщательно скрывали.       — Мне нужен массаж, или, может быть, мужчина, или даже лучше пьяный массажист! — воскликнула Ребекка, вставая. — Просто выпить я не могу, иначе у моего будущего племянника будет три головы и шестнадцать пальцев.        — Может, тогда курнем крэка? — предложила в шутку Майя. Крэк, конечно, звучал заманчиво, особенно когда уже несколько недель подряд спишь так, будто лежишь на гвоздях, а изжога донимает раз пять за день, причем вне зависимости от того, ел ты что-нибудь или просто посмотрел в сторону холодильника. Жаль только, что в ее положении нельзя ни кофе литрами, ни алкоголя, ни острого, потому что, если верить интернет-оракулам, от всего этого у ребенка потом характер, как у мексиканского картеля. Как только Ребекка вышла из кабинета, братья синхронно захлопнули книги и вернулись к обсуждению.       — Матушка пытается изгнать вампиров из квартала? — переспросил Клаус.       — Марсель утверждает, что оборотни угрожали им, — пояснил Элайджа.       — Ну конечно, валяй, Рэмбо. Твоя избранница оставляет трупы по всей Америке, а твои мысли все равно заняты городом, — не сдержала возмущения Майя. — Плохие парни, конечно, бывают разными, некоторые хотя бы стоят потраченных нервов, а иногда и слез, потому что совершают потом такие поступки, которые действительно способны перевесить все, что они натворили. Но ты… Я, честно говоря, не могу припомнить ни одного поступка, который можно было бы назвать достойным.       — Не советую говорить со мной в таком тоне, дорогуша, — поднялся с кресла он, сокращая расстояние между ними. — Ты, конечно, хорошенькая, но не забывай, что я однажды выдал твоей семье билет в новую жизнь, и ничто не мешает мне аннулировать его.       — Никлаус, позволь напомнить, что она наша гостья, — прервал его Элайджа. — Это само по себе обязывает соблюдать хотя бы элементарные нормы приличия.       — Да-да, наш доблестный рыцарь тут как тут, — усмехнулся он, не отводя взгляда. — Мы же всего лишь шутим. Неужели ты и вправду подумал, что я настолько глуп, чтобы навредить подруге Лилит? Да нет же, она у нас такая прелесть, такое… Сокровище. Разве я стал бы поднимать руку на столь драгоценное создание? Та самая подруга нахмурилась, не понимая, шутят ли в этой семье так плохо или угроза все же звучала между строк. Пульс у нее заметно ускорился, вполне ясно выдавая испуг, так что самым разумным решением было просто выйти из комнаты и снова вернуться к беременной.       — Слушай, я иду готовить для тебя цыпленка! — прокричала Майя в коридоре. — Если ты вдруг снова передумаешь и не съешь, мне придется его выбросить, смирившись с тем, что несчастная птица умерла зря, а куст розмарина в вашем саду тоже отращивал ботву зря. Ну так что? Мне готовить?       — Да! — отозвалась Ребекка.

***

Несколько недель назад в Мистик Фоллс

      Воздух пропитался острым запахом крови, перемешанным с пролитым шампанским и свежими цветами. Повсюду валялись перевернутые стулья, оборванные ленты, разбитая посуда, подушечка для колец и смятые программки церемонии, на которых еще читались имена тех, для кого этот день должен был стать самым счастливым. На фоне абсурдно продолжал играть свадебный плейлист, в то время как ему вторили стоны боли и монотонный гул членов Ковена Близнецов, медленно приближавшихся к тому, кто устроил весь этот кошмар.       — Дайте угадаю, снова в тюрьму? Убить вы меня не можете, сами тогда умрете, — самодовольно подметил Кай, неторопливо подойдя к парочке. — Мне так жаль ваших малышей. Кажется, это были близняшки? — проговорил он с наигранным сочувствием, глядя на хорошо округлившийся живот Джозетт, а затем перевел взгляд на Аларика, чье лицо было искажено от слез. — Но ничего, ваш фотограф, надеюсь, не подкачал, наверняка обеспечил вам пару миленьких снимков на память об этом незабываемом дне. Ух, и не надо смотреть так на меня. Поблагодари своих друзей и мою обожаемую семейку за то, что я сделал. Именно они помогли мне окончательно убедиться в том, что как бы я ни пытался измениться, все равно останусь тем самым неисправимым мерзавцем. Так что, по сути, я всего лишь исполнил то, чего от меня так ждали. Подобрав с пола осколок стекла, он медленно развернулся к окружившему его Клану. Широкая, пугающе довольная улыбка расползлась по его лицу, прежде чем он вонзил осколок себе в шею. Все заметались вокруг него, как курицы, которые внезапно узнали, из чего готовят суп. Кто-то закричал «нет», кто-то метнулся вперед, пытаясь заткнуть рану, но было уже поздно. Кай лежал на полу с застывшими глазами, а остальные со временем тоже присоединились к нему. Огромный антикварный шкаф из красного дерева, который весом тянул, пожалуй, на небольшой дом, пролетел через весь зал и врезался в стену, разметав по полу дверцы, фурнитуру и запасной свадебный декор, припрятанный внутри на случай форс-мажора. Именно эта махина еще минуту назад придавливала Лилит к полу. Освободившись, она поднялась и вдохнула воздух, напоенный липкой смесью крови и других телесных выделений, так что не сразу поняла, вызывает ли это у нее жажду или подступающую тошноту. Взгляд скользнул по телам, разбросанным по залу, среди которых были и мертвые, и те, кто только приближался к этой стадии.       — Опа, — проговорила она, склонившись над одним из тел. — Не ожидал, что смерть придет за тобой с моим лицом? А зря. После того, как ты убил меня и моего ребенка, считай, что настало время расплачиваться за все, дедуля. Джошуа медленно приподнял подбородок, подставив лицо под свет множества ламп, в котором не было ни страха, ни боли, только то самое равнодушное спокойствие человека, который так и так умрет.       — Желаешь что-то сказать перед смертью?       — Горд тем, что избавил человечество от той твари, что ты вынашивала, — прохрипел он. — Жаль, что не избавил мир от тебя. Челюсти сомкнулись с такой силой, что резцы и один из премоляров треснули. Перед ней был не человек и даже не заблудшая душа, а концентрат гнили. Пусть теперь хоть кто-нибудь осмелится заговорить о прощении, о морали или бессмысленности мести, глядя в лицо тому, кто с довольной миной хвастается убийством ребенка.       — Sangiema Meam… — прошептала она, но он вдруг рассмеялся от ее слов.              — Если это театр, то лучший из всех, что я видел. Наш Клан приложил все усилия, чтобы никому не удалось заполучить наши заклинания.       — Ну-ну. Слышал о гримуаре Эстер Майклсон? — известила Лилит, и улыбка Джошуа тут же потухла. Похоже, одна только мысль о том, что заклинание может оказаться не просто верным, но и сработать, сжала ему все, что только можно — от горла до яиц. — Ты отправишься в свой персональный тюремный мир. Милое местечко, кстати. Я там немного прибралась, зачистила всю кровь Беннетов, которая могла бы тебя вытащить. Так что счастливого пребывания в Аду, дедуля, — подмигнула она. — Sangiema meam liber nos ex carcelema, sangiema meam liber. От этих слов его тело скрутило болезненным спазмом. Джошуа вцепился ногтями в деревянные половицы, будто надеялся прирасти к ним и остаться, но белесое свечение расплылось перед глазами, сжалось в зрачках и вышвырнуло его туда, где ему давно следовало закончить свое существование. На другом конце зала пошевелился один мертвец. Он застонал, обхватил пальцами стеклянный осколок, все еще торчащий из шеи, и, задрав подбородок, вытащил его. Звуки вспарывали уши, цвета жгли сетчатку, а в нос ударила такая концентрированная смесь запахов, что захотелось умереть еще раз. Да, это был Кай Паркер. В одном лице: социопат, серийный убийца, выродок, ходячая катастрофа и, в довесок, сифон, но теперь еще и вампир. Как он до такого докатился? Все просто, как пончик в столовой. Стоило лишь отмотать пару эпизодов назад, чтобы вспомнить один, казалось бы, незаметный, но крайне показательный момент, когда он украл стаканчик с кровью.       — Где мой драгоценный отец? — спросил он, оглядывая зал. — Ну же, папа, давай поднимем тост за перерождение!       — Сними с нее чары! — вдруг выкрикнула Бонни.       — Аааа, угу, да, точно. Уже посмотрела мое видео? — оскалился он во все тридцать два зуба. — Ваша спящая красавица по имени Елена будет спать вечным сном и поцелуй принца ей не поможет. Единственное, что ее разбудит — это твое сердечко, которое, увы, должно перестать биться. В следующий миг ее отбросило в стену так, что грудная клетка со всего размаху врезалась в каменный выступ, а позвоночник в поясничном отделе хрустнул. Она осела на пол и больше не шевельнулась — паралич отрубил ей все ниже талии, оставив только дрожь в пальцах и ужас в глазах.       — Весьма неудачное падение, — прокомментировал он, приближаясь. — Малышка Беннет… Ты заперла меня в тюремном мире с голодными еретиками, обрекла на вечные муки, а я, между прочим, с самыми благородными намерениями помогал Деймону вызволить мамочку, — провел пальцем он по ее щеке, собирая кровь, и медленно поднес его ко рту, заканчивая тем самым свое обращение. — А теперь взгляни на результат: моя сестра мертва, а вокруг гора трупов, среди которых, были и те, кто в жизни не слышал ни моего имени, ни твоего. Все это потому, что ты решила поиграть в кару небесную. Она конкретно облажалась. Одержимость местью, жажда справедливости и уверенность в том, что ему место в клетке, подтолкнули ее к решению, за которое теперь расплачивались все. Она почему-то была уверена, что еретики разорвут его на части, а они взяли, скооперировались и сбежали. Прикрыв глаза, Бонни ощутила, как по щекам потекли горячие слезы, а когда открыла их снова, над ней склонился Деймон, перекошенный тревогой.       — Что ты за тупица, — цокнул языком Кай. — Я притащил тебе ее на блюдечке с голубой каемочкой, а ты тормозишь.       — Деймон… — прохрипела она.       — Все нормально, — произнес он, обхватывая ее лицо ладонями.        — Перевожу: ей конец. Можешь не спасать. Просто выйди за дверь, и она умрет от коллапса легкого. Никакой крови на руках, и ты с Еленой заживешь как в сказке. Слова звучали чертовски заманчиво. Просто уйти, оставить все как есть, потом спокойно заявить, что не успел спасти или нашел ее уже мертвой. Правда, решиться на это оказалось куда сложнее, чем можно было бы подумать, даже с его характером. За это время они сблизились, стали друзьями, и теперь перед ним стоял непростой выбор.       — Прости меня, Бонни… — прошептал Деймон, поцеловав ее в лоб. Она прикрыла глаза, сдерживая слезы, которые рвались наружу, и уговаривала себя, что должна оставаться сильной, не только ради себя, но и ради того подонка, который, без сомнения, наслаждался каждой секундой происходящего.       — И все? — удивился Малакай. — Он просто ушел? Я надеялся, что он хоть немного помучается с выбором. Думал, хотя бы монетку подбросит. Орел — выберет тебя, а если решка — то… Решка, выходит, означала, что сам Малакай отправился в свободный полет и лбом впечатался в кирпичную кладку так, что хрустнуло что-то между лобной костью и самоуверенностью. По счастливому стечению обстоятельств, а точнее, к несчастью для всех остальных, регенерация сработала как надо, и он уже был готов расцеловать самого себя. Выпрямившись, он бросил взгляд через плечо и с совершенно невоодушевленным выражением заметил Лилит. Е-мое. Кто вообще ее сюда звал? На кой черт она здесь? С какого перепуга, с какой радости?       — Отличный костюм, — подметила она, и он тут же расплылся в улыбке, повертелся, покрутился, мол да, сидит, как влитой. — Как раз для похорон. А улыбка-то отлетела с лица быстрее, чем новенький айфон из рук ребенка. Дело явно шло к раздаче люлей, и он приоткрыл рот, собираясь выдать заклинание, которое должно было свернуть ей шею, но, к своему немалому удивлению, не смог выговорить даже первого слога.       — Что за хрень? — спросил он, продолжая молоть языком одно и то же заклинание. Потом решил, что, может, память барахлит, перескочил на другое, но и там результат был тот же. Он попытался рвануться вперед, перейти на старую добрую физику, но тело не слушалось: ни хук справа, ни апперкот, ни попытка врезать ногой в печень или засветить пальцем в глаз. Единственное, что оставалось, это следить глазами, как она нарочно медленно подняла с пола деревянный обломок.       — Да ладно, это даже не забавно, — возмутился он. — Использовала на мне какое-то заклинание?       — Я ничего не использовала, — ответила она. — Но я предупреждала, что если тронешь кого-нибудь из тех, кто мне дорог, то долго не протянешь. Она подняла руку, направив острый край обломка точно в сердце, но в последний момент вздрогнула, когда с другого конца зала раздался сбивчивый, растерянный крик.       — Лилит?! — вернулся с лопатой Деймон, явно собираясь снести ею голову подонку, который всхлипывал, открывая и закрывая рот, как пойманная на крючок рыба, пока обломок дерева торчал у него из груди. — Ты откуда взялась вообще?       — Лилит… Деймон, — прошептала Бонни, и один из них тут же рванулся к ней.       — Думала, я брошу тебя одну? — прокусил запястье он и прижал его к ее губам. Она сжала его руку, и слезы скатились по щекам водопадом. — Ни за что. Кого же мне тогда дразнить?  Они обязательно найдут другой способ разрушить это заклинание, поднимут на уши всех ведьм, прочешут каждый гримуар и сделают все необходимое, чтобы Елена очнулась. Деймон аккуратно поднял Бонни на руки и только тогда заметил, что Лилит уже исчезла.

***

      Странно, но после мести легче не стало. Внутри зияла дыра размером с Колизеем. Как и многие, она сперва попыталась заткнуть эту брешь алкоголем, импульсивными поступками, саморазрушением, и только потом начала разбирать все по полочкам. Возможно, все произошло слишком быстро и просто, а цель заключалась в уничтожении всего клана, до последнего носителя фамилии. Разве можно назвать местью жалкую пару мертвецов на полу? Но возможности переиграть все заново не существовало, и ей пришлось принять итог таким, каким он был. Быть может, именно это странное послевкусие незавершенности, пустоты и даже нарастающей скуки от бесцельных перемещений с города в город заставило ее спустя месяц вернуться в Новый Орлеан. К сожалению, Лилит так и не вспомнила о своих прямых обязанностях, например, о том, что где-то в этом городе находилась женщина, вынашивающая ее ребенка, и которую, по-хорошему, следовало бы хотя бы навестить. Хотя, в сущности, куда эта беременная денется? А вот бар другое дело. Он может закрыться, сгореть, сменить вывеску и хозяина, и все, нет бара. По всей видимости, именно эта логика и привела ее к стойке.       — Рэнди, как неоригинально, — заметила она, глядя на скромный коктейль, в котором не оказалось ни дольки апельсинки, ни жалкой трубочки. — Ты разочаровал меня.       — Наверное, потому что я не Рэнди, — ответил бармен.       — А где Рэнди? — удивилась Лилит, вспоминая прежнего бармена, который славился умением вырезать звездочки из ананасов, воссоздавать в бокале закат, да еще и поджигать его. Новый бармен лишь равнодушно пожал плечами и переключился на других клиентов, оставив ее с бурдой в стакане, по цвету и консистенции подозрительно напоминавшей то, что обычно сливают в унитаз. Однако, несмотря на убогий вид первого коктейля и всех последующих, бармен, видимо, обладал поистине тяжелой рукой, потому что даже ее вампирская физиология не спасла — опьянение накрыло так стремительно, будто алкоголь влили напрямую в кровоток.       — И чего ты уставился? — спросила она, глядя на парня, сидевшего через один барный стул. Под неоновой подсветкой, встроенной в барную стойку, его глаза сверкали ледяным голубым, как у разъяренного Тора из «Мстителей», готового швырнуть молотом просто за то, что ты занял не тот стул. — Что, тоже паршивый день?       — У меня все нормально, — отрезал он, отворачиваясь.       — Это не ответ.       — Нет, это ответ. Просто не тот, который тебе нужен. Разве не видно, что я сижу тут как живой баннер с надписью «не подходи» и не поведусь на очередной выпуск под названием «Давай делиться своими чувствами»? Один такой эпизод у меня уже был, до сих пор дергается глаз, стоит только вспомнить.       — Я не...       — Прекрати капошиться в своей голове, если не можешь вынести то, что в ней завелось. Есть такие профессионалы, которым платишь денежку, и они разбирают по полочкам все твое дерьмо. Так что обратись к ним, а не приставай к людям, которые пришли сюда просто выпить и расслабиться. Нихрена себе он злой. Интересненько получается, вроде как разговаривать не хочет, а выдал слов втрое больше нее.        — К сожалению, своего психолога я съела, — пожала плечами Лилит, наконец-то привлекая его внимание. — Ну все, все, не злись, мне правда просто было интересно. Разве мне не позволено проявить любопытство к другим людям? Поинтересоваться, как у них идут дела, например?       — Разумеется, — фыркнул он. Лилит перевела взгляд на бармена и подняла палец, давая понять, что готова к следующему раунду. Спустя пару минут перед ней стояла рюмка с прозрачной жидкостью. Обхватив рюмку пальцами, она опрокинула ее в один глоток, не заморачиваясь по поводу соли и лимона.        — Видишь ли, — сказала Лилит, вращая пустую рюмку между пальцами. — Текила неплохо «ладит» с организмом и моментально уносит до крови избитый проблемами разум в беззаботный Алколэнд, — добавила она и парень вдруг кашлянул. — Рекомендую всем. Правда, потом башка трещит так, будто внутри устроили репетицию оркестра.       — Ладно… Судя по тому, что ты сидишь в одиночестве и уже перешла от коктейля к алкоголю покрепче, рискну предположить, что твое состояние как-то связано с редкостным ослом, который забил на тебя, — проговорил он и, в подтверждение своей догадки, уловил, как у нее дернулся уголок губ. — Попал, да? Не удивлен, если честно.       — Мы расстались насовсем или не совсем насовсем…       — Тебе же лучше, — прокомментировал он. — Хотя не могу не отметить, что наблюдать за эмоциями людей и их часто глупым выбором — это просто бесценно. Она медленно повернулась к нему, и то ли от того, что была уже пьяна в стильку, то ли из-за странной игры барного освещения, зрение упрямо размывало детали, будто фокус никак не хотел навестись. Лишь спустя несколько секунд перед глазами собралась внятная картинка: вьющиеся каштановые волосы, голубые глаза и, если коротко и по-простому — симпатичная внешность. Именно такая, от которой в старших классах половина девчонок мгновенно забывала, что у них, вообще-то, уже есть парень.       — А ты ничего такой, — подметила она, и в ту же секунду между ними воздвигся барьер с табличкой «Стоп, мадам. Ты пожалеешь об этом». Она не поняла, это еще почему «стоп»? Отношения закончены, а ей, значит, даже пофлиртовать нельзя? Возмутительно.       — Вообще-то в лучшие времена я был очаровашкой, а это… — смерил взглядом свое отражение в стекле он. — Сейчас от сердцееда ничего не осталась. Ни тебе харизмы, ни намека на брутальность. Вот бороду и отращиваю, может, хоть вид будет, что головы умею отрывать.       — Так значит, ты волк в овечьей шкуре? — призадумалась она, подперев подбородок рукой. — Как насчет выйти, побегать по лесу, найти какого-нибудь зайца и вцепиться ему в задницу? Или, если лень выходить, можем начать прямо отсюда. Вон тот, недо-Рэнди смешал мне такую бурду, что мозги до сих пор плавают. Думаю, он вполне заслуживает стать нашим первым трофеем.       — Понятненько… — протянул он с улыбкой. — Сумасшедшинка в тебе определенно привлекательна, но у тебя слишком много душевных терзаний.       — Терзаний?        — Ага. Пьешь много текилы, спишь не с теми парнями, а потом ведешь внутренние монологи в стиле «Что со мной не так?» — пояснил он.       — И что, я теперь президент сообщества людей с неудавшимися судьбами?       — Нет, судьба тут вообще ни при чем, — пожал плечами он. — Просто однажды ты, возможно, перепрошьешь тот самый внутренний чип, который упорно тянет к идиотам. А ты, между прочим, не из тех, кто должен довольствоваться стадом ослов. Ты все-таки уникальна.       — Уникальна, — повторила Лилит, склонив голову и уставившись в рюмку. — Значит, говоришь, я уникальна? Ну, допустим. Была оборотнем, потом сифоном, теперь вампир. В совокупности получается трибрид, и, между прочим, первый в истории! Казалось бы, за такой раритет должны полагаться какие-нибудь плюшки: телепатия, колоссальная энергия или хотя бы бесплатная парковка, но хрен там плавал. Один мой друг убил другого, потом я попала в тюрьму, умерла и вот уже два месяца как здесь. И что думаешь? Заклинание есть, кровь есть, личные вещи есть, инструкция на две страницы с картинками тоже есть, а толку нет. Какая уж тут уникальность, если даже при всем моем статусе я не могу справиться с обычным заклинанием воскрешения? Все сказанное легко укладывалось в категорию пьяного бреда, и чтобы не оставалось сомнений, она махнула рукой и рассмеялась, мол, не бери в голову, это всего лишь разыгравшаяся фантазия, в которой, если и прячется смысл, то где-то очень глубоко, под тоннами текилы.       — Пора закругляться, — поднялась с барного стула она, чувствуя, как организм на удивление включил внутреннюю сирену: мол, я уже один раз намекал, но если ты не поняла, вот тебе еще — завязывай.        — Так скажи хоть, как звали этого бедолагу?       — Придурок, — бросила она, положив купюру на барную стойку. — А так, просто Кол. Когда Лилит дошла до выхода, она задела кого-то плечом так, что прохожего почти развернуло, но в ответ не услышала ни «Смотри, куда прешь!», ни «Ты извиняться не собираешься?». Он, казалось, утонул в собственных мыслях настолько, что не отреагировал вовсе.       — Чуваки, мне всю ночь снилось, что за мной гонялся наш талисман «Гритти», а тренер орал так, будто я один виноват в том, что профукал сезон.       — Хм, а ты уверен, что это был сон?       — Абсолютно, иначе я бы не рисковал тренеру морду набить.       — В таком случае, точно сон. Хриплый хохот разлетался по всему бару, но среди этой шумной компании один парень не разделял веселья. Его пальцы пробежались по спутанным черным волосам, а затем сжали переносицу.       — Эй, капитан, мне опять нужно напоминать тебе перевернуть это хмурое выражение с ног на голову, как говорила моя мама? — пошутил Лукас, рассчитывая, что его проверенная временем фраза снова вызовет хотя бы тень улыбки на лице капитана, но нет. — Окей, не сработало… Тогда вот тебе старый, мудрый и проверенный метод: просто напиши своим фанаткам или девчонкам из группы поддержки, пусть они снимут напряжение и, наконец-то, слижут с тебя этот вкус поражения. Ну, серьезно, сколько можно страдать?       — Брось, это безнадежный случай, — хмыкнул другой товарищ. — Наш Адам уже давно женат на футболе, и в этом браке, кажется, верен до гроба.  Адама, в сущности, девушки интересовали не меньше, чем остальных ребят, и он запросто мог бы найти себе компанию хотя бы на одну ночь. Проблемой это никогда не было. Просто его куда сильнее увлекала мечта попасть в НФЛ, цель, к которой он упорно шел, желая доказать и себе, и своему отцу, что способен добиться успеха самостоятельно, без чьей-либо помощи или влиятельных звонков. И ведь он действительно продвинулся вперед: стал капитаном команды одной из полупрофессиональных лиг, получил репутацию игрока с хорошими перспективами, на которого уже начали обращать внимание скауты. Но его первый же выход на поле в новом статусе закончился разгромным поражением от «Воронов». Казалось бы, месяц прошел, можно уже просто забыть и расслабиться. Поражения случаются со всеми, даже с великими вроде «Нью-Ингленд Пэтриотс», но он все равно раз за разом прокручивал ту игру в голове, пытаясь понять, в каком именно моменте все пошло не так.       — Не вешай нос, — сказал Лукас, хлопнув по его плечу. — Сезон только начался, и один проигрыш еще ничего не решает. Мы только выходим на дорожку к плей-офф, и если ты сейчас скиснешь, нам всем кранты. Адам опустил голову, и густые волосы закрыли его лицо, пока он мрачно разглядывал собственные ладони, которые не удержали мяч в решающий момент.        — Эй, собрались! Впереди следующая игра, и вот туда мы и должны вложиться по полной! По бару прокатился ритмичный стук ботинок, кулаки ударяли по столу, где-то свистнули, где-то послышались бодрые возгласы. Один за другим парни начали складывать руки в ту самую башню, которую всегда собирали перед игрой. Боевой дух зарядил воздух и ударил, как разряд дефибриллятора, прямо в грудную клетку Адама, расправляя ее, стирая апатию и выжигая остатки поражения.       — Ладно, парни, — впервые улыбнулся он. — На следующей игре выходим и размажем всех по полю. Пока бар гремел возгласами «Фениксы вперед!» и призывами преодолеть все ради мечты, не забудем о другой части мира, где у некоторых тоже были мечты, правда не такие уж светлые и невинные. Одна молодая девушка с коротко стриженными волосами складывала в глиняную миску сушеный дурман, полынь, кору вяза и лепестки черного мака.       — Моя задача — Лилит, твоя — Давина, — отчитывал темнокожий мужчина, заходя в помещение.       — Нет-нет, позволь прояснить. Моя единственная миссия в этой жизни — доводить людей до предынсультного состояния. Особенно если речь заходит о семье. Сам погляди, я просто обожаю выводить родственничков из себя и судя по твоей физиономии, с этой задачей я справился на отлично.       — Напомни, сколько времени прошло, а ты все еще не сумел втереться в доверие к ведьме? — сощурил глазенки он и ой-ой-ой, как угрожающе начал махать в воздухе указательным пальцем. — Тебя вернули не ради того, чтобы ты устраивал спектакли на потеху самому себе, а ради выполнения конкретной задачи, которая у тебя всего одна.       — Ой, да ну. А ты-то сам свою задачку выполнил, а? Заставил Лилит обнажить душу? Ах да, точно… Ты же даже не смог с ней заговорить! Но ты только не раскисай. Внешность тебе, конечно, досталась не из тех, что с первого взгляда сбивают девушек с ног, но поделюсь проверенным методом. Он у меня уже дважды прокатывал. Секрет в текиле.       — Знаешь, в чем твоя проблема, Кол? — спросил Финн.       — О, давай же! — ухмыльнулся тот.        — Мальчики, — произнесла та самая девушка, которая на деле являлась Эстер Майклсон. — Прошу вас, спокойнее. Все идет по плану. Ведьмы трудятся и днем, и ночью, и совсем скоро у нас будет достаточно колец для целой армии. Да, все верно. Те, кто еще недавно числился в списках усопших, снова дышали, пусть и в телах, которые не выбирали. Колу досталась молодая оболочка, на год свежее прежней, тогда как Финн обрел тело чернокожего мужчины. Оба теперь были не вампирами, а колдунами, что, разумеется, не могло не вызвать у Кола весьма одобрительной улыбки, ведь наконец-то он получил доступ к магии, о которой прежде мог только мечтать. Разумеется, вся эта сентиментальная затея с воссоединением семьи не возникла из воздуха. Инициатором вновь выступила Эстер, а значит, и цели ее остались неизменными: все та же затея с очищением рода, все то же благородное стремление исправить собственные ошибки, отмыть имя, навсегда связанное с проклятием бессмертия.        — Давина что-то скрывает на чердаке, — сообщил Кол, всем своим видом выражая недовольство от того, что он на побегушках у матери, да еще и жить приходилось неприметно, подобно червю.       — Если все действительно так и у нее оказался кол из белого дуба, его необходимо изъять. Он нам потребуется для следующего этапа, — снова напомнила об обязанностях Эстер. — Что же касается вашего брата и его возлюбленной… Они красивая пара.       — Да, они у нас сладкие, — фыркнул Кол, а затем позволил себе усмешку. — Точнее, были. Имел ли он право так себя вести? Несомненно. Имел ли право злиться? Ещe бы. Несколько месяцев он провел в загробном мире, напрасно надеясь, что кто-нибудь из тех, кто звал себя семьей, все же протянет руку. В итоге руку протянула именно та, к чьей помощи прибегать совсем не хотелось, но выбора не осталось. Жить все-таки хотелось. Что до признания Лилит о ее попытках вернуть его к жизни, звучало это, разумеется, трогательно. Вот только, по ее словам, она якобы пыталась вернуть его к жизни на протяжении двух месяцев, и, как нетрудно догадаться, безуспешно, не потому что не смогла, а потому что слишком поздно спохватилась, ведь на тот момент он уже два месяца как находился в мире живых. Да и что тут толочь воду в ступе — это были всего лишь слова.       — Ты ведь помнишь, что нужно делать, Финн? — произнесла Эстер, поднимая взгляд от миски. — Эта пара не должна сойтись вновь ни при каких обстоятельствах. Надави, запугай, подтолкни к другому, пусть даже к тому, кто был рядом прежде. Главное, чтобы Никлаус понял, что потерял все, и только тогда, став уязвимым, он сможет принять мое предложение. На шахматной доске, где фигуры давно были расставлены, а ходы тщательно расписаны задолго до начала партии, внезапно появилась новая фигура, точнее сказать, старая — в лице бывшего Лилит. Скажем так, где-то в закоулках собственной душонки Колу определенно не пришлась по вкусу внезапно изменившаяся конфигурация событий, однако он заставил себя отстраниться от этого чувства и сосредоточиться на трех вещах, которые интересовали его куда больше: месть семье, симпатичная ведьма Давина и магия. 

***

      Прошел не один день, и вечер, наступивший вслед, ничем не отличался от предыдущего. Все тот же городской шум, те же прохожие, кутающиеся в плащи, сжимающие в пальцах бумажные стаканчики с остывающим кофе, и все те же братья, бесконечно блуждающие из квартала в квартал. Поступившее сообщение на телефон сузило их поиски с квартала до одной улицы, а последовавший звонок — до единственного переулка. И все же этот вечер отличался, ибо Клаус наконец-то нашел Лилит.       — Я удивлен, что ты до сих пор помнишь о нас, — произнес он, шагнув ближе, чтобы как следует рассмотреть ее, но ткань плаща, колыхающаяся на ветру, заслоняла обзор, а капюшон был натянут так низко, что лицо оставалось в тени. Да и сама она не спешила прерывать свой пир, отчего он с горечью осознал, насколько ее имя теперь соответствовало ей, ведь тьма, что некогда лишь витала вокруг, окончательно поглотила ее. — Не могу поверить, что мне приходится говорить это, но, пожалуйста, прояви хотя бы крупицу самообладания. Лилит!  Достучаться все же удалось, хотя и не словами, а голосом. Тот самый, что по ночам шептал ей о своих желаниях, уверял в ее ценности, обещал защищать в любом уголке мира и твердил, что все между ними — это навсегда. Голос, который до сих пор жил в ее памяти и, к прискорбию, все еще удерживал над ней власть. Хотелось с размаху впечататься в кирпичную стену, лишь бы навсегда выбить это из головы.       — Ну давайте, начнем это представление, — отозвалась она. — Скажите что-нибудь оскорбительное, поучительное или до слез пронзительное, а потом не забудьте собрать этот мусор с пола, потому что именно там ему и место.       — Мы действительно пришли просто поговорить, — заявил Элайджа. В качестве извинения за столь наглую ложь Клаус одарил ее своей самой ослепительной улыбкой, но вместо того чтобы насторожиться, как следовало бы, Лилит лишь раздраженно приподняла бровь. — Напомнить тебе, что ты исчезла на целый месяц и что от тебя напрямую зависит безопасность Ребекки.       — Если вы перестанете впускать в дом кого попало, то она и останется в безопасности, — пожала плечами она, едва заметно изогнув губы. — Например, не стоило приводить таких, как Женевьева, поэтому все претензии стоит направить не в мой адрес, а вон тому самодовольному гибриду. И, знаешь, давно хотела сказать, что я тобой разочарована, — кивнула она, возвращая ему его же слова. — Все, что сейчас происходит, лишь следствие поступков твоего брата, но почему-то из меня успели сделать опасного безумца, которого непременно нужно приструнить и починить, тогда как он у нас, выходит, утонченный романтик, которого, разумеется, полагается понять и простить. Очень справедливо. А вдобавок все это было еще и весьма неприятненько, ведь вновь демонстративно вывешивать на балконе грязное белье, напоминая о том, что вся вина лежит на нем… Так себе. Отношения, какими бы они ни были, следовало обсуждать наедине, а не при постороннем, даже если он считался членом семьи. Неудивительно, что лицо Никлауса исказилось мгновенно, и именно эта вспышка гнева, нетерпения и стремления подмять ситуацию под себя, вернуть контроль, доставила ей то самое эстетическое удовлетворение.       — Но, в конечном итоге, мы все равно хотим одного и того же, верно? — произнес он, и следующее слово сорвалось с его губ почти беззвучно.  «Любви». Пожалуй, на этот раз он зашел слишком далеко, либо ее терпение окончательно достигло предела, а может, все куда банальнее — розовые очки, которые слетели с нее, теперь уютно устроились на его собственной физиономии.       — Вовсе нет. Именно этого от тебя мне больше не нужно, — отрезала Лилит. — Кстати, хочу кое-что напомнить: ваше внезапное появление прервало мой ужин.       — Ты уже утолила жажду, — произнес Элайджа. — Если продолжишь, это обернется смертью. Но запах… Такой пряный, металлический, обманчиво сладкий. Голову закружило, как от вина, выпитого на голодный желудок, а жажда превратилась в настырную боль. С чего вдруг сопротивляться, если голод никуда не делся, а выпить она собиралась буквально чуть-чуть? Cклонившись, она запустила в женщину клыки. Тук... Тук... Тук... Тук... Тук... Пока остальной мир застыл на фоне ночной тишины, звучали лишь глотки и редкие удары сердца, между которыми проходили целые секунды, чтобы успеть остановиться. Элайджа шагнул вперед, намереваясь вмешаться, но Никлаус протянул руку и удержал его. Обладательница сердца, которое пропустило последний удар, рухнула на бетон.       — Ты убила ее, — сказал Элайджа.       — Да ладно. Она знала, что за ней идет смерть. Шаталась поздно вечером, совсем одна, отрезанная от общества. Исход был предсказуем, — пожала плечами она, будто речь шла не о человеческой жизни, а о раннем прилете скворцов.       — Эта власть над жизнью… — размышлял Клаус, вглядываясь в ее глаза. — Ты решаешь, кому жить, а кому умереть… Не скрою, это достаточно увлекательно, — сказал он, бросив взгляд на мертвое тело. — Но каждое действие влечет за собой последствия, и к этим последствиям нужно быть готовым. Может, у нее младший брат с температурой под сорок ждал, когда она вернется. Может, она была единственным кормильцем в семье. Может…       — Замечательные размышления, но мне пора, — перебила она, пытаясь пройти мимо первородного гибрида, однако ее остановил крик. Она старалась отгородиться от звука, как от сплетен, которые пускают за спиной. Цель была простой и единственной — бежать как можно скорее. Но сделать этого ей не дали. Клаус резко перехватил ее, прижал к себе, развернул и заставил смотреть.       — Отпусти! — прорычала Лилит и попыталась вырваться из его хватки.       — О нет, дорогуша, — прошептал он ей на ухо. — Пора взглянуть в лицо последствиям.       — Мамочка! Мамочка, очнись, прошу тебя, — склонилась над мертвым телом девочка, сжав в руках ее ладонь. Верхний слой потерял сцепление и начал скользить вниз, как снежная лавина, разгоняющаяся с каждым метром, сметающая все на своем пути и несущая с собой панику. Хотелось вцепиться пальцами в волосы и выдрать все до последнего, до жжения кожи, до боли в черепе. Только бы это оказалось сном. Только бы кто-нибудь подошел и сказал, что все под контролем.       — Пусти же, я помогу ей!              — Ее сердце не бьется, как ты собираешься ей помочь? — спросил он, и она перестала пытаться вырваться и застыла, поняв, что помочь уже невозможно. Женщина была мертва. — Что же теперь будет с девочкой… Есть ли у нее хоть кто-то, кто заберет ее? Или она отправится туда, куда уходят дети, у которых нет никого? В то самое место, где когда-то была и ты. В детский дом. Девочка кричала так, будто могла заставить мертвое тело пошевелиться. Каждый звук отдавался в теле Лилит, словно удар по корпусу подводной лодки, в которой она так долго удерживалась на глубине. Где-то в обшивке пошла трещина, и в один из отсеков начала проникать вода. Вслед за ним заполнились и остальные, пока вода не сомкнулась под самым потолком. Она задержала дыхание, но воздух стремительно заканчивался, и в следующую секунду захлебнулась в этом потоке эмоций.       — Я не хотела… — это были единственные слова, которые она смогла произнести, и сразу вслед за ними выступили слезы.       — Можешь повторять это себе сколько угодно. Отпустив ее, она растерянно взглянула на него, ища в его зелено-голубых глазах хоть какую-то поддержку, надежду на то, что он предложит выход или возьмет на себя эту тяжесть. Но с чего бы вдруг? Это была ее ноша, ее ошибка, и отвечать за все предстояло только ей. Она обхватила себя руками, пытаясь поддержать саму себя, и перевела взгляд на девочку. Как она дошла до этого? Как позволила себе превратиться в нечто, от чего сама бы бежала, если бы увидела это со стороны? Она бросилась к ребенку, чтобы обнять, прижать к себе, прошептать, что что-нибудь придумает и не оставит ее одну, но девочка оттолкнула ее.       — Почему моя мама?! Почему?! Что она сделала вам?! Вкус крови, которую она испила, прилип к небу, застыл в гортани и лег пленкой на стенки пищевода. Смотреть в глаза девочке она не могла, поэтому отвернулась и зажмурилась. Пальцы вцепились в пряди волос, она сидела на холодном бетоне, но ощущение было, что она все еще находилась внутри подводной лодки, которую несло из стороны в сторону.       — Эй, эй, эй, — прошептал Никлаус, опускаясь рядом и обнимая ее за плечи. — Похоже, тебе нужна помощь.       — Нужна, — прошептала Лилит, глядя на свои ладони, в которых засохла кровь. — Позаботься о нашем ребенке. Ему не нужна такая мать, как я. От этих слов все внутри затянуло жгутом, настолько туго, что казалось, еще немного и внутренности просто вывалятся на землю. Не такого эффекта он ожидал от этой сцены, и уж точно не думал, что она сбежит.       — Никлаус, — прошептал Элайджа.       — Не сейчас. Оставь свое мнение на потом, — ответил он. — У меня все под контролем… Разумеется, человек, оказавшийся на грани, всегда бежит туда, где чувствует себя в безопасности, туда, где можно спрятаться. Поэтому Лилит направилась в лес, но там, сквозь деревья, она заметила пламя. Треск горящих балок слился с еe дыханием. Перед ней стоял еe домик, крыша которого рухнула прямо на глазах. Стало ясно, что бежать больше некуда. Даже это помещение, которое сложно было назвать родным, формально считалось еe домом, но теперь не осталось и его. Искры взметнулись вверх, ветер разнec пылающие щепки, и в этом хаосе она заметила мотоцикл. Только успев приблизиться к нему, как в тот же момент он вспыхнул. Волна от взрыва ударила в грудную клетку и отбросила назад. Спина врезалась в плотную почву, в ушах стоял гул, а на грудь навалилась тяжесть. Открыв глаза, она увидела Никлауса. Он склонился над ней, и в следующую секунду в его голову прилетел обломок металла.       — Ты в порядке? — спросил он, поморщившись от боли. Лилит медленно приняла сидячее положение и уставилась на обломки мотоцикла, догоравшего среди искр и копоти. Ни боли, ни слез, ни дрожи на лице — только усталость, похожая на ту, что испытывает путешественник после двадцатичасового перелета.       — Все будет хорошо, я помогу тебе, — прошептал он и потянулся, чтобы обнять ее, но получил удар кулаком в грудь, за которым последовал еще один и еще.       — Как? Как ты можешь мне помочь?! Ты должен был быть рядом с самого начала, а теперь уже поздно мне помогать! — выкрикнула она. — Я не хотела ее убивать, — прошептала она, но затем в ужасе осознала. — Я… Господи… Я хотела ее убить. Девочка… Я… Я лишила ее матери. Я поступила, как…       — Как вампир, — спокойно закончил он. — Ничего такого, чего нужно стыдиться. Смерть всегда будет рядом с нами, хочешь ты того или нет. Слышишь? — дотянулся пальцами до ее щеки он, мягко развернул лицо к себе и заглянул ей в глаза. — Выдохни. Все не так плохо, как ты решила. Мне звонил брат и сообщил, что девочка жила с бабушкой и дедушкой. Мать не занималась воспитанием, не заботилась и исчезала на месяцы, появлялась только ради денег, чтобы купить бутылку или дозу, — находу придумал он. Наверное, после таких слов он рассчитывал, что ей станет легче. Гляди, женщина получила по заслугам. Никто больше не будет влезать в долги ради нее, никто больше не будет краснеть от стыда. Только вот легче не стало. Факт оставался фактом: перед глазами все еще стояла заплаканная девочка, умоляющая мертвую мать открыть глаза.       — Мотоцикл сгорел, и я убила кучу людей… Он обернулся и взглянул на груду искореженного металла. Теперь-то стало ясно, что это был мотоцикл, принадлежавший Жаку, единственное, что напоминало ей о нем. Беспокойство заклубилось в легких, поднялось к горлу и сорвалось выдохом, в котором таилась вина. Он не досмотрел, не просчитал, упустил из виду то единственное, чем она так дорожила.       — Послушай, — произнес Клаус, оторвавшись от мыслей, едва уловил, как ее плач начал перерастать в истерику. — Чшш, глянь на меня, — сказал он, но она уже захлебывалась собственными слезами, не в силах вдохнуть. Эмоции валились одна на другую, как костяшки домино, где боль, страх, злость и вина слились в единый, неразделимый ком. Опять. — Тебя разрывают эмоции, и ты не понимаешь, что именно чувствуешь. Такое бывает даже со мной, хотя за плечами больше века вампиризма. Сосредоточься и выбери одну эмоцию — неважно, какую. Почувствуй только ее, позволь ей заглушить остальные и держись за нее. У нее не оставалось ни сил, ни желания разбирать по косточкам его поведение, взвешивать каждое слово, пытаться понять, что именно скрывается за этим — забота или всего-навсего холодный расчет? Ей была необходима помощь. Жизненно необходима. Поэтому Лилит последовала его словам и сосредоточилась. Эмоции сцепились между собой, как на ринге, стараясь одержать верх, а она металась между ними, пока перед глазами не всплыл образ девочки и не позволил ей нащупать раскаяние.       — Вот молодец, — прошептал он. — Просто дыши этим и выдыхай остальное.        — Это не я, — сказала Лилит, глядя на пылающий дом. — По крайней мере, я не помню, чтобы была такой. Жестокость во мне всегда была, но раньше я умела держать ее в узде. А теперь, каждое утро начинается с одних и тех же мыслей, с кровавых мрачных образов, которые настойчиво требуют воплощения. Я думала, что, отомстив за нашего ребенка, все наладится, что внутри станет хоть немного легче. Но ничего не изменилось. И теперь, когда ребенок появится на свет, я не смогу даже взглянуть ему в глаза. Я должна была стать матерью, а стала чудовищем, и не пытайся убедить меня в обратном. Странно, ведь когда-то, в самом начале их отношений, он залечил ее раны и снял с плеч рюкзак, а потом сам же наполнил его заново и вернул на плечи. Можно было бы снова задуматься над тем, как все могло бы сложиться иначе, но в этом не было смысла, ведь подобные мысли уже не раз приходили ему в голову. Смысл был бы, пожалуй, только в одном — если бы можно было отмотать время назад и все исправить. Однако тогда люди так и не узнали бы, каков настоящий вес их ошибок, как их избежать и как научиться их исправлять.       — Я точно знаю, что однажды ты выберешься из этого и снова станешь собой, Лилит, — сказал он, сжав ее руку. — То, что сейчас не получается, еще ничего не значит. Важно лишь дойти от начала до конца, от точки А до точки Z, а все, что было между ними — не столь важно. Возможно, дело было в его раскаянии, в котором без слов читалось признание того, что в случившемся есть и его вина. Возможно, значение имело и то внимание, которое он продолжал настойчиво проявлять, несмотря на то, сколько поноса она на него вылила. А может быть, все решило именно то, как он, наклонившись ближе, пообещал шепотом, что с девочкой все будет в порядке, предложил выдохнуть и передать ему контроль над происходящим. Все это вместе привело к тому, что она позволила ему не только взять на себя последствия, но и уехать с ним. Но так было только сегодня, потому что завтра, как известно, наступит новый день. Правда, до завтрашнего дня было еще далеко, потому что стоило Клаусу закрыть за собой дверь, за которой Лилит наконец уснула, как прямо перед ним возник тот, кто, возможно, на этот раз не ограничится нравоучением и вполне может отвесить заслуженных подзатыльников.       — Как видишь, все в порядке, — попытался остудить пыл старшего брата он. — Она только уснула, и, учитывая, что слух у нее лучше, чем у нас двоих вместе взятых, нам, пожалуй, стоит уйти подальше.       — Похвально, Никлаус, просто похвально… — пробормотал Элайджа себе под нос, заходя в кабинет и плотно прикрывая за собой дверь. — Зная ее историю, зная, насколько она боялась собственной сущности после первого обращения, после той ночи в лесу, ты решаешь вплести в свой замысел ребенка! Ребенка! Это и есть твой гениальный план?       — Не надо драматизировать, брат. Да, может, это и было жестоко, но именно так я безошибочно вернул ее к человечности, — произнес он, откидываясь в кресло. — Девочка цела и невредима, если ты вдруг забыл. Ей навязали эти эмоции, как и каждое слово, которое она произнесла. Сейчас она дома, со своими родителями, вероятно, смотрит какой-нибудь мультик и греется под пледом. А вот та женщина… Лилит права. Не хрен было шляться по самому криминальному переулку в этом городе. Сняв пиджак и повесив его на спинку ближайшего кресла, он схватился за графин, ясно осознавая, как внутри него бушует возмущение, требующее выхода. Без стакана крепкого алкоголя не обойтись, если он все еще намерен просто поговорить, а не перейти к воспитательной порке.       — Поскольку ты должен быть в курсе, сообщаю, что я поговорил с Марселем, и он согласился оказать Лилит помощь в вопросе жажды. Он обучит ее контролю и проследить, чтобы все прошло без последствий как для нее, так и для города. Чегось? Повторите-ка это еще раз, потому что Клаус знатно прихерел от услышанного. Это что еще такое? Его брат всерьез сейчас сообщил, что не просто сдал Лилит в лапы Марселю, но еще и помощи у этого предателя попросил?       — Это не подлежит обсуждению, — спокойно произнес он, мгновенно пресек попытку брата открыть рот. — У тебя было более чем достаточно шансов позаботиться о ней, Никлаус, но ты ими не воспользовался. Учитывая текущее положение дел и то, насколько она хрупка после возвращения человечности, ей необходим мягкий и терпеливый подход, которым располагает Марсель, тем более у него за плечами немалый опыт в обучении. Выслушав последние слова, он резко поднялся с кресла, тем самым подчеркивая, что беседа окончена.       — Никлаус…       — Какой еще нахрен мягкий подход? — рявкнул он. — Лилит не та, кем ты ее считаешь, и «шутить» с ней не стоит. Она может показаться беззащитной, наивной или даже невинной, но ей нужны четко расставленные границы и поводок покороче, потому что стоит только ослабить контроль, и она не только задушит тебя им, но и откусит руку вдобавок.       — Ты уверен? — призадумался Элайджа.       — Довольно-таки, — ответил Клаус.       — В нашей ситуации «довольно-таки» меня не устраивает.       — Очень довольно-таки! — закатил глаза Клаус и направился к выходу.       — Когда я говорил о бабочке и саде, я, разумеется, не имел в виду, что это предполагает поджог ее дома, — заметил Элайджа, задерживая брата у порога. — Я вполне допускаю, что столь радикальный поступок был заранее просчитан, ведь оставив ее без крыши и исключив путь к Майе из-за жажды, ты тем самым свел все дороги к себе. Очень дальновидно с твоей стороны, но смею заметить, она вряд ли оценит это, если узнает, кто именно лишил ее дома. Поэтому прошу тебя отнестись к этому со всей серьезностью. Если не справишься, перенаправь ее к Марселю. Формально его рука к поджогу дома не имела никакого отношения, но именно он отдал приказ, а учитывая, что в том огне сгорел еще и мотоцикл, то, узнав правду, она подожжет не только его, но и поставит окончательный крест на их отношениях.       — Вижу, тебе явно нечего делать, так вот, займись делом: гримуар нашей матушки исчез. Лилит сказала, что его украли прошлой ночью. Можешь начать поиски с этого, вместо того чтобы бегать за услугами к нашему предателю, напрочь забыв о собственном достоинстве.

***

      Утренние лучи солнца проникли сквозь шторы, окутывая комнату мягким золотистым светом. Сказать, что на утро Лилит чувствовала себя разбито — это не сказать ничего. Ее будто перемололи в кофемолке, просеяли, потоптались ботинками и вдобавок оставили в духовке на пару часов при максимальной температуре. Душ взорвался горячими струями, и, смыв с лица подтеки туши, она повернула напор сильнее, чтобы шум стал надежной ширмой, за которой можно было позволить себе пять минут истерики, а затем попытаться ухватиться хоть за одну конкретную эмоцию в этом внутреннем бедламе. Как и вчера, задача оказалась непростой, но она справилась. Вытерев с тела остатки воды, она наскоро обернулась в полотенце и отправилась прочесывать дом в поисках своих вещей, которые, как оказалось, искать долго не пришлось. Все дожидалось ее в спальне, где обосновался Клаус, и это само по себе казалось откровенно возмутительным. Переодевшись в джинсы, майку и накинув сверху белую рубашку, она вышла в холл, оглядывая каждый угол вычищенного до скрипа особняка, где чугунные колонны, балюстрады, черная кожа и камень удерживали атмосферу холеного мавзолея. «Жуткий особняк под стать жуткому Клаусу», — пронеслась мысль в ее голове.       — Сколько лет, сколько зим, — раздалось у нее за спиной.       — Я уезжала по делам, — соврала Лилит. — А потом немного заблудилась по дороге под названием жизнь, — добавила она с попыткой пошутить, но это ничуть не изменило выражения лица Ребекки, в котором читалась обида и вполне заслуженная, надо признать.       — Пошли уже. С трудом протолкнув застрявший в горле ком, она скрыла их обеих заклинанием, и в полной тишине они вышли в город, где утренний воздух уже гудел от голосов лавочников, аромата свежесваренного кофе и плотного людского потока. До места назначения оставалось пройти всего один перекресток, и, дождавшись зеленого, они вышли на дорогу, где среди приближающихся прохожих она вдруг узнала одно лицо. Давина… А в ее руках оказался тот самый гримуар Эстер, который Лилит сперва прихватила себе, а потом кто-то столь же ловко прихватил уже у нее. На долю секунды перед внутренним взором вспыхнули кадры и десятки способов проучить ту, что вломилась в дом, выкрала вещь, за которую в восемнадцатом веке без лишних слов лишали конечностей. Руки так и просились сомкнуться на девичьей шее, чтобы понаблюдать, как ореховые глаза медленно затягивает стеклянная пелена, или, скажем, можно было бы заманить ее к реке и там утопить, или же…       — Ты хочешь, чтобы нас сбила машина? — прозвучало от Ребекки, и только тогда Лилит осознала, что застыла посреди дороги, уставившись в спину удаляющейся Давины.  Она покачала головой, отгоняя мрачные мысли, и, двинувшись вперед, вскоре они подошла к нужному зданию. Ребекка, устроившись на кушетке и задрав блузку, попыталась принять более-менее удобное положение, в то время как Лилит, перехватив локоть врача и убедившись в отсутствии магии и следов вербены, внушила ему сосредоточиться исключительно на своих профессиональных обязанностях. Когда холодный гель растекся по животу, а за ним начал скользить датчик, взгляд невольно зацепился за четкую жилу на шее врача, и жажда вспыхнула с такой силой, что мир вокруг поплыл, но, благо, резкий смех выдернул из этого состояния, и она переключила внимание на монитор. Малыш рос и на очередном УЗИ делал поразительно забавные вещи: отталкивался крошечными ножками от стенки матки, сосал палец и игрался с пуповиной. Ребекка светилась неподдельной радостью и даже гордостью за то, что носила в себе такого затейника, тогда как Лилит ощущала совсем иное. Рука легла на плоский живот, и она внезапно поняла, как ей не хватало тех ощущений, что когда-то наполняли ее изнутри, и пусть благодарность за то, что ребенок жив, никуда не исчезала, пустота внутри все равно ощущалась сильнее.       — Могу с уверенностью сказать, что ребенок развивается как положено, — произнес врач, протягивая салфетку. — Однако я обязан вас предупредить, — добавил он, отчего Лилит насторожилась, а у Ребекки и вовсе салфетка выскользнула из пальцев. — Не стоит так беспокоиться, я ведь еще ничего не сказал, — усмехнулся врач, подавая ей новую. — У вас дефицит гемоглобина.       — Странно. Учитывая, сколько она его потребляет… У нее должен быть избыток, а не дефицит, — подметила Лилит, и губы Ребекки дернулись вверх.       — Анализы, к сожалению, говорят об обратном, — спокойно произнес врач, делая пометки в карте. — Я выпишу вам препараты, содержащие железо, чтобы нормализовать уровень гемоглобина. Кроме того, как обычно, старайтесь избегать стрессов, соблюдайте режим сна и питания, ограничьте физическую активность и, пожалуйста, воздержитесь от интимной близости — на вашем сроке это может спровоцировать преждевременные роды. С ума сойти. Мантры она слушает с утра до вечера, медитирует, как будто готовится к зачету в буддийский монастырь, а секс? Какой, к черту, секс? Было бы еще с кем! Ни доставщика пиццы не вызовешь, ни сантехника. Каждый потенциальный кандидат должен пройти фейс-контроль, психоанализ и получить одобрение верховного совета Майклсонов, который, к слову, это одобрение не даст. Потому что, во-первых, это опасно, ведь никто не должен знать о беременности, а во-вторых, ей уже прочли обстоятельную лекцию о священности зачатия королевской крови и недопустимости введения посторонних органов в святыню. В той же тишине они вернулись в особняк, и у Лилит, разумеется, были планы, требовавшие немедленного решения, поэтому она уже собиралась уйти.       — Может, ты хотя бы введешь меня в курс, когда собираешься вернуться? Или мне заранее готовиться рожать твоего ребенка в одиночку?       — Послушай, я знаю, что виновата. Сегодня же вернусь, как только решу проблему с тем, что не могу контролировать жажду, — ответила она. — С головой у меня, видимо, тоже не все в порядке, иначе я бы не вела себя так эгоистично.       — А теперь-то все прояснилось. Загадочные «дела», под которыми, как водится, скрывался классический кровавый загул. Впрочем, каждый новообращенный вампир через это проходит, — произнесла Ребекка, переменившись в лице и обеспокоенно взглянув на Лилит. — Раз уж ты вернулась, мне нужно выбраться отсюда. Куда угодно: пройтись по магазинам, заглянуть в кино или просто побродить по парку. Я больше не вынесу этих стен. Братья, разумеется, против даже мысли о том, чтобы я вышла за порог, но ты ведь можешь наложить на нас заклинание.       — Удивительно, но в этот раз я полностью согласна с твоими братьями. В нынешнем положение лучше оставаться дома.        — Ты, кажется, меня не поняла. Я не прошу одолжения и не умоляю тебя, а сообщаю, что мне это необходимо, — произнесла она, резко сократив расстояние между ними настолько, что их дыхание смешалось в одно. — Ты сама знаешь, что запертое положение сводит с ума, особенно если ты беременна, а ребенку, между прочим, полезно дышать свежим воздухом, так что ты что-нибудь придумаешь, либо я выйду сама.       — Хорошо… Что-нибудь придумаю… — выдавила из себя улыбку Лилит, хотя в глубине души руки чесались вырвать пару идеально уложенных белокурых локонов за этот ультиматум, но, разумеется, причинять ей вред она не могла, и потому, не сказав больше ни слова, развернулась и вышла из особняка.       — Вот и чудненько, — пробормотала Ребекка, глядя на захлопнувшуюся дверь, как вдруг ощутила теплое дыхание у себя над макушкой.       — И куда это она?       — Есть такое чудное изобретение — телефон. Позвони и узнай. Такой ответ его, разумеется, не устроил, но и допытывать сестру он не стал. Клаус просто направился к выходу, чем вызвал у нее вполне закономерное удивление, потому что, простите, но в этой семье учили другому: если хочешь получить информацию, то предложи что-нибудь взамен. А она, вообще-то мысленно подготовила список, в который входили баблти с двойной тапиокой, последний номер журнала Vogue, флакон духов из лимитированной коллекции, шелковая пижама, желательно та, что шьется вручную, и коробка макарунов.         — Она пошла к Марселю! — крикнула ему вслед она. — Ради всего святого, принеси хотя бы баблти! Класс… Значит, она пошла к предателю, тогда как он, между прочим, в который раз протянул ей руку помощи.       Забравшись на узкую решетчатую ограду, она бесшумно перебралась на другую сторону, сделала несколько шагов вдоль стены и выглянула из-за угла. Открылся вид на Марселя, уверенно произносившего речь, обращенную к тем, кто, по всей видимости, готовился вступить в ряды его новых соратников.       — Она уже показала себя и поняла, во что ввязывается, — произнес Марсель, указывая на брюнетку, увлеченно отбивавшую ритм на кубинских барабанах. — Она станет первой, кого я обращу. Что касается остальных, мне нужно быть уверенным, что вы справитесь с подъемом по пищевой цепочке: с переменчивостью настроения, одиночеством, жаждой крови… Представьте, что вы слышите, как где-то рядом стучит сердце, раз за разом, все громче, все настойчивее, и все ваше существо требует лишь одного — насытиться. Таково существование вампира, и оно подходит далеко не каждому, — осматривал собравшихся он и заметил ее. — У некоторых наружу выходит все самое темное. Сладкий запах крови заполнил ее ноздри, и пустой желудок, намертво прилипший к позвоночнику, жалобно заныл. В нескольких метрах некий тип размахивал окровавленными руками, стараясь впечатлить толпу, и это лишь напомнило ей, насколько она была зверски голодна, ведь после вчерашнего она так и не смогла позволить себе ни капли крови.       — Как дела? — раздалось за спиной.       — Будем вести светскую беседу? — отозвалась она, не оборачиваясь, все еще глядя на толпу и тщетно пытаясь уловить смысл речи, который теперь ускользал.       — Да, почему бы и нет? — прозвучал ответ.       — Не люблю разговоры для галочки. Знаешь, когда тебе плевать, но надо проявить вежливость, чуткость и спросить у человека, как дела.       — Начнем с того, что мне действительно интересно, как у тебя дела и как ты себя чувствуешь, — спокойно произнес Клаус, опираясь спиной о кирпичную стену и скрестив руки на груди. — К тому же, насколько я помню, мы договорились вчера, что после визита к врачу ты вернешься домой к назначенному времени, чтобы приступить к обучению.       — Домой? Это ты про свой жуткий особняк? — уточнила Лилит. — Я осталась там всего на одну ночь. Как же это так? «На ночь»? Он планировал примерно… Навсегда.       — Ты отталкиваешь меня, отвергаешь любую попытку помочь, хотя вчера сама ее приняла. Так скажи, чего ты хочешь? Что тебе еще нужно?       — Хочу мир во всем мире, лекарство от рака, воссоединения группы The White Stripes, — перечислила Лилит, но Клаус даже глазом не моргнул.       — Почему ты пришла сюда?       — Потому что хочу обучаться у лучших, а у Марселя это хорошо получается, — ответила она.       — Прекрасное наблюдение, учитывая, что обучал его, как ты помнишь, я. Так, ладненько. Она сдалась и не потому, что не смогла вникнуть и сосредоточиться на речи Марселя, а потому, что Клаус не отстанет от нее. Он уже включил режим а-ля заботливого спутника, а прогнать его было все равно что попытаться уговорить цунами сменить маршрут.       — Позволь мне позаботиться о твоей проблеме, милая.       — Я не твоя, милая, Клаус. Я всего лишь та, кто по глупости вручила тебе свое сердце, а ты вернул его разорванным на части.       — Мы можем бесконечно обмениваться репликами или, наконец, приступить к делу, — заявил он, внешне сохраняя спокойствие, хотя на деле в нем уже вовсю маршировал целый полк раздражения. — Я никуда не уйду, а к Марселю ты не попадешь, потому что я этого не допущу. Можешь, конечно, попробовать спровоцировать меня и узнать на деле, что произойдет, если ты пойдешь к нему, но за последствия я отвечать не стану. Вторая угроза за день не сулила ничего хорошего. Этот день и без того катился под откос, по пути щедро набивая карманы дерьмом и, по всей видимости, не собирался свернуть с маршрута. Выбора не было, поэтому ей все же пришлось пойти за ним, и именно тогда началось великое, распрекрасное обучение от самого первородного гибрида. Он что-то объяснял, что-то демонстрировал, изредка даже задавал вопросы, пока спустя пару часов в его голове не начала назойливо зудеть мысль: то ли она издевалась над ним, лишь бы он психанул и сам выгнал ее к Марселю, то ли и правда была безнадежным случаем.       — Ответь мне честно, ты все поняла, но специально делаешь вид, что ничего не выходит? — спросил Клаус, наблюдая за Лилит, взгляд которой был прикован к девушке с отметинами от укусов на шее.       — Может быть, ты плохой учитель.       — А может, ты бездарная ученица, — ответил он.        — А может, все это попросту глупо. Обучение строится на доверии, а я тебе не доверяю. Кулаки сжимались все сильнее, костяшки побелели так, что казалось, еще немного и они прорежут кожу. Мимо уже не в первый раз проходил Элайджа, который бросал короткие взгляды, следил за процессом обучения и отмечал для себя, что никакого прогресса нет. Это только сильнее подливало масла в огонь, потому что в его регулярных прохождениях ясно читалось, что даже родной брат ему не доверял.       — Можешь сколько угодно остроумничать, паясничать, тянуть время и играть на моих нервах, но я ожидал, что с возвращением человечности у тебя начнут работать не только эмоции, но и голова, — проговорил он. — Ты должна расставить приоритеты, осознать, что прежние обиды стоит хотя бы временно отбросить, потому что сейчас важно лишь одно — решить собственную проблему, которая, к слову, сама по себе не исчезнет.       — Человечность… — повторила Лилит. — Я ее не выключала. Тогда это была просто шутка. Шутка, мягко говоря, была сомнительной, как минимум потому, что с таким не шутят. Да и выглядело это скорее как блеф, потому что в противном случае пришлось бы признать, что все, что она натворила, происходило при включенной человечности.       — Знаешь, я даже удивлена, что мне так легко удалось вас всех обвести вокруг пальца, — пожала плечами она. — Хотя чего ты от меня ждал после того, как дважды меня бросил? Спасибо, конечно, за подругу и за то, что о ней позаботился, но по факту ты оставил меня с куском еды — с человеком, которого я вполне могла убить. Мне нужен был рядом вампир, любой, неважно, знаю я его или нет. Кто-то, кто сам проходил через это и мог бы объяснить, что происходит у меня внутри, потому что эмоции… Ох, эмоции, эмоции, эмоции… Их было слишком много в те дни. От злости до радости, и, видимо, в какой-то момент мой организм перегрелся и включил внутреннюю защиту, потому что с того самого дня, когда я узнала, что ребенок жив, я вообще перестала что-либо чувствовать, — вдруг замолчала она, слегка нахмурившись. — Черт, похоже, психолог и правда знал, о чем говорил, а я его съела. Она посмотрела на него и заметила, как он методично переставлял бутылки с крепким алкоголем и граненые стаканы на низком деревянном столике, выглядя при этом совершенно спокойно.       — Ты не настолько зол, как я рассчитывала, — подметила Лилит, склонив голову набок. — Ни тебе драматичной тирады, ни стаканов в стену, ни даже фирменного «да как ты посмела». Полное разочарование. Полное разочарование как раз было у него, направленное не только на ее безответственность, но и на самого себя за то, что повелся на эту игру. Конечно, он злился, еще как злился, но толку от этого какой?       — После всего, что я только что услышал, я, возможно, и должен был бы перевернуть здесь все к чертовой матери, но в конце концов это твоя жизнь, и ты вправе делать с ней все, что пожелаешь, — изрек он, устало прикрыв глаза. — Будем приступать к обучению или подождем до завтра? В любом случае тебе стоит воспринимать меня как учителя, а не как того, с кем у тебя что-то было, потому что иначе это не сработает. Я лишь разведу руками, если все продолжится в том же духе.       — Ладно, — нехотя кивнула она. — Я все поняла, что ты мне сказал. Кровь — это просто еда, ее достаточно, и она никуда не денется, так что нет никакой необходимости высасывать ее до последней капли. Голод — это инстинкт, с которым можно договориться, а самоконтроль лишь дело практики. Все это я поняла: нужно слушать, чувствовать, вовремя остановиться, если хочешь, чтобы человек выжил. Но как быть с тем, что именно это у меня и не получается? Я не понимаю, когда именно нужно остановиться, потому что не слышу, как пульс слабеет, дыхание замирает, а тело подает последний сигнал.        — Ну так включи слух.       — Зашибись, теперь ты будешь язвить мне в ответ? — возмутилась Лилит. — Ты же сам сказал, что мы играем в учителя и ученика, и вот я, как прилежная ученица, сообщаю, что не слышу. Не потому, что не хочу, а потому, что не могу. Я не различаю даже то, как ты уже в который раз переставляешь стакан, потому что вместо этого слышу, как где-то в трех кварталах проезжает машина и как торговец на углу орет, что его вуду-свечи сегодня по особой цене и прогоняют дурные сны уже с первой ночи.       — Хорошо, — спокойно произнес он, чуть смягчившись и повернувшись к ней. — Чтобы различать звуки, нужно сделать то же, что ты уже пыталась с эмоциями. В этом шуме найди один звук и зацепись за него, например за голос этого торговца. Сконцентрируйся на нем полностью, и все остальное уйдет на второй план. Это что-то вроде йоги, которой люди так фанатеют.       — Отличная теория, учитель, — фыркнула Лилит. — Ты правда думаешь, что за два месяца я ни разу не пыталась это сделать? Каждый раз, когда я концентрируюсь на звуках, становится только хуже. Шум усиливается, и это сводит с ума. Так что в твоей методичке по осознанному вампиризму можно сразу приписать сносочку: у некоторых это вызывает обратный эффект.       — Я не просто так упомянул йогу, и речь не о ковриках и дыхании через правую ноздрю. Суть в том, что все начинается с умения расслабиться и сосредоточиться на себе. Пока ты вся на взводе, мозг воспринимает каждый звук как угрозу, поэтому тебе и кажется, что все вокруг орет, — сделал несколько шагов в ее сторону он. — Чтобы начать слышать выборочно, сначала нужно научиться успокаиваться и навести порядок внутри.       — То есть, другими словами, мне нужно познать дзен? — усмехнулась она, глядя на него.       — То есть, вместо того чтобы продолжать вести эту войну с собой, ты должна принять, что да, ты теперь вампир, этого не изменить, как бы тебе ни хотелось, так что перестань тратить силы на отрицание и просто смирись с этим, — заявил Клаус. — Вернемся к делу. Иногда теория действительно не срабатывает и тогда наступает очередь для практики, — добавил он, и она посмотрела на него с выгнутой бровью. Какая еще практика? Эта самая практика стояла в паре метров от них и едва держалась на ногах. — Слушай меня внимательно. От тебя сейчас требуется расслабиться и полностью сконцентрироваться на своем сердцебиении, потому что практика будет проводиться на тебе. Не успела она уточнить, что именно он имел в виду под тем, что практика будет проводиться на ней, как он наглядно продемонстрировал это своими клыками, вонзив их в ее шею. Все ощущения вспыхнули одновременно и обострились до предела. Вместе с этим пришло то самое напряжение, о котором не зря предупреждают, потому что когда между вампирами происходит обмен кровью, и при этом есть хоть какая-то симпатия, возбуждение накрывает мгновенно, просто потому что так устроено. Внутри разогнался рой бабочек, но поскольку она уже не человек, на этом все не закончилось, и внутри открылся целый зоопарк. Вот тебе и слон, топающий по сердцу, вот и обезьяны, скачущие с одного нерва на другой, ягуар, затаившийся в легких, и наконец фламинго, заставляющий вытянуть шею. Но мозг вовсе не отдыхал и напомнил ей, кто стоял перед ней, и что этот кто-то вполне мог иссушить ее и отправить в гроб.       — Прекрати! — прорычала она и, схватив его за плечи, начала поглощать из него магию. Неприятное жжение тут же отозвалось в нем резкой волной, и он, поддавшись инстинкту, вонзил клыки глубже, но после остановился. Подняв руку, он нащупал оголенный участок ее кожи и принялся медленно проводить по нему подушечками пальцев. Ах, какой же хитрый жук… Помнил ведь, что это движение она не просто обожала, оно всегда мгновенно ее успокаивало и прямиком уносило в воспоминания о маме, о Мари. Пока она позволила себе раствориться в этом ощущении и наконец-то расслабиться, тело постепенно обмякало, а в ушах все отчетливее билось собственное сердцебиение. Тук… Тук… … Тук… Когда пришло время остановиться, он сделал шаг назад, а она, потеряв опору и остатки крови, на удивление все же удержалась на месте.       — Посмотрим, чему ты научилась, — сказал Клаус, жестом подзывая девушку.       — Да я уже как-то и не голодна, — пробормотала она, сглотнув, но ее желание здесь никого не интересовало, и он без лишних обсуждений подтолкнул ее вперед.       — Расслабься и выдохни, сосредоточься не на страхе, а на себе и на ее сердце. Вперед. Клыки аккуратно погрузились в шею, принося с собой ощущение обостренной жадности и болезненной эйфории. До слуха отчетливо доносился ритм сердца, и когда он замедлился до тревожной грани, Клаус напрягся и уже готовился вмешаться, но в этот момент Лилит отстранилась. Она выдохнула, велела девушке немедленно уйти и извинилась, но не перед ней, а перед той, чью жизнь оборвала в переулке.       — Жизнь — это борьба, — прокомментировал Никлаус. — Сокол не извиняется за то, что ловит голубку.       — Жизнь была бы куда справедливее и лучше, если бы в ней не существовало деления на хищников и добычу.       — Тогда соколам пришлось бы клевать зерно, лишиться клюва и когтей, разжиреть и стать голубями, а голуби потеряли бы интуицию, легкость крыльев и заодно небеса. Борьба украшает нас, как добычу, так и хищника, — сказал он, сжав ее плечи. — Кстати, о голубке… Он кивнул в сторону другой «голубки», и когда Лилит повернулась, то увидела перед собой карие глаза и волосы цвета пшеничного поля. Это была Майя. Теперь именно она стала ее голубкой, ее добычей, ее финальной проверкой на прочность.       — Нет, это уже слишком, — прошептала Лилит и попыталась улизнуть, но Клаус, предвидя ее маневр, перехватил ее в коридоре. — Я не буду этого делать!       — Если ты еще не поняла, то никто и не собирался спрашивать, будешь ты это делать или нет, — заявил он, заталкивая ее обратно в комнату. — Условия предельно просты: сдержать жажду и не наброситься. Имей в виду, я не собираюсь вмешиваться, так что если все пойдет наперекосяк, никто твою подругу не спасет.        — Просто сделай это, — тихо произнесла Майя. — Если попытаешься еще раз сбежать, нас обеих закроют в одной комнате. Майя достала из кармана небольшой складной нож и провела лезвием по собственной ладони, разрезав кожу, после чего Клаус, все еще стоявший за спиной Лилит, резко подтолкнул ее вперед. Взгляд тут же зацепился за капли крови, медленно струившиеся на пол, а жилы на висках напряглись от манящего запаха. Но с подобным она уже сталкивалась. Тогда, на футбольном матче, возникла схожая ситуация, и она точно знала, что делать. Закрыв глаза, глубоко вдохнув и выдохнув тонкой струей воздух, она заставила себя переключить внимание и сосредоточиться на звуках проезжающих машин, тем самым отпинала жажду ногами и выставила за порог.       — Я сделала, доволен? — процедила Лилит сквозь стиснутые зубы, но, видимо, это было еще не все, потому что в следующую секунду Майя размазала свою кровь по ее губам. Клыки прорезали десны, чувства снова обострились, а ноздри раздулись, вбирая плотный запах крови и готовясь к броску, который должен был разорвать плоть на волокна. Лилит оказалась вплотную к Майе, склонилась к ее шее и позволила себе не просто вдохнуть запах кожи, но и провести по ней клыками. Раздвинув границы восприятия, она принудила себя уловить не только запах крови, но и пряный шлейф духов, терпкую древесную ноту и свежесть зелени, проникавшую сквозь окно. В ту же секунду венки под глазами исчезли, но уступили место слезам. Майя с облегчением выдохнула, обвила подругу руками и прижала к себе, пока сердце продолжало греметь в груди барабаном. Созерцая происходящее, он внутренне растянулся в улыбке, ибо мог искренне гордиться не только собой, но и ею.

***

      Часовая стрелка приблизилась к восьми, когда над городом окончательно сгустились сумерки, обволакивая улицы прохладой. Свет фар скользил по мокрому асфальту, по которому спешили прохожие, торопливо натягивая капюшоны и вскидывая зонты.       — Лилит, — раздалось из дверного проема, пока она смотрела в окно. — Пойдем со мной, я хочу тебе кое-что показать.       — Если это что-то вроде двух полосок и чемоданов, то, пожалуй, я откажусь.        — Очень остроумно, — прокомментировал он, отступив в сторону и жестом приглашая пройти вперед.  Пройдя по коридору, они вошли в комнату, на первый взгляд ничем не выделяющуюся среди прочих, однако стоило лишь переступить порог, как стало ясно, насколько она особенная, ведь это была детская. Стены украшали пастельные обои с едва различимыми облаками и веточками, а над аккуратно застеленной детской кроваткой мерцал хрустальный мобиль. Деревянные полки уже были заставлены плюшевыми игрушками, деревянными кубиками с буквами и сборниками сказок с яркими иллюстрациями.       — Мы бы хотели, чтобы ты жила с нами, Лилит. Она подошла к кроватке и заметила резную деревянную лошадку, которую, вероятно, смастерил сам Клаус. Комната утопала в мимимишности настолько, что даже самый черствый зритель почувствовал бы, как что-то теплое скребется под ребрами. Но если взглянуть на все это под другим углом, становилось трудно игнорировать, насколько картинка вылизана до идеала.       — Если все это — тщательно продуманный ход, чтобы расположить меня к себе, а потом манипулировать ради какой-нибудь цели, то знай…       — Я понимаю твое опасение, — перебил ее Никлаус. — У меня действительно есть цель. Я хочу видеть своего ребенка. Хочу видеть его каждый день, а не украдкой, не в попытках договориться, с кем он останется на выходные. Внимательно всматриваясь в его лицо, она пыталась уловить хоть тень фальши, но, несмотря на все, что он сделал, несмотря на образ чудовища, прочно укоренившийся в ее памяти, внутри все еще теплилась тонкая вера в то, что в нем могли сохраниться светлые намерения.       — Так каков твой ответ? Уйдешь или останешься? — прошептал он, затаив дыхание, и, получив в ответ короткий, но вполне однозначный кивок, тут же расплылся в улыбке. — Можешь выбрать любую комнату, хотя я бы посоветовал комнату Кола — в ней есть камин.       — Сегодня мы кое-что узнали на УЗИ, — остановила она его, когда он уже собирался выйти. — Это девочка. Казалось, улыбка на его лице уже достигла предела, однако новость о дочери заставила ее разлиться еще шире. Покинув комнату, он лишь надеялся, что она выберет рекомендованную спальню, ведь на покрывале там уже ждал заранее оставленный подарок к ее прошедшему дню рождения. Однако провести ночь в ней Лилит не довелось. Едва раздался звонок, как она уже пересекала лестничный пролет, оглядываясь по сторонам, миновала барьер и перешагнула порог.        — Что-то не так, — выпалила Ребекка, вскакивая с кресла. — Я устроилась поудобнее, как велят эти дурацкие книжки, и, похоже, Вселенная решила, что пора меня за это наказать, потому что что-то определенно не так!       — Стой, подожди. Что случилось?       — Это что-то вроде трепета, но не толчки, точно не толчки. Я не понимаю, что это, но это не больно, — проговорила она, размахивая руками. — Это ненормально. Я тебе говорю, так не должно быть! Лилит опустила ладони на живот, не сводя взгляда с лица Ребекки. В какой-то момент произошло нечто странное, под ладонями почувствовалось движение, отдаленно напоминающее толчки, но слишком легкое, чтобы быть ими. Оно повторялось с удивительной регулярностью и напоминало слабую пульсацию или колебание листвы под ветром.       — О, милая, это не плохо, — сказала Лилит, медленно проводя ладонью по округлившемуся животу.       — Неплохо?! — еще сильнее всполошилась Ребекка. — Видишь, здесь явно что-то не так! Может, поедем в больницу? Или, не знаю, наколдуй уже хоть что-нибудь, пока я не родила от тревоги.       — Напротив, это прекрасно, — отозвалась Лилит. — Она икает.       — Всего лишь икота? — выдохнула она, заметно опуская плечи. — Вот оно что…       — Я могу остаться? — внезапно спросила Лилит.       — Ну, разумеется, давно пора, — ответила Ребекка. — В конце концов, я здесь, по сути, в роли суррогатной матери, а ты — настоящая, и тебе положено быть рядом. Тем более, в этом доме хватит свободных комнат для целой армии.       — Я не про это. Я хотела спать в одной кровати с тобой, — тихо пояснила Лилит. — С вами… Голубые глаза моментально вспыхнули радостью, той самой искренней, почти детской, ведь это означало не только беседы до глубокой ночи, но и долгожданную живую компанию, которая могла заменить редкие визиты семьи и бесконечную череду эпизодов «Сплетницы». Однако всплеск эмоций был мгновенно приглушен, и она лишь сдержанно кивнула, после чего направилась к комоду за пижамой.       — Все еще злишься?       — Все еще? — резко закрыла ящик комода она, с такой силой, что стоявшая на нем рамка с фотографией рухнула на пол. — А как ты вообще это себе представляешь? Что я должна, прямо с порога, после твоего эффектного исчезновения, воскликнуть: «О, как мило, что ты вернулась. Спасибо хоть за это»? Мы с Майей, между прочим, звонили тебе, устроили вечеринку-сюрприз в честь твоего дня рождения, а в итоге сидели посреди груды конфетти, окруженные дюжиной воздушных шаров, как две полные идиотки.       — Прости, мне правда стыдно, — прошептала Лилит. — Я была охвачена жаждой возмездия и думала только о себе.       — Забудь, — отмахнулась она, забираясь в кровать и укрываясь одеялом. — Завтра ты все равно уйдешь.       — Нет, я остаюсь, — ответила Лилит, и Ребекка лишь приподняла бровь. — Эм… Миленький дом, в нем явно есть душа.       — Значит, вы помирились?       — Можно считать это временным перемирием, наверное. Лампа на прикроватной тумбе медленно угасла, оставив после себя едва заметное послевкусие тепла, которое никак не отражалось на напряженной тишине, царившей в комнате. Лилит еще мгновение всматривалась в спину Ребекки, словно надеясь, что та вот-вот обернется, а затем медленно перевернулась, уставившись в потолок.       — За два месяца я убила шестьдесят два человека, — призналась она. — Пятеро из них действительно заслуживали смерти, потому что были напрямую причастны к тому, что я оказалась в тюремном мире, и к тому, что твой секрет всплыл на поверхность. А остальные… Я не чувствовала, что делаю что-то неправильное. Я вообще ничего не чувствовала. До того момента, как убила женщину, и вдруг из-за угла выбежал ребенок, закричал: «мама, вставай», и тогда, как будто из-под каменной плиты внутри что-то взорвалось. Это не признание, не исповедь и не попытка вызвать жалость. Я не хочу, чтобы ты меня прощала или пыталась понять. Просто говорю, что в действительности произошло.       — Если все было настолько плохо, почему ты не обратилась к нам?        — Когда ты тонешь, последним, кому хочется доверить собственную проблему, становятся те, кто уже позволил тебе утонуть однажды, — заявила она.       — Я не про Ника, — тихо возразила Ребекка, отводя взгляд. — Я про Элайджу. Ты могла бы обратиться к нему, он бы не оставил тебя одну.       — Тем более Элайджа. Он начал искать меня вовсе не из беспокойства, а потому что ему было удобно, чтобы я оставалась рядом с твоим безумным братом, ведь все как один твердили, будто я способна сдерживать его, хотя на деле это абсолютная чушь. Все, что тогда предпринималось, было продиктовано выгодой, а не стремлением показать, что меня действительно принимают как свою, впускают в круг близких, относятся по-семейному.       — Что за чушь, — возмутилась Ребекка, приподнявшись на локтях и метнув на Лилит взгляд. — Ты считаешь, что из всех нас Элайджа способен на такой расчет? А я? Неужели ты и обо мне думаешь так же? Она так и не дождалась ответа, лишь вздохнула, наощупь провела пальцами по шее и сняла тонкую цепочку, на которой поблескивал серебряный кулон с выгравированной буквой «М».       — В общем, да, я действительно тогда говорила тебе, что ты можешь повлиять на Ника, и, может, где-то этим и пользовалась, но никогда не рассматривала тебя как средство или инструмент, и тем более не пыталась использовать ради каких-то корыстных целей, потому что с самого начала считала тебя подругой, — проговорила Ребекка. — Я не могу говорить за остальных, не знаю, что у них на уме, но ты для меня уже давно часть этой семьи. Цепочка мягко скользнула в ладонь, и, опустив взгляд, она сразу узнала в кулоне точную копию фамильного герба. Сейчас Лилит с болезненной ясностью осознавала, насколько глупо она когда-то приписывала себе эту фамилию, будто ее собственное желание могло означать принадлежность, будто нескольких месяцев, проведенных рядом, достаточно, чтобы стать семьей для тех, кто веками не принимал никого.        — Если бы не ребенок, меня бы здесь не было, и ты это знаешь. Я не часть этой семьи, никогда ею не была и не стану, поэтому не могу принять это.       — Как будто я у тебя спрашиваю, — фыркнула Ребекка. — Это мой подарок тебе на прошедший день рождения, и если ты откажешься, то выйдет, что ты уже второй раз обижаешь беременную женщину. Ты уверена, что хочешь настолько рисковать своей кармой? Действительно, никто у нее и не спрашивал, хочет ли она принимать это или нет, потому что в следующий момент застежка уже щелкнула, и цепочка оказалась на ее шее.       — Мы, девочки, должны держаться вместе, — произнесла Ребекка и сжала ее руку, чуть заметно улыбнувшись.       Издалека доносились обрывки смеха, редкие выкрики из баров и ровный ритм проезжающих машин, однако ночь выдалась на удивление тихой для этого города, как и в особняке этой семьи, где к тому часу был погашен каждый источник света, за исключением одного. В прямоугольном оконном проеме можно было различить силуэт Элайджи, медленно расхаживавшего по комнате с улыбкой на лице. Да, его ожидания относительно брата не оправдались полностью, но факт оставался фактом — проблема исчезла, и мать ребенка теперь находилась под этой крышей, что, вне сомнения, можно было считать положительным итогом этого дня.       — Теперь-то можно выдохнуть? — спросила Хейли.        — Я бы не советовал расслабляться в нашей семье. Его взгляд на мгновение задержался на ее руке, бессмысленно водившей ложкой по поверхности чая, давно утратившего тепло.        — Мне искренне жаль, что все обернулось именно так, — произнес он. — Но ты справляешься достойно. Посмотри сама, сколько людей осталось.       — У тебя явно ложные сведения, — грустно усмехнулась она. — Это заслуга только Джексона. Он — настоящий лидер, сильный, уважаемый, но даже его авторитета оказалось недостаточно, потому что, как ты знаешь, от нас ушла половина. А я… Я не несу для стаи ни веса, ни влияния. Скорее наоборот. Меня недолюбливают, потому что…       — Потому что, — перехватил Элайджа. — Ты слишком тесно общаешься с нашей семьей.  И действительно, все обстояло именно так. Сначала стая приняла ее без лишних слов и сомнений, но уже несколько недель обстановка оставалась предельно напряженной, и любое неосторожное движение, взгляд или реплика становились поводом для подозрений. А что уж говорить о ней? Как-никак, она связана с древней семьей, и теперь это становилось удобным поводом для того, чтобы назвать ее подосланной крысой Клауса.       — Джексон и Энтони, конечно, пытаются сгладить напряжение и открыто стоят на моей стороне, но толку от этого почти нет.       — Энтони? — с интересом уточнил он. — Тот пожилой мужчина, который владеет баром «У Руссо»?       — Да, бар назван в честь его покойной жены, хотя формально они никогда не были расписаны, но он всегда называл ее женой, — подтвердила она, глядя на чай, покрывшийся тонкой мутной пленкой. — Они жили одним днем, путешествуя по городам, потому что она умирала от рака, а он отчаянно стремился подарить ей те дни, что могли бы пройти вдали от больничных стен. Но в один из таких переездов они оказались здесь и попали в аварию. По его словам, шансов у нее не было, болезнь уже сделала свое, и, когда она попросила освободить ее от мучений, он исполнил эту просьбу. А потом, сам того не ожидая, обратился в оборотня.       — Так он из вашей стаи?       — Родимого пятна у него нет, значит, по крови он нам не родня, но он сделал достаточно, чтобы его признали своим, — сказала Хейли. — Когда стая жила под проклятием и почти все время проводила в волчьей форме, именно он строил укрытия, оставался рядом с детьми и поддерживал тех, кто еще не прошел обращение, — проговорила она, задумавшись. — Удивительно, сколько может вынести человек и все же остаться с чистой душой и большим сердцем. Его родители умерли, когда ему было четырнадцать, и с тех пор он сам зарабатывал на жизнь, чтобы не оказаться на улице. Потом он влюбился, женился, спустя несколько лет у них появились дети, но однажды она ушла к другому, не оставив ни адреса, ни объяснений, ни даже прощальной записки, и сколько бы он ни пытался ее найти, все поиски неизменно заканчивались ничем. Лишь спустя пятнадцать лет он встретил ту самую женщину, в честь которой назвал бар. Прожил с ней пять лет, а вскоре после ее смерти узнал, что его дети, которых он столько лет пытался найти, тоже давно мертвы.       — Один лишь вопрос не дает мне покоя, — произнес Элайджа, не отводя взгляда. — Почему Марсель, несмотря на свою одержимость порядком и столь жесткие ограничения для оборотней, позволил ему не просто открыть бар, но и находиться в городе?       — Без понятия, — усмехнулась Хейли. — Думаю, даже у Марселя бывают исключения. Обстановка смягчилась настолько, что оба одновременно улыбнулись, на миг забыв и о бурлящих разногласиях в стае, и о матушке, чье присутствие само по себе было уже достаточной причиной держать оружие под подушкой. Нить, некогда связавшая их сердца прочнее любого обета, вновь вспыхнула и напомнила о себе с той силой, перед которой трудно было устоять, и потому, повинуясь этому зову, она приблизилась к нему. Это, разумеется, было ошибкой, и она поняла это в ту же секунду, когда он отстранился. Но если бы ему дали еще немного времени, если бы никто не прервал этот миг, он непременно коснулся бы ее, взял бы за талию и слился в поцелуе. Ведь даже Никлаус оказался способным на перемены ради любимой женщины, разве он не вправе допустить хотя бы одно исключение и попытаться вновь устроить свое собственное счастье? Но, как вы уже поняли, этого не случилось лишь потому, что этот момент прервал настойчивый стук в входную дверь.       — Сейчас два часа ночи, — вздохнула Хейли. — Кто вообще стучит в такое время? Может, просто проигнорируем? Однако тот, кто оказался по ту сторону двери, явно не разделял их желания быть проигнорированными и колотил с таким остервенением, что, хочешь не хочешь, а спуститься и открыть все же пришлось.       — Ну и ладно, отлично, просто великолепно. Новый уровень Ада, да еще и в городе, где улицы будто проектировали специально, чтобы выворачивать лодыжки!       — Кто Вы? — спросил Элайджа.        — Ой, — пробормотал он, зачесывая волосы назад. — А тут случайно не обитает Лариса?       — Повторю в последний раз, кто Вы?       — Гостеприимство здесь явно хромает, но что уж теперь… Собственно, меня зовут Кай. Элайдже протянули руку, но он впервые отказался пожать в ответ, а Кай, не растерявшись и явно привыкший к подобному, с усмешкой пожал сам себе.       — Ничего, я понимаю. Не многие решаются прикоснуться к сифону. Занятие так себе, но, конечно, определенно входит в каталог экстремальных развлечений первого класса.       — Что происходит? — спросила Хейли, пытаясь выйти вперед, но Элайджа выставил руку, давая понять, что от этого типа лучше держаться подальше.       — Я предполагаю, что ты Паркер, который, насколько мне известно, должен быть мертв.       — А, это… Я должен был быть в списках на небо, но, кажется, они не отвечают на мои звонки, — якобы объяснил он, но, понятное дело, что ничегошеньки не было понятно. — Ладно, так уж и быть, объясню: Деймон появился в нужный момент, из-за чего ее глазометр дал осечку, а я, если что, отыграл мертвеца так, что Академия кино просто обязана номинировать меня на Оскар, — пояснил он. — Понимаю ваше недоумение, поверьте, я тоже не в восторге.       — Перейдем к сути, Малакай Паркер, — прервал его Элайджа, — Я наслышан о твоей пустой болтовне, которая не имеет никакой ценности.        — Это клевета! — возмутился он, но, заметив, как человек в костюме демонстративно медленно поправил манжеты, сообразил, что болтовня тут может очень быстро перейти в пинки под зад. — Да ладно вам, к какой еще сути мне переходить, если я сам ни черта не понимаю? Знаю только одно: либо это порча, либо какое-то особенно хитроумное заклинание, потому что я не ем, не сплю, не думаю ни о чем, кроме этой вашей Ларисы. Так что, может, уже позовете ее, пока я не начал выть на всю улицу? Как метко было подмечено, что в этой семье расслабляться нельзя, ведь к их зверинцу теперь присоединилась еще и новая ручная собачонка.