Девушка в красном

Жизнь не обязана давать нам то, чего мы ждем. Надо брать то, что она дает, и быть благодарным уже за то,

что это так, а не хуже.

М. Митчелл, «Унесенные ветром».

      Солнце расплескалось по улицам теплым медом, затекая в щели между ставнями и оседая на фасадах. Птицы щебетали без той истерики, с какой обычно встречают день, бабочки неторопливо кружились над тротуарами, а машины проезжали реже, чем обычно. Но вся эта кажущаяся гармония разбивалась о звук струившейся воды в чашу раковины, где подставленные ладони настойчиво терли кожу, стараясь смыть засохшую кровь.       — Судя по всему, допрос удался, — заметила Лилит, оценивая внешний вид Клауса.       — Оказывается, ведьмы — удивительно нежные создания. Стоит надавить посильнее, и они начинают петь, — усмехнулся он, закрутил кран, отряхнул ладони от капель и потянулся за полотенцем. — Как я и думал, Элайджа у нашей матери.       — Прекрасно. Самое время отправиться на поиски.       — Эстер слишком хитра и сильна. Найти ее будет задачкой… — пробормотал Клаус, обхватив ручку двери. — Придется ее выманить.       — Стоп, — прижала ладонь к двери она, не давая ему уйти. — Куда ты собрался?       — Переодеться, — вскинул брови Никлаус, как бы намекая, что с головы до ног в крови в люди особо не выйдешь. — Потом пойду за Элайджей.       — Хорошо, я подожду.       — Нет, — изнуренно выдохнул он. — Я знаю, что ты хочешь помочь, но ты не можешь. Мама не станет бить в лоб. Она ударит по тебе, чтобы отвлечь меня. Если я буду спасать тебя, то не смогу спасти брата. Ты же это понимаешь?       — И бросить тебя на произвол судьбы?       — Да, — ожидаемо выдал Клаус. — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал.       — Тогда что насчет тебя? — спросила она, и тишина опустилась на комнату, нарастая в весе в плечах, от килограмма к двум, пока не превратилась в десятку, с которой уже не разогнуться.       — Я справлюсь, если буду знать, что ты и моя сестра остались в этом доме, а значит, в безопасности. Тогда мне не придется отвлекаться, и я смогу сосредоточиться только на том, чтобы вытащить брата. Опять двадцать пять. Ее снова отстраняют, снова под флагом заботы и безопасности, но если выкинуть обиду и посмотреть на все хладнокровно, он ведь прав. После того, как Майкл превратил ее в живую ловушку, спорить стало как-то глупо, особенно если учесть, что на их хвосте древняя ведьма, у которой в запасе наверняка целый арсенал магических пакостей. Вернув внимание к нему, Лилит дважды моргнула, ошарашенная неожиданным стриптизом. Клаус стянул с себя рубашку, обнажив торс, и, конечно, взгляд сам сорвался следом, скользнул по каждому изгибу, зацепился за рельеф мышц. По щекам разлились знакомые всполохи, а сердце подскакивало внутри, как на батуте.        — Хочешь продолжения? Желудок устроил дикое ралли, когда до нее дошло, что он поймал ее с поличным. Он подошел к ней, и расширенные зрачки его глаз препарировали ее, затапливая лавой.        — Все-таки сперва я должен найти брата, а уже потом мы сможем продолжить. Это самое «потом» свело с ума, заставив внутри поднывать от нетерпения, а еще звучало так, что один чересчур самоуверенный тип уже решил за нее, что между ними точно будет продолжение. Захотелось закатить глаза, съязвить и разрядить обстановку, но внезапный кашель сбоку хлестко напомнил, что в помещении они уже не одни.       — Вы снова вместе? — поинтересовалась Ребекка, появляясь в дверном проеме.       — Нет.       — Да, — одновременно с ней сказал он.       — Да? — переспросила она, приподняв бровь так, будто собиралась этим движением выбросить его в окно.       — Разве нет? — прошептал Никлаус, наклоняясь к ее уху. — Разве не ты вчера целовала меня в том здании, потом в машине, потом в доме… Напомнить, где мы остановились? — прошептал он, и его губы скользнули по ее коже, оставляя за собой электрический разряд. — Ты хоть представляешь, до чего бы все дошло, если бы я тогда не остановил нас… Или ты уже в голове дорисовала продолжение? Он выпрямился и, не отводя взгляда, отметил, как ее дыхание сбилось, заставив грудную клетку ритмично подниматься. Его голова чуть склонилась, а пальцы провели по линии ключицы, отчего сердце внутри раздулось до размеров воздушного шара, готового вот-вот лопнуть от одного лишнего движения.       — Это все, конечно, безумно мило, — выдохнула она, нехотя отодвигая его руку. — Но все, что было вчера, остается вчера. Сегодня новый день, Никлаус.        — Что ты этим хочешь сказать?       — А то, что трепать языком у тебя явно талант, — сказала Лилит, бросив этот камушек в его огород. — Но одного языка недостаточно, поступки-то когда будут? Клаус промолчал, но взглядом полоснул так, что кожа едва не задымилась. Сбить с толку этого гибрида — удовольствие редкое, почти коллекционное. Лилит развернулась и, не оборачиваясь, скрылась за дверным проемом.       — Однажды мои пальцы все-таки сомкнутся на ее шее, и посмотрим, как она будет гобл-гобл-гобл, как надутый индюк, пытаться выдать свое «мы не вместе»…       — Мне одной кажется, что до вампиризма она была как-то… Более уравновешенной? — спросила Ребекка, наблюдая, как Клаус вытащил черную футболку из ящика. Он натянул ее, но, заметив торчащую этикетку, раздраженно стянул и надел заново, уже правильной стороной.       — Если мой характер — не сахар, то настроение Лилит меняется чаще, чем направление ветра в Чикаго.        — Ну, Ник, ты как кислород: без тебя не выжить, но рядом с тобой задыхаешься, — сказала она, встречая его взгляд.       — Ребекка… — протянул он, и по лицу мгновенно прошла тень злости. Она тут же прикусила язык, осознав, что момент для язвительности был, мягко говоря, неудачным. Он застегнул пряжку на темных джинсах и уже направился к выходу, но его взгляд зацепился за обувь сестры. — Скажи мне, зачем ты щеголяешь по дому на таких шпильках, если все равно из него не выходишь? Один неверный шаг и твой живот пойдет вперед тебя.       — Странно видеть, как ты переживаешь, — с улыбкой ответила Ребекка. — Особенно если вся твоя забота сводится к тому, что мой живот может меня перевесить. Но все равно мило. Напоминаешь того старого тебя, который таскал меня на руках по грязи, чтобы я не испачкала свои туфли. Словно уловив, насколько непривычно мягким и заботливым стало его поведение, он спрятал ладони в карманы и отвел взгляд. Она подошла ближе, обняла крепко и, встав на цыпочки, поцеловала в щеку, возвращая их во время детства. Спускаясь по лестнице, Лилит вязла в собственных мыслях, будто в сиропе, который тянулся с каждой ступенью. Да, их губы соприкасались, да, руки блуждали по спинам, но это не значило, что она согласна вернуться в отношения. Отношения требовали ежедневных прикосновений, поцелуев, разговоров по душам, а общий сон становился негласным долгом даже в те дни, когда после ссоры не хотелось делить даже воздух, не то что постель, да и вдобавок все это означало полное прощание с прошлым, с обидами и травмами, которые она пока еще не отпустила. Она могла позволить себе поддаться всплеску эмоций, соблазниться на поцелуй или утонуть в объятиях вместо того, чтобы оттолкнуть, ведь у нее были чувства, и такое поведение было абсолютно нормальным. А вот ненормально пытаться строить отношения, когда за спиной все еще торчит рюкзак страха и незажившего прошлого, который для начала неплохо было бы скинуть, а уже потом шагать вперед. Из раздумий ее выдернула какофония гремящей посуды, щелчков, крутящихся ручек и кнопок, а следом за ней потянулся плотный, обволакивающий аромат шоколада. Заглянув на кухню, Лилит почти уверилась, что это Хейли колдует над очередным суперзавтраком для своей мохнатой стаи, изображая заботливую альфу в духе тех самых реклам, где хозяйка с улыбкой накладывает корм в миску своему питомцу. Однако ошиблась. Возле плиты орудовал Кай, аккуратно вынимая из духовки целый противень маффинов, из которых еще поднимался пар. Подкинув маффин, чтобы не обжечь пальцы, он подул на него, откусил и тут же расплылся в улыбке до ушей. Белиссимо, вкуснятисимо, маффиничелло, делишоссино, прямо мамма-мия! Вторая попытка удалась, и теперь его шоколадные маффины с кровью определенно стоило запатентовать.       — Да? — отозвалась Лилит, поднося телефон к уху, а Кай тут же обернулся, решив, что это в его адрес.       — Удалось хоть как-то продвинуться с отвязкой Елены от меня? — раздался усталый голос Бонни из динамика. Хотелось бы сказать, что работа кипит, но правда была в том, что без гримуара все встало, как стрелки у часов, из которых вынули батарейку.       — Эй! Дай передать привет! — прошептал Кай, внезапно возникнув у нее за спиной. Лилит резко обернулась и впилась в него взглядом, тем самым, каким родители ставят на место ребенка, требуя выпрямить спину, сложить руки на стол и не перебивать взрослых.       — Лилит… — настороженно проговорила Бонни. — Скажи, что это был не Кай Паркер. Он же мертв, верно?       — Конечно мертв, зачем ты вообще об этом спросила?        — Господи, он жив! — воскликнула Бонни, и Лилит зажмурилась, потому что звук ее вопля застрял в ушных каналах, отскочил от барабанных перепонок и еще несколько раз эхом ударился о внутренние стенки, прежде чем окончательно затих. — Значит, он может разорвать связь?!       — У нас возникли некоторые осложнения, но все под контролем, поверь, — произнесла Лилит.       — Говорит осложнение, — вставил Кай, снова оказавшись за спиной Лилит. — Я без понятия, как разорвать эту фигню. Вот прям совсем. Она взмахнула рукой и отпихнула избалованного пса на место. Тот благодарно склонил голову, ведь именно сейчас наступил идеальный момент, когда маффины дошли до нужной кондиции, и сладкий шедевр требовал своего выхода на сцену.       — Лилит… Деймон высушил себя и лег рядом с Еленой, — выдала Бонни, и голос ее дрогнул. — Сказал, что без нее не может жить. Новость влетела в голову, как машина влетает в витрину, оставляя после себя обломки, а в животе все скрутилось в морской узел. Казалось, земля под ногами разошлась, раздвигая тектонические плиты, выпуская клубы магмы и выбрасывая газы на поверхность.       — Бедолага Деймон… — фальшиво вздохнул он, поджав губы. — Прямо Ромео, упал в гроб к Джульетте, только без яда, — расхохотался он и первое правило в его новой жизни гласило, что язык стоит держать за зубами. Надо признать, правило работало отлично, если его, конечно, соблюдать. — А ведь все могло быть совсем по-другому… Холодные пальцы сомкнулись на его горле и за секунду оторвали от пола. Лицо пошло пятнами, от ярко-красного к лиловому, а ноги подергивались, пытаясь найти опору в воздухе.       — А это че еще… Ы-ы-ы… За нахрен?!       — Знаешь, я уже не злюсь на тебя за то, что ты сделал, — произнесла Лилит, мышцы на скулах ходили под кожей ходуном. — Я буквально вспыхиваю от ярости.       — Ну ты чего, — задыхался он. — Деймон был хреновым другом, как и эти твои Бонни с Еленой. Они же однажды отвернулись от тебя, разве не? Так что все заслуженно.       — Да ладно, Малакай, — в том же тоне ответила Лилит. — Понятие дружбы для тебя чуждо. Для тебя даже семейные узы и любящие родители — неведомо.        — Последнее было особенно обидно.       — Ты прекрасно знаешь, зачем мне нужен, именно поэтому твоя башка еще держится на плечах. Как только это твое дебильное заклинание спадет, у тебя останется ровно два выхода: первый — ты продолжаешь существовать, как приличный член общества, второй более реалистичный — ты умрешь, — заявила она, разжимая пальцы на его шее, и он тут же начал судорожно хватать ртом воздух. — Если хочешь остаться в живых, это значит, что я больше не услышу ни одной насмешки в адрес моих друзей, и тем более не увижу восторга в твоих глазах, когда ты вспоминаешь свои геноцидные подвиги. Так что советую срочно намотать на свой грешный хвост одно простое правило: пора уже начать грызть себя за то, что натворил, и хотя бы попытаться выглядеть как нечто, отдаленно напоминающее человека.       — А ты бы как поступила, а? — с надрывом выдал он, отступая на шаг. — Если бы тебя снова вышвырнули в этот долбаный тюремный мир, где ты гнила восемнадцать лет в одиночестве и сделали это те, кому ты помогла, кому вообще-то верила. Ты бы что, вернулась, обняла их, чмокнула в лобик и пошла дальше, как будто все норм? Как, по-твоему, я должен был поступить?       — Для начала я бы мозги включила, а не бросалась помогать тем, кто с первого взгляда ненавидел меня до костей. Так что не строй из себя несчастную овечку, ты сам сделал этот выбор и получил за него по заслугам. Так что сиди и радуйся, что вообще дышишь, а теперь иди за мной.  Ему до зубного скрежета хотелось затолкать ей в рот горсть земли и зашить голосовые связки нитками из колючей проволоки, но вместо этого он, как примерный мальчик, поплелся следом. Это было не то, о чем он мечтал, вырвавшись из тюремного мира. По его плану, все должно было быть в духе голливудских блокбастеров — эффектные выходы, вспышки камер, селфи с хэштегами #КайОсвобожден. После обязательный марафон ужастиков в кинотеатре и, конечно, открытие авторской пекарни. Представьте только витрину: Брауни имени графа Дракулы, круассаны «Кусай меня нежно», и, конечно, эксклюзив — фисташковый эклер «Покойся с начинкой». Но свобода, казавшаяся сладкой, напоминала булку с фруктовой начинкой, что пролежала неделю под солнцем — сок вытек и засахарился, тесто огрубело до состояния кирпича, а над всем этим кружили мухи.       Огромные окна до самого потолка впускали рассеянный свет, отражающийся на кирпичных стенах и металлических балках. На кофейном столике с глянцевой черной поверхностью стояла раскрытая коробка конфет из местной лавки, а рядом полупустая бутылка виски. Марсель сидел на кожаном диване и, подавшись вперед, кинул игральные кости в нарды. Когда в дверях появились Лилит и Кай, он на секунду решил, что они пришли с вестями об Элайдже, ведь как бы он ни повторял себе, что семья Майклсонов — худшее, что с ним случалось, внутри все равно жила тревога за каждого из них.       — Прошли сутки, а гримуара все еще нет у меня в руках.        — Напомню, что ты дала мне неделю, — ответил он, откинувшись на спинку дивана. — Я занимаюсь поисками Давины, которая, как ты знаешь, снова исчезла.       — Пришла, а ты тут как на курорте: виски, нарды, конфеты, ржешь на весь квартал, а я, между прочим, жду, — произнесла Лилит. — Глядя на это шоу безделья, уже понимаю, что через неделю мне, скорее всего, ничего не отдадут. Так что теперь решаю, с чего начать — оторвать Давине руки или сразу голову? Марсель вскочил с дивана, будто тот обжег ему задницу, и его свора, как муравьи, тут же сомкнулась вокруг него. По лицу лидера и остальных легко читалось раздражение, и если уж кому-то суждено было решать, кому тут что отрывать, то точно не Лилит.       — У нас был договор, — процедил Марсель, не сводя с нее глаз.       — Не припомню, чтобы где-то ставила подпись, — отозвалась она. — Помню только, что проявила доброту, и это, как выяснилось, была ошибкой. Ярость — кислота, разъедающая душу, пробуждающая темные уголки и освобождающая демонов на цепи. Она знала этот вкус, не раз в него проваливалась, и пыталась дышать медленно и размеренно, чтобы заглушить это, но как же дико хотелось задушить всех тем плющом, что вился по водосточной трубе за окном. Вдох-выдох. Ей почти удалось взять себя в руки, но один вампир рванулся вперед, видимо решил блеснуть тупостью на публику, раз даже Марсель округлил глаза на это, а пальцы Лилит тут же сомкнулись у него на горле.       — Отпусти его, — мягко произнес Марсель, поднимая руки в примиряющем жесте. — Он новенький. Инструктаж не прошел полностью. Лилит пыталась снова дышать ровно, сдуть из груди злость и зацепиться за другую эмоцию, но внезапно ее пронзила мысль: а что, если вечные уступки и есть причина, по которой ее не воспринимают в серьез? Ее всегда недооценивали, отводили в сторону, шептали за спиной, что она слишком молода, чересчур импульсивна, до тошноты упряма и напрочь лишена способности мыслить стратегически. И в следующий момент ее клыки вонзились в шею молодого вампира, а лидер лишь сжал губы, ощущая ту самую беспомощность, когда остается только стоять и смотреть.       — Я просто взглянула на часы, и они, надо же, показали ровно половину злобно-стервозного. Вот я и решила, что тебе и твоим приятелям пора объяснить, что бывает, когда меня не воспринимают всерьез. — изрекла Лилит. — У него есть двадцать четыре часа, как и у тебя. Верни мне гримуар, и я излечу его от укуса.        Полдень растекся по городу, как жир по раскаленной сковороде. Асфальт уже трещал от жары, офисные клерки выползли покурить в тени, а туристы, вооруженные камерами и любознательностью, толкались у сувенирных лавок. Все были при делах, в том числе и Клаус, который, засучив рукава и с лопатой в руках раскапывал землю, из которой затем вытащил гроб. Лучи солнца с золотыми нитями упали на надгробие, раскрывая надпись «Эстер, наша любимая мать». Он открыл канистру, и щебет птиц протестовал против того, как бензин начал стекать по крышке.       — Ты видишь это, мама? Осквернить тело — лучший способ сказать «ненавижу тебя»!       — Никлаус, — послышался голос позади, и, как он и рассчитывал, гроб оказался отличной приманкой. — Полагаю, ты ищешь брата, но сейчас он занят. Я лишь помогаю ему найти свой путь, не беспокойся, он обязательно вернeтся к тебе. Взамен прошу лишь выслушать меня.       — Выворачиваешь мозги моему брату, нашептывая про спасение рода, хотя сама заявила, что выбор за нами, хотим ли мы этой новой жизни или нет, а в итоге все, как обычно, обернулось ложью, — стиснул зубы он, медленно сокращая с ней расстояние. — Вылезла из могилы, как и отец, не за искуплением, а чтобы снова вцепиться нам в глотки! — заявил он, и брови у нее изогнулись, как гусеницы. — Оу… Так ты не знала, да? Уничтожитель вернулся. Давина вытащила его из Преисподней, чтобы прикончить меня. Наверняка Кол тебе это рассказал, или маменькин верный подхалим не настолько уж верен? Она пропустила его выпад, пытаясь на ходу сообразить, как выкрутиться из сложившийся ситуации, ведь муж вряд ли поймет ее затею и точно не поддержит, если узнает, что вместо убийства она решила дать детям новую жизнь.        — Тысячу лет назад в порыве гнева ты сжал мне горло и держал, пока я не перестала дышать, — произнесла Эстер, позволяя взгляду скользнуть по вырытой яме. — Скажи, Никлаус, ты помнишь, что толкнуло тебя на это?       — Дай подумать, — усмехнулся он и, скрестив руки за спиной, отступил на шаг. — Ты сделала из нас монстров, скрыла мою истинную природу и солгала о моем отце. Так что, полагаю, причин у меня было предостаточно.       — И это важнее всего, — подчеркнула она. — Ты отнял у меня жизнь, потому что я не дала тебе узнать об отце.        — Моя ненависть уходит так глубоко, что я не знаю, где ее корни. Может быть, мне ненавистно то, что я плод распутства потаскухи?  Хохот сорвался, но веселье тут же схлопнулось, когда в лицо влепили так, что башка чуть не открутилась, как у куклы.       — Следи за языком, советую не забывать, что ты все еще мой сын, — строго произнесла мать и начала тыкать пальцем в его сторону, как преподавательница, готовая влепить линейкой по столу так, чтобы у двоечника уши заложило. — Не думай, что я не жалела о той любви, которую отдала твоему отцу, но ты судишь, не зная всей картины, не ведая, как она родилась. Ты и представить не можешь, как все обрушилось, когда чума вырвала из наших рук первенца — нашу Фрею. Боль той утраты была столь всепоглощающей, что не существует слов, способных выразить ее… Ты и сам это знаешь.  Сработало быстро, как аллергия. Организм выдал ярость на то, с какой легкостью она затронула тему утраты его ребенка, напрочь позабыв, что ее собственные руки в этом замешаны.       — Когда умерла Фрея, Майкл погрузился в бездну собственного горя, где не было места ни мне, ни оставшимся детям. Мы покинули родные земли, пересекли море, надеясь, что смена горизонтов принесет облегчение, но увы. Именно тогда я впервые увидела его. Твоего отца, — рассказала она, и во взгляде сына вспыхнул еле уловимый огонек, похожий на заинтересованность. — Я еще не встречала такого мужчины. Сильного, но рассудительного, уважаемого, которому верили и шли за ним. Майкл выбрал горечь утраты и отстранился, а я… Я позволила себе потянуться к тому, кто оказался рядом.       — Оставь эту грязную историю о моем рождении, — прервал ее Клаус, скривившись.       — Я лишь излагаю правду.       — Ах, правда? Тогда просвети меня, мать. Почему этот великий, любимый всеми вожак даже не попытался забрать собственного сына? Почему позволил растить тому, кому я ненавистен? Почему не воспитал меня, как волка? Или он стыдился меня так же, как и ты?       — Нет, — спокойно возразила Эстер, чуть качнув головой. — Он любил тебя всем сердцем, но преградой на его пути была я. Если бы Майкл узнал о моей измене, он бы не пощадил никого из нас, и у меня попросту не было выбора. Узнав о беременности, я вернулась к нему и сказала, что ношу его ребенка. Он не обрадовался, но и подозрений не выразил. Когда ты появился на свет, он словно ожил, будто мрак начал отступать, и мы снова стали семьей. Финн, Элайджа, ты, потом Ребекка, Кол и Хенрик — именно твое рождение вернуло в наш дом то тепло, те краски, которые, казалось, навсегда исчезли вместе с Фреей. Хорошо… Где-то глубоко это коснуло его, но все же этого было абсолютно недостаточно, ведь слишком хорошо знал, что любая тропа, по которой зовет мать, всегда ведет через капканы, ловушки и тупики, откуда уже не выбраться.       — Кола и Финна я поместила в тела ведьм, а тебя ждет тело оборотня, — окончательный приговор озвучила она, и он зажмурился, вдавил пальцы в глазницы, медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Ты проживешь всю жизнь тем, кем всегда должен был быть.       — С чего ты взяла, что я на такое соглашусь?! — воскликнул он. — Скажи, где Элайджа, или я убью тебя! В этом теле или в другом, я буду убивать тебя до конца времен! Упрямство сына давно перестало удивлять, как и его извечная подозрительность, которая уже давно напоминала не черту характера, а хроническое состояние. Бросив взгляд на часы, она подумала, что времени еще достаточно, чтобы переубедить одного, а со вторым перенастройка уже завершена.       — Твой брат спит, скованный в склепе Лафаейр, — поведала она ему. — Я сняла заклятие, скрывающее его, теперь ты можешь забрать его домой. Пробудившись, он сам решит, готов ли принять мое предложение. Не щекотка, не нервишки, а самая настоящая паническая тревога, от которой волосы встали дыбом, а ноги моментально двинулись в указанном направлении. Выбравшись, он прошел вдоль пустой дороги, пересек несколько кварталов и, вновь оказавшись среди надгробий в городской части, наткнулся на стаю, которая зачем-то нападала на своего же сородича. Путь перегородили, поэтому пришлось вмешаться, свернув одному шею, второму выломав гортань, остальные, осознав крайне неудачный расклад, бросились в рассыпную с поджатыми хвостами. Тут-то и открылось лицо того, кого пытались растерзать, и сердце подскочило аж до горла, не позволяя больше вздохнуть. Перед ним была... Галлюцинация. Никак иначе…       — Нет, ты не настоящий, — прохрипел он, зажмурившись и откинув голову назад, лишь бы не видеть это. — Галлюцинация, иллюзия, плохо сляпанный призрак, не больше, — заявил он, но голос дрожал, как лист на ветке при малейшем дуновении ветра. — Мать, вылезай! Прекращай этот балаган, я не куплюсь на твою жалкую инсценировку!       — Посмотри на меня, Никлаус. Я настоящий. Да, я умер тысячу лет назад, и все это время был в загробном мире, видел, как рушится не только мир вокруг тебя, но и ты сам, но несколько месяцев назад я пробудился в землях волков, подобных мне.       — Нет, нет, нет, нет, нет, — пробормотал он, забарабанив пальцами по вискам, позволяя собственному сознанию утонуть в вязком ощущении обманутости. — Ты всего лишь плод моего воображения или иллюзия, которую мать пытается вбить мне в голову, чтобы я пошел на сделку.       — Я не подчиняюсь твоей матери и ничего не знаю о сделке, но знаю, что ты мой сын, — изрек он и протянул руку, но тот резко отпрянул.       — Даже если все это правда, — произнес Никлаус, сглотнув горечь от всей этой дико сляпанной перед ним картиной. — Прошло много лет, в которых тебя не было рядом, так что ты для меня никто. Можешь возвращаться обратно в Ад.

***

      Ночная темень облепляла исполинские стволы деревьев, которые царапали верхушками затянутое мраком небо. Потрескивание камина не то чтобы грело, а скорее гипнотизировало, пока мягкий свет скользил по страницам раскиданных гримуаров, среди которых был и тот, что принадлежал Эстер. Как видите, угрозы вовсе не были лишними, ведь одна пылающая задница уже через семь часов притащила гримуар в целости и сохранности. Правда, проблема все еще торчала как заноза, потому что ни зацепок, ни толковых идей не наблюдалось. Так что приходилось знатно пораскинуть мозгами и попытаться выжать хоть какое-то решение из того, что имелось под рукой. Но сосредоточиться было все равно что медитировать в эпицентре шторма. Лилит металась мыслями между Деймоном, Стефаном, Бонни, да и Кэролайн, которую втянули в «интересное» положение, ведь когда Джозетт умирала, клан Близнецов перенес ее детей в нее, и в совокупности все это давало гнетущее ощущение, будто во всем этом была и ее вина. К концу дня она в полной мере прочувствовала на себе то самое состояние, которое принято называть «выжатой, как лимон».        — Это просто комично, в этих книгах вообще ничего нет, — буркнул Кай, захлопнув очередную книгу, но тут же заметил вопиющую несправедливость. — О-х-е-р-е-т-ь… Я тут, значит, третий круг одно и то же перелопачиваю, а она, блин, дремлет. Хотелось отвесить ей пару звонких пощечин, чтобы та тоже занялась делом, а не отлынивала, пока он впахивал тут за двоих. Вредить напрямую он не мог, но Лилит проморгала важный момент и не установила список запретов, что давало Каю немало простора для маневров. Хотя, если по-честному, дело было не в ее недальновидности, ведь угроз она наговорила предостаточно, а скорее в его врожденной хитрожопости и полном отсутствии инстинкта самосохранения. Идея-фикс вспыхнула моментально — покопаться в ее памяти и найти способ разорвать эту дурацкую связь, ведь, ну серьезно, не может же быть, что эта фигня навечно. Действовать нужно было быстро, пока она не смекнула, что он шарится в ее голове. Кай вытянул руку и коснулся Лилит, наслаждаясь до дрожи этим моментом. Нет ничего вкуснее, чем нырнуть в чужие воспоминания, выудить грязь, откопать заплесневелые косяки и с удовлетворением убедиться, что даже самые правильные не без греха. Как в режиме перемотки он гонял сцены, которые не вызывали интереса, пока внезапно все не застопорилось. Воспоминания больше не подчинялись ему, будто она, оставаясь в полудреме, как в осознанном сне, внезапно осознала происходящее и перехватила управление. Потоком ударили кошмары, снесли крышу, сплющили грудную клетку, и все, что она пережила, пронеслось по его телу как ток. Затем мрак сменился вспышками света, от которых стало так паршиво, что его передернуло, и он тут же убрал руку.       — Чеееерт, — процедил Кай, массируя виски, но прозвучало это достаточно громко, чтобы Лилит дернулась и очнулась.       — Что случилось?       — Сам не пойму… Все это время я мечтал придушить одну девчонку, зарыть за первой попавшейся беседкой и сплясать на могиле, а теперь… — запнулся он, скривившись. — Кажется, мне ее жаль? Она даже не думала тратить ни капли энергии, ни одной извилины мозга на очередной бред, вылетевший из его рта. Девяносто процентов того, что несет Кай, не имеет ни смысла, ни цели, ни хоть какой-то пользы для мира, поэтому она перевела взгляд на книги и вздохнула.       — Агрх, не смотри на книги так, словно я отобрал у тебя щенка и отдал цыганам, — огрызнулся он, сцепив зубы и готовый продать душу, лишь бы стереть из памяти все эти ее воспоминания. — Я не виноват в этом! Бонни меня вынудила! И уж прости меня, но поговорим по душам… Я…       — Для этого надо иметь душу, — перебила его она, и он ощутил, как по щекам поползло то самое старенькое, добренькое чувство ненависти к этой чересчур говорливой персоне.       — Ох, так легче, — прикрыл глаза он, блаженно выдыхая. — Я снова чувствую себя собой.       — Думаю, это дело стоит отложить до завтра, а с утра, со свежей головой, копнем как следует, — сказала Лилит, закрывая гримуары. — А пока, Малакай, раз уж ты у нас провел кучу лет в заперти, значит, знаний поднакопил прилично. Так что выкладывай все заклинания, которые знаешь.       — О да, конечно, как будто у меня, блин, есть право сказать «нет».       — Это не приказ, а просьба, — ответила она и действительно, в глубине души ей хотелось хотя бы раз проявить к нему человеческое отношение, вдруг сработает эффект зеркала. — Мне нужны знания и опыт. Только так я смогу защитить тех, кого люблю. Пятая точка попыталась устроиться поудобнее, хотя ощущение было, будто уселась не на пол, а на тщательно замаскированное ложе из гвоздей. Непонятно было, с какой стати на него вдруг вылили целую кастрюлю теплоты, да еще и с гарниром в виде уважительной просьбы. Вот только десертом стало осознание, что никакого выбора у него все равно не было. Ведь после экскурсии по ее памяти в нем пробудилась совесть, которая, оказывается, у него все-таки где-то была, и зудела в углу черепной коробки так навязчиво, что он уже не мог сказать ей «нет». Но он не собирался так просто сдаваться и, втянув воздух, уставился в стену. «Подумай о том, как разорвешь эту связь и сломаешь ей пару костей. Скафоид, трапеция, капител…» — вообразил он, но перед глазами внезапно возникла ладонь, щелкнувшая пальцами дважды.       — Сделай лицо попроще.       — В смысле попроще?! — возмутился Кай, ткнув в собственную физиономию. — У меня только одно, вот это недовольное! К собственному изумлению он вдруг прикусил язык и застыл, уставившись то в ее глаза, то в ладони, в которых светились неоновые вывески с требованием делиться знаниями. Он еще попытался увернуться, поерзал, устроил в голове мини-скандал с самим собой, но в итоге все-таки схватил ее за руки и передал пару заклинаний.       — Fes Matos Tribum, Nas Ex Veras, Estas Sue Sastanance, Trasum Viso. Mastenas Quisa, Nas Metam, — повторила Лилит заклинание, и рядом с ней вспыхнула астральная проекция.       — Вау, как неожиданно приятно, — удивился Кай. — А я уже почти крест поставил, думал, кроме внешности, у тебя там пустыня и перекати-поле. А тут смотри-ка, не такая уж и балда.       — Прости, что ты сейчас сказал? Или мне реально послышалось?       — Так и быть, прощаю, — кивнул он. — Вполне себе неплохо, кстати. По крайней мере, молодец, что не разнесло тебя на атомы. У нас в клане таких «звезд» пачками собирали. Но вот это тут что? Новый тренд в магии? Шестое колесо в карете? Пальцы на все случаи жизни? — сказал он, склонившись ближе к ее астральной проекции и уставившись на руку с шестью пальцами.       — А это… Это просто чтобы шею было обхватывать удобнее. Экономия сил, знаешь ли.       — Что? — переспросил он, прижимая ладонь к уху. — Не слышу! Что ты там сказала? Никто не слышит твои угрозы, Лилит!       — Я говорю, иди в задницу.       — Не могу. Сатана выдал запретительный ордер, — ответил он, сложив руки на груди, но оба резко обернулись, услышав шаги, и в следующую секунду, по каким-то непонятным и даже абсурдным причинам, в комнату зашла Хейли.       — Если дверь в мою комнату открыта, это не значит, что можно зайти без стука, — заявила Лилит, и та вышла за порог, демонстративно постучала в дверь, вскинула брови и уставилась на нее, мол, довольна?       — Можем поговорить? — произнесла она, облокотившись плечом о дверной косяк. — Наедине.       — Ну чего ты стесняешься? Ты ж тут уже обосновалась, почти как родная, — фыркнула Лилит, усмехнувшись. — А этот у нас тоже свой, как грибок — поселился, и ничем уже не вывести. Кай покосился на нее и мысленно пообещал сдать ее санитарной службе за клевету. Вообще-то, по его мнению, он благоприятная микрофлора, просто до некоторых это еще не дошло.       — Ладно. Мне нужна помощь ведьмы. К сожалению, обратиться я могу только к тебе, — вздохнула Хейли. — В ту ночь вместе с Элайджей забрали и Оливера. Ведьмы наложили на него клеймо за предательство и к полуночи оно убьет его.       — О, вижу, ситуация серьезная, но мне как-то по барабану.       — Ты ведь тоже волк, — произнесла Хейли. — Разве ты не хочешь помочь своим? По физиономии Лилит читалось настолько однозначное «нет», что Хейли зависла где-то между «развернуться с достоинством» и «выклянчить помощь», параллельно прикидывая, успеет ли еще до полуночи отыскать ведьму, достаточно отбитую, чтобы согласиться помочь и не дрогнуть при мысли, что за это ее может прикончить Эстер.       — Пожалуйста, — выдавила она, и это сорвалось с губ так, будто она проглотила гвоздь, а по звуку напоминало скорее «черт», чем хоть что-то похожее на просьбу.       — Ты меня умоляешь? Однако, картина крайне занимательная.       — Перестань, — прорезался голосок у волчицы. — Если он умрет, кровь будет на твоих руках.       — Если тебе нужна моя помощь, проси ее нормально, — поднялась с пола Лилит, подошла к двери и, облокотившись плечом на противоположный косяк, скрестила руки. — И не пытайся играть на вине, когда-то это работало с теми, кто мне был хоть как-то важен, но твой случай к этому не относится. К тому же, если я помогаю, то не за просто так, ты мне будешь должна. Так что лучше обдумай это пару раз, потому что у меня, знаешь ли, фантазия буйная. Вина плавно перекочевала в руки Хейли, ведь теперь ей предложили помощь пусть и с условием, но если она откажется, смерть Оливера ляжет целиком на нее, поэтому пришлось согласиться. Они спустились по лестнице, и в тот момент, когда ступили на последнюю ступень, входные двери резко распахнулись, едва не слетев с петель. Внутрь влетел Клаус, таща за спиной без сознания Элайджу.       — Сделайте что-нибудь, — запыхавшись, произнес он, укладывая брата на диван. Все сплотились вокруг него, как стая ворон, вытягивая шеи, будто от этого станет понятнее, что с ним произошло, а произошла с ним колоссальная дичь. Оказалось, что много веков назад он вместе с братом любил одну и ту же женщину по имени Татья, и все это время они были уверены, что ее смерть была делом рук их матери, хотя на самом деле убил ее именно он. Эстер сжалилась и стерла из его памяти тот день, подарив ему уютный концепт, что если руки чисты, то и совесть не запачкана. Все эти века он прятал свое чудовище под галантностью, честью и костюмами, уверенный, что каждое принятое решение, включая убийства, продиктовано заботой о семье, хотя теперь уже было ясно, что все это оказалось ложью.       — Да что ж ты стоишь как вкопанная, — рявкнул Клаус, нервно перешагивая с ноги на ногу и сверля Лилит взглядом. — Делай уже хоть что-нибудь, высоси из него это… Ну, не знаю, проклятие, произнеси хоть одно, блин, заклинание, ты же ведьма, в конце концов.       — От того, что ты тут гавкаешь и топчешь, дело быстрее не пойдет. На нем нет никакой отметины, значит, вытянуть из него нечего. Могу, конечно, попробовать высушить его всего, и, глядишь, это сработает. Но если не сработает? Мало ли, вдруг отметина лежит на его душе? — предположила Лилит, а Клаус только рот открывал и закрывал в полном недоумении, потому что у него тут два сифона, один из которых, мать его, единственный трибрид на планете, а она всерьез заявляет, что сделать нихрена нельзя. Это как вообще? — Он весь мокрый и бубнит себе под нос, ты случайно не уловил от него хоть что-то внятное, пока тащил его сюда?       — Сказал, что за ним гонится монстр.       — Эстер точно не стала бы делать что-то простое, зная, что здесь двое могут вытягивать магию, значит, все куда хитрее, — выдала она, и у него сердце мигом в пятки ушло. — Раньше тяжело раненых бойцов вводили в контролируемый сон, чтобы дать организму время на восстановление, и для этого использовали редкий цветок орхидеомедок, который, кстати, растет в этом лесу. Главная особенность этого растения в том, что оно впитывается в организм почти моментально, а все, что остается, рассеивается с первым выдохом, так что либо ловишь момент, либо глотаешь новый отвар, третьего не дано. Название повисло в воздухе плотным серым облаком и вспыхнуло, ударив молнией прямо в гиппокамп, заставляя вспомнить, как Эстер поила Майкла точно таким же растением, когда тот был тяжело ранен после боя. Он бы расцеловал ее за такую точную и быструю наводку, но, видя, как брат корчится в собственных кошмарах, сорвался с места и уже через секунду исчез за входной дверью.       — Ты обещала помочь Оливеру…       — Ты прикалываешься? Тут Элайджа на грани, а ты мне впариваешь про какого-то там своего волка, — произнесла Лилит, возмущенно глянув на Хейли, но та тут же попыталась возразить, мол, вовсе не это имела в виду. Просто с Элайджей уже ясно, как ему помочь, и Клаус этим занимается, а вот другой парень может умереть с минуты на минуту. — Если тебе так приспичило его спасать, то либо ищи другую ведьму, либо готовься прощаться, либо тащи его сюда, потому что я из этого дома даже носа не высуну.       Цикады стрекотали в траве, а ветви, поддавшись едва уловимому ветру, тихо зашептали листвой. Нога увязала в рыхлой земле, выискивая среди чертовой темноты тот самый цветок, пока за спиной громыхал шагами тот, кого он уже как-то посылал в Ад.       — Я не собираюсь идти на сделку с Эстер и уж тем более не собираюсь становиться смертным, так что не мог бы ты свалить? Я должен помочь настоящей семье. Голос сорвался на рык, а между лопатками ныло от навязчивого ощущения, что из-за ближайшего ствола за ним неотрывно следила пара зелено-голубых глаз, в точности совпадающих с его собственными.       — Я не хотел тебя преследовать, — отозвался Ансель, выходя из-за дерева. — Просто подумал, что тебе может пригодиться помощь в поиске орхидеомедок.       — А ты откуда, черт возьми, знаешь?! — развернулся резко Никлаус, ладони сжались в кулаки так плотно, что вены на руках вздулись.       — Я видел, как ты нес брата, — произнес он. — Его состояние напомнило мне Майкла, когда твоя мать усыпляла его, и делала она это с помощью цветка, который я ей всегда приносил. Без меня ты будешь плутать до рассвета, если не дольше, ведь эти цветы растут в каменных впадинах под мхом, а ночью их бутоны закрываются. А, ну конечно, святая мать всех народов, у которой, по ее же словам, все с этим мужиком закончилось сразу после двух полосок, а на деле ей, оказывается, цветочки таскали. Клаус сжал челюсти так, что мышцы внутри заорали в панике, умоляя сбавить обороты, но он лишь сильнее сдавил. Все это только подтверждало, что отца вернули вовсе не ради великой любви и семейных походов, а с очередным стратегическим расчетом, поэтому, не бросив больше ни слова, он продолжил прочесывать лес.       — Ты вправе уходить от меня из упрямства, если таково твое желание, но настоятельно советую держать путь на запад. Уже занеся ногу, чтобы двинуть на север, он чуть не рявкнул что-то в духе «Да пошел ты!», но, прикрыв глаза, развернулся и двинулся в нужную сторону. Шаги переходили с вытоптанных троп на влажную землю, утопая в мху, скользя по краю болотистой низины, пока щербатая луна мигала между верхушками деревьев, роняя редкий, зернистый голубой свет.       — Несмотря на то, что Эстер запретила мне приближаться к тебе, я знал, что однажды проклятие проснется, и тогда тебе понадобится настоящий отец, — произнес Ансель, шагая по узкой тропе, пока позади безмолвно следовал Клаус. — Когда же это время настало, Майкл, ослепленный яростью, вырезал все наше поселение, вместе с ним и меня.       — Умилило до мурашек, — пробормотал он, а губы расползлись в ухмылке. — Давай еще расскажи, как ты каждую луну думал обо мне, пока жарил кроликов у костра.       — Ты все шутишь, — произнес он, обернувшись. — Но все эти годы я видел, как в тебе зияет пустота, как ты, даже окруженный семьей, оставался несчастен. И все же ты цеплялся за мелочи, в которых на миг находил покой и радость. Путешествовал по всему свету, видел, как воздвигаются монументы, вдохновлялся выдающимися людьми своего времени. Ты поднимался по склонам Гималаев, рассуждал о Шекспире с мальчиком в Лондоне, ухаживал за лошадьми, вспоминал, как с братьями и сестрой ловил лягушек, царапал инициалами кору деревьев… Казалось, кто-то поджигал кончики ушей, и хотелось не просто провалиться под землю, а сойти с планеты, лишь бы не видеть этот взгляд, в котором читалось все то, чего он никогда не видел в глазах Майкла: сочувствие, боль, тихая гордость и теплая, настоящая любовь.       — Хватит…       — Я видел, как ты рисовал, как вырезал деревянные игрушки для своей нерожденной дочери.       — Я сказал, хватит! — сорвался Клаус. — Ты наблюдал за мной тысячу лет. Ты отворачивался, когда я вырезал целые деревни? Когда я пил кровь из тех, кто умолял пощады? Будем честны, я люблю поиграть с едой. Ну, гордишься ли ты мной, отец? Сердце билось в груди, как будто внутри завелся отбойный молоток. Разумеется, Ансель не испытывал гордости, но ясно осознавал, что все, что творил Клаус, было не чем иным, как отголосками изуродованного детства, и вина за это лежала не на ребенке, а на нем самом, добровольно отдавшем собственного сына на воспитание чудовищу. За все эти годы он мог вмешаться, попытаться переубедить Эстер или, в крайнем случае, просто похитить сына, но не сделал ни того, ни другого, поэтому слова, едва оформившиеся в сознании, растаяли на языке, как масло под палящим солнцем. Остаток пути они прошли в молчании, и лишь когда нужное растение было найдено, Ансель настойчиво вызвался сам приготовить отвар, и, несмотря на неохотное согласие Клауса, костер уже был разведен. Не только корни растения были тщательно очищены, но и из плотного куска древесины вручную выдолблена небольшая чаша, в каждой линии которой ощущалось не ремесло, а почти искусство, от которого невозможно было отвести взгляд.       — Майкл научил тебя убивать и разрушать, но ты был создан, чтобы создавать, вдохновлять, оставлять после себя не пепел, а красоту, — изъяснил Ансель и, вылив воду из принесенной с собой бутылки в выдолбленную вручную чашу, подвесил ее над огнем, терпеливо ожидая, когда вода начнет закипать. — Прими свою сущность, и новые силы раскроются перед тобой.       — Ты думаешь, что мне стоит поддаться предложению матери? Пожертвовать вампиризмом и что потом? Стать флористом?       — После того как ты ушел, я повстречал Эстер, и она поведала мне о своем замысле, о том, как стремится покончить с родом вампиров, но для своих детей намерена даровать новую плоть, — честно вымолвил отец и, заметив, что вода закипела, аккуратно бросил в нее растение. — Ты ничем не жертвуешь. Став волком, ты обретешь покой, о котором мечтал, станешь королем целого вида и прекрасным отцом.       — Я больше не отец.       — В животной форме наши чувства обостряются. Когда ты был ребенком, каждое полнолуние заканчивалось тем, что я просыпался у границ твоей деревни, ведь меня тянуло к тебе, — пояснил Ансель, перемешивая отвар палкой, в который постепенно впитывался терпкий аромат варящегося корня. — С тех пор как я вернулся, каждое превращение приводит меня все ближе к месту, где ныне твой дом. Я различаю зов собственной крови и знаю, что твое дитя еще живо. Клаус сидел на бревне всей своей задницей, чувствуя, как оно предательски трещит под гнетом новости. В следующую секунду его душа вырвалась из тела, пронеслась сквозь облака, вылетела за пределы земной орбиты, проскользнула через Млечный Путь, задела пару звездных систем, обожглась о солнечные вспышки и рухнула обратно вниз.       — Ансель, твое предложение крайне заманчиво, — произнес Клаус, принимая в руки бутылку с отваром, который отец только что перелил. — Никогда раньше родители не тянули мне руку помощи. Возможно, я был бы рад быть твоим сыном, но мне уже давно был начертан иной путь, в котором я стал недоверчивым, мстительным и достаточно сильным, чтобы защитить свою дочь.       — Позволь мне быть щитом для твоей дочери, — изрек Ансель и положил ладонь на плечо сына. Тот с тяжелым вздохом опустил взгляд, а затем, преодолев что-то внутри, медленно накрыл ее своей. — Я хочу защищать ее. Растить ее вместе с тобой.       — Я верю тебе, но слишком хорошо знаю ту, что дала мне жизнь. Она уже пыталась убить мою дочь и непременно воспользуется твоими благими намерениями, чтобы снова добраться до нее. Никлаус сжал руку отца, впитывая этот миг до последней крупицы, а затем, отвернувшись, как перед прыжком в воду, медленно вздохнул, зная, что вынырнет не скоро.       — Ты пришел спасать меня слишком поздно, — проговорил он и, сделав несколько шагов, обхватил рукоятку клинка, вонзенного в бревно, из которого вырезали и чашу, и корни, и, выдернув его, посмотрел на отца. — На кону стоит слишком многое, и я не позволю никому снова причинить вред моей дочери.       — Нет, — прошептал Ансель, качая головой. — Я тебя знаю. Ты не способен на это.       — Все эти века ты наблюдал за мной, видел, на что я способен, так не лги себе. Стиснув зубы так, что кровь из десен стекала в гортань, он не осмелился взглянуть в глаза отцу и, зажмурившись, вонзил клинок в сердце. Ноги Анселя тут же подломились, и Клаус подхватил его, крепко прижимая к себе. Влага проступила в уголках глаз и скатилась по скулам, пока сердце не сжалось до размеров виноградной косточки. Он позволил себе еще пару минут этой слабости, затем отстранился, оттолкнул тело отца и бросился бежать сквозь лес, сквозь улицы спящего города, пока не влетел в спальню брата.              — Элайджа, — прошептал он, осторожно разжимая брату челюсть и выливая в рот теплый отвар. — Когда-то мы были невинны, но жажда крови была внедрена в нас родителями. Из жертв нас превратили в хищников, в тех самых демонов, что крадутся во тьме, в злодеев из сказок, которыми пугают детей перед сном. Но не из той сказки, которую узнает моя дочь. Для нее мы рыцари в сияющих доспехах.  Одеяло, под которым покоилось тело Элайджи, едва заметно шевельнулось, но сознание к нему еще не возвращалось. Дыхание выровнялось, став ровным и глубоким, а жесткая гримаса, исказившая черты, понемногу распалась.       — Если тебя не будет рядом, мне кажется, любовь к моей дочери однажды меня погубит. Ты нужен мне. Только вместе мы сможем победить наших демонов и спасти нашу семью. Никлаус опустился на корточки, присел на пол, прислонив лопатки к холодной стене, и какое-то время ждал, когда брат придет в себя, но тот все еще оставался во сне, хотя отвар явно подействовал и требовал лишь времени. Чувства нахлынули, вина сверлила в груди, вонзаясь в сердце, горечь оставалась на языке, не давая ни минуты покоя, и он встал, направившись принять горячий душ на грани кипятка, надеясь смыть весь этот груз, но безуспешно. Выйдя из спальни, он прошел по коридору и остановился у двери, постучав в нее. Шаги за дверью звучали четко, но когда ноги вступили на ковер, их звук смягчился, и вскоре дверь отворилась. Перед ним стояла Лилит в черной сатиновой сорочке с чашкой чая, вокруг которой повис тонкий аромат шиповника, мяты и чабреца.        — Я видела через окно, что ты пришел с бутылкой чего-то, но полагаю, что это тот самый отвар. Все прошло успешно? — спросила Лилит, сделав глоток чая и Клаус утвердительно кивнул, быстрым взглядом окинув комнату.       — Сегодня я останусь спать здесь. В этой комнате, в этой кровати, вместе с тобой. У проема двери прошелся звук. Кажись, это ее глаза выпали. Прочистив горло и прислонившись к косяку, она вскинула брови вверх.       — Неплохой ход, — сказала Лилит. — Я, конечно, понимаю, что твоя самоуверенность размером с полконтинента, но…       — Ты не понимаешь, это не просьба, а требование, потому что брат спит, а я не справляюсь с тем, что у меня внутри, поэтому я пришел к тебе, — перебил он, и ее глаза сощурились, пытаясь уловить контекст в его потоке слов. — Я говорю лишь об одной ночи. Я не буду трогать тебя, даже дышать в твою сторону не стану, просто займу место с самого края и засну. Не встретив сопротивления, хотя правильнее будет сказать воспользовавшись ситуацией, Клаус прошел в комнату, пока, собственно, Лилит пребывала в ступоре, из которого постепенно выходила. С подобным она уже сталкивалась раньше, еще до того, как он выгнал ее из города. Он часто приходил домой, сразу ложился в кровать и засыпал, не спрашивая, как у нее дела, и не делясь своим днем. Тогда она объясняла это тем, что все устают, и порой просто не хочется говорить, и это вполне естественно. Но со временем до нее дошли определенные факты и теперь она понимала, что то состояние, которое он ей показывал, было отражением того, что произошло нечто, за что он себя корил. Лилит подошла к прикроватной тумбочке и поставила туда чашку, затем направилась в уборную, готовясь ко сну. В то же время она пыталась внушить себе, что это не ее забота, не ее дело, что она не психолог и вообще если он не хочет говорить, то пусть и не говорит, но едва вернувшись в комнату и увидев его спину, тут же изменила свое решение.       — Нет, так не пойдет, — заявила она, откидывая одеяло в сторону. — Либо выкладываешь все, что случилось, либо собираешься и валишь в свою комнату, потому что моя фантазия всю ночь будет рисовать несуществующие картинки, строить версии и прокручивать сценарии, и я точно не засну.       — Некоторые темы лучше не поднимать, поверь мне.       — Ах, ты про то, как вел себя подобным образом, как сейчас, скрывая, что заколол брата и отдал его Марселю, чтобы завоевать его доверие? Или, может, ты намекаешь на тот случай, когда убил мать Тайлера? — припомнила ему грешки, она и, сев на кровать, показательно скрестила руки на груди. — Я уже говорила, хочешь ты этого или нет, но раз у нас общий ребенок, я теперь часть этой семьи и вправе знать, что в ней происходит.       — Я провел этот вечер со своим отцом, — признался он, не оборачиваясь. — Эстер вернула его из мертвых, видимо, надеясь, что он уговорит меня отказаться от вампиризма. Глаза расширились до размеров двух блюдец, рот приоткрылся, но тут же беззвучно захлопнулся. Взгляд устремился к окну, шторка которого не была задернута, позволяя увидеть отражение его лица, на котором эмоции стремительно сменялись, придавая облику легкий оттенок безумия.       — Сама мысль о том, кем я мог стать, если бы меня вырастил он, воспитал в любви, понимании и поддержке, заставляет меня понять, что я был бы совсем… другим — остановил себя Никлаус, осознав, что вся эта игра в иллюзии бессмысленна, ведь жизнь уже давно расставила свои карты, и изменить их уже невозможно. — Я хотел доверять ему больше всего на свете, но не мог быть в этом уверен, ведь он знал, что наша дочь жива. Никогда бы не простил себе, если бы из-за моего эгоистичного желания иметь отца что-то случилось с ней, поэтому без колебаний убил его. Лилит едва оправилась от шока, узнав, что Эстер воскресила биологического отца Клауса, как тут же врезалась новая весть, что он знал об их ребенке, а после последовала и его смерть. Слова «что ты наделал» застопорились на кончике языка, который отчаянно хотел соскочить с зубов, ведь можно было просто стереть ему память, как уже сделали это с Марселем, а его паранойя лишила шанса обрести отца и залечить старые раны, но язык отказался выдать это вслух. Все потому что люди делятся мыслями и грехами, чтобы освободиться от гнетущей тяжести, и доверяют это тем, кто, как они надеются, не осудит. Если осмелишься высказать мнение, о котором не просили, можешь оборвать ту самую нить доверия, лишить человека поддержки и заставить его закрыться навсегда, не раскрыв больше свои тревоги.       — Ты все сделал правильно, — произнесла она. — Нельзя слепо доверять человеку, которого толком не знаешь. Так что ты поступил разумно, защищая нашу дочь. Воздух постепенно покидал его легкие, принося с собой редкое облегчение, ведь кто-то принял его выбор, не осудил и не отверг. Он медленно повернулся, меняя положение, и встретил ее взгляд.       — Что между нами происходит? Мы целуемся, обнимаемся, а потом ты заявляешь, что мы не вместе.       — Что ты там говорил про время, мол, у нас его тонна? Да и я четко дала понять, что к отношениям не готова, — напомнила ему она, и он хмыкнул, не видя смысла в этом, ведь если поцелуи есть, то чего тут строить из себя непонятно кого и воздвигать границы, которые сама же размывает. — К тому же я делаю все, что тебе нравится, оставаясь недоступной, чтобы ты мог покорить меня и насладиться погоней за запретным плодом.       — … Чего?       — Мы с тобой хоть и недолго, но были в отношениях, и я считала правильным дарить своему партнеру спокойствие, верность, покой и стабильность, ведь все это дает ощущение надежности и доверия. Только я забыла, что ты у нас персонаж сложный, в душе вечный бунтарь и искатель. То, что для меня норма, для тебя скучно и пресно. Тебе нужна сложная жизнь с перчинкой, огоньком и искрой, чтобы горело не только в сердце, но и в жопе и в голове, чтобы мысли были заняты решением сложных задач и я тебе это даю. Когда-нибудь твоя семья поблагодарит меня за то, что твоя голова занята мной, а не тем, что тебе вдруг стало слишком скучно, и ты решил усложнить себе жизнь вопросом, а не покорить ли нам еще один город?       — Ох, Лилит, — протянул он, явно сбитый с толку и схватился за голову в поисках нужных слов. — Я знаю, что у меня сложный характер, что я непростой человек, но мне нужна женщина, которая сможет меня остужать, к которой я смогу прийти в любой момент и быть уверенным, что она меня обнимет.       — Остужать, говоришь? Тебе это сейчас необходимо? — поинтересовалась она, и в его глазах мгновенно зажглась надежда на ту нежность, которая ему так нужна. — У меня чай как раз остыл. Хочешь, могу плеснуть его тебе в лицо?       — Не в прямом смысле, — быстро поправил он. — Я говорил метафорически. Когда я в порыве гнева, мне нужна любовь, прикосновения, забота и та вера в меня, которую ты дарила раньше.       — Так я могу потом принести тебе полотенце. Это ведь тоже проявление любви, да?       — Ох! — снова протянул он, пытаясь совладать с бурей эмоций, что бушевала внутри. — Когда-нибудь за эту дерзость и упрямство рано или поздно прилетит такой смачный шлепок по заднице, что целую неделю не сможешь ни сесть, ни встать! Ее губы тронула улыбка такая наглая, что он не сдержался и в ту же секунду подался вперед. Реакция была моментальной, она откинулась назад, едва не соскользнув с кровати, но успела вцепиться пальцами в край. Носы соприкоснулись, глаза встретились, а сердца рванулись галопом, вырываясь из груди и стремясь друг к другу. Это сломало плотину из упрямства и сопротивления, что держала Лилит в узде, и Клаус это видел, а также понимал, что стоит ему коснуться ее губ, и ответ не заставит себя ждать, но все же отступил, зная, что поспешность может обесценить этот поцелуй. Вместо этого он лишь намеренно коснулся своим носом ее носа, заставив ее голову откинуться назад, а сам опустился обратно на свое место.       — Думаю, мое время истекло, — прошептал он. — Не смею больше тревожить тебя, как обещал, лягу спать. Его самовладанию впору было аплодировать стоя, потому что даже он офигевал с того, как долго умудряется сдерживаться, когда рядом его женщина, которую стоит чуть надавить, и она скинет белый флаг, разрешающий делать с ней все, что угодно. Слух уловил, как она откинулась на подушку, как зашуршало одеяло и как комната провалилась в абсолютную тишину. Он закрыл глаза и в буквальном смысле начал считать овец, потом прокручивал в голове занудные поучительные речи Элайджи, потом прикидывал, сколько кирпичей в наружных стенах этого дома, но все без толку. Сон не приходил, а мысли упорно возвращались к отцу раз за разом, пока он вдруг не почувствовал на себе руки, что-то отдаленное, похожее на объятие.       — Твое дыхание, которое явно говорит, что ты не спишь, мешает мне уснуть, так что будь добр, сделай одолжение — засыпай уже. Прошу тебя. Кажись, аплодисменты заслуживала и сама Лилит, потому что он-то прекрасно понимал, что при всем этом трепе ее острого язычка она все-таки приблизилась, положила руки на него, и в этом всем прокладывалась поддержка, от которой становилось чуть легче дышать.

***

      В комнате висел полумрак, хоть на дворе был день. Небо за окном было так плотно затянуто облаками, что природа как бы намекала, что без зонта не суйся, а лучше вообще влезь в резиновые сапоги, потому что как ливану, так ливану.       — Слушай, ты же в баре работаешь. Марселя видела?       — Он частый у нас гость, хотя, думаю, дело не в атмосфере бара и не в том, что мы считаемся одним из самых популярных мест в городе, а причина, скорее всего, наша барменша Камилла, — оповестила Майя и тут же поняла, что ляпнула лишнего, потому что лицо Ребекки мигом поменялось, выдавая грусть. — Не думаю, что у них что-то есть в романтическом плане. Сначала вроде намечалось, но сейчас это больше похоже на формат пациент и терапевт. Она ведь учится на психолога, может, помогает ему разгрести обиды на Клауса, — предположила она и тут же заметила, как у той на лице проскользнула легкая усмешка. — На самом деле раньше было сложно работать в баре. Смотришь на всех этих счастливых, влюбленных, обнимающихся, и становится как-то грустно. Особенно в День святого Валентина. Я его вообще ненавижу. Это праздник, в который чувствуешь себя максимально ущербной версией себя.       — Ты не выглядишь, как человек, страдающий от недостатка внимания.        — Дело не во внимании, его у меня хоть залейся. Просто когда я наконец доросла до отношений, половина тех, кто якобы проявлял интерес, резко отступали назад, мол, с тобой, конечно, интересно, ты вся такая веселая, легкая, забавная, но для чего-то серьезного, увы, не годишься, — поделилась она. — Раньше меня это задевало до слез, что нет рядом вот этого надежного мужского плеча, но сейчас я все чаще ловлю себя на мысли, что любовь — дело второстепенное, потому что, ну, мне ведь дали второй шанс, значит, нужно собраться, заняться собой и поступить в университет.       — Обычно именно тогда, когда ты ее не ищешь, любовь вдруг берет и появляется у твоего порога, — сказала Ребекка, глядя на отражение Майи в зеркале, которая поправляла последний штрих в ее волосах, где уже аккуратно сплелись две косички.       — Помнишь, в самом начале я сказала, что ты стерва.       — Помню, — усмехнулась она. — И что, передумала?       — Я все еще так думаю… Но теперь мне это даже нравится, — призналась Майя, и Ребекка рассмеялась, прижав ладонь к животу, который заметно подпрыгивал.       — Довольно странно, наверное, таскать внутри себя человека… — раздалось от дверного проема. Девушки обернулись и увидели Кая, который лениво жевал абрикос, щеголяя в футболке с надписью «Я люблю Новый Орлеан». — Ты когда-нибудь задумывалась… А вдруг у него там нож?!       — Нет, никогда, но через тело проходят самые разные, порой пугающе сильные чувства.       — Ммм, — протянул он, с шумом втянув сок абрикоса. — У меня сильные чувства от этого абрикоса. Что-то среднее между духовным просветлением и пищевой зависимостью. Хотя, может, это просто дефицит внимания с оттенком фруктозы. Они сначала переглянулись, потом перевели взгляд на него, потом снова друг на друга, собирая в голове внеплановый комитет по вопросу: «что делать с этим типом?» Но после того как Кай торжественно поднял невидимый стакан чая, поднес к губам и через секунду с абсолютной искренностью удивился, куда подевалась его кружка, которая, по его ощущениям, точно была, девушки переглянулись и просто махнули на него рукой.       — У тебя подходит срок, — начала Майя. — Вы уже решили, как ее назвать?       — Скорее мы просто вычеркнули все, что точно не подойдет. Никаких Магдалин и Терез…       — Пусть будет Джейд, — влез Кай. — В переводе «нефритовый камень», зеленый, как чешуя ветхозаветного змея. Имя что надо, — усмехнулся он, пока девушки синхронно закатили глаза. — Или вот Люси. В переводе с латыни — «свет». У имени тот же корень, что и у Люцифера — «несущий свет». Так звали того самого ангела, что был изгнан с небес и проклят Богом…       — Мы в курсе, кто такой Люцифер…       — Еще предложи Персефону, — отозвалась Лилит, появившись в дверях и бросив на Кая хмурый взгляд.       — О, точно! — оживился он. — Можно просто назвать в честь авантюристки Евы. Забавно, дочь Ева и мать Лилит! Он лопался от смеха, но веселье сдулось почти сразу, когда его потянули за ухо и выволокли в коридор.       — Ты мне написал, что у тебя появилась идея, как снять то самое заклинание, которое ты навесил на моих друзей, так что давай, выкладывай.       — Ах! — воскликнул он, опустив взгляд на свою футболку, украшенную свежими абрикосовыми разводами. — Какая же я свинья! Я ж ее только вчера купил. Еще с биркой, между прочим.       — Тут ты прав, свинья еще та, — хмыкнула Лилит. — Давай меньше хрюкай и больше выкладывай.        — Есть одна мысля… Смесь голубой сирени, турмалина и крови Беннет, Гилберт и моей вполне может разрушить это заклинание. Только маленькая загвоздка: голубая сирень растет только в Китае, не местный продукт, так сказать. Но я не растерялся, залез на eBay и бинго, продавец с аватаркой в виде пандочки написал, что у него она есть. Правда, придется подождать семь рабочих дней.       — Ты заказал доставку? — спросила Лилит.       — Да, и не абы какую, — поднял палец Кай. — Гарантированная экспресс-доставка, сто баксов. Крайне странная, даже по его меркам, картина развернулась прямо перед ним, когда его начали лапать ниже пояса, и он уже собрался возмутиться, мол, алло, мы вообще-то родственнички, это незаконно и морально сомнительно. Но прежде чем он успел открыть рот, она вытащила из его кармана телефон, разблокировала экран, зашла в eBay, ткнула в единственную переписку и, нажав на профиль, увидела сюрприз-сюрприз, мазафака, профиль оказался удален.       — Тебя развели… — вымолвила она, протянув ему телефон. — От твоей тупости Эйнштейн не просто переворачивается в гробу, он там уже крутится волчком.       — Да ну, не может быть! Я все проверял! — возмутился Кай, вырывая телефон и лихорадочно пролистывая экран. — То есть, я потерял не только свои сто баксов, но и те пятьсот, что уже заплатил за заказ?       — Вот это поворот… — сказала Лилит, цокая языком. — Но ничего, пойдешь на местную китайскую ярмарку, где там, как раз все это и найдешь.       — Китайская ярмарка?! А так вообще можно было? Тут-то ее собственный телефон, до этого молчавший в кармане, вдруг выдал короткую вибрацию. Выудив его из кармана, на экране тут же показалось входящее сообщение. Никлаус: В 18:00 жду тебя напротив бара «У Руссо». Это свидание. Лилит изогнула правую бровь, пытаясь понять, в каком именно параллельном измерении свидания становятся уместными, когда по городу разгуливают его мать и псевдо-отец. Уже в уме составился ответ, в котором она намеревалась посоветовать ему приберечь романтический пыл на потом, а сейчас сосредоточиться на разборках со своим семейным зоопарком, но на экране вспыхнуло еще одно сообщение от него. Никлаус: Ответ «нет» не принимается. Если у тебя, на случай, вдруг шалит память, я напомню, что вчера вполне серьезно сказал, что однажды влеплю тебе по заднице. Так вот, считай, этот момент настал. Если ты не принесешь ее сюда по-хорошему, мне придется найти тебя, сделать обещанное и вытащить силой. Оба варианта меня устраивают. Вопрос лишь в том, какой из них ты выберешь. А, ну так так бы и сказал, что это не свидание, а принудительная эвакуация с элементами телесного воздействия, оформленная как романтическое приглашение. Ну, раз выбора нет, тогда придется пойти, вот только тут же возник вопрос: «а что надеть?» Фраза, с которой женщина рождается и покидает этот мир. За несколько минут вся кровать оказалась завалена платьями, весь пол усыпан туфлями, а сама она, все еще голая под халатом, металась от одной вещи к другой в попытке выцепить хоть что-то достойное. В теории ей должно было быть плевать, она могла бы спокойно накинуть первое, что попадется под руку, но ей хотелось выглядеть сногсшибательно, так, чтобы у него екнуло не только в сердце, но и прихватило всю душу. Однако что ни возьми, каждая вещь, в которой она когда-то ощущала себя на высоте, теперь смотрелась либо чересчур по-детски, либо как-то нелепо вызывающе. Видимо, сказывалось то, что она теперь трибрид и будущая мать, которой теперь хотелось выглядеть как уверенная в себе женщина. Благо в этом доме имелась одна весьма уверенная в себе дама, и Лилит шустро метнулась в комнату Ребекки, которая, едва услышав ее просьбу, уже носилась по гардеробу, вытаскивая одно за другим с приговорками вроде «а примерь это», «а вот то», «а может, просто надень, чтоб я посмотрела». Но Лилит заявила, что если она опоздает, ей в прямом смысле прилетит по заднице, так что, остановившись на бессмертной классике — черном коктейльном платье с тонкими бретельками и таким декольте, которое вроде бы есть, а вроде бы его и нет, она вышла из дома. Вот только по дороге начался дождь, который из невинной мороси стремительно превратился в полноценный ливень, поэтому, набрав сообщение о том, где ее искать, она зашла в бар, подошла к стойке и уже начала озвучивать заказ, как ее оборвали на первом же слоге.       — Какао с тремя зефирками для девушки. Идеально в такую погоду. Она зачем-то окинула его взглядом, но все же повернула голову обратно.       — Откуда ты знаешь, что я любила горячий шоколад с тремя зефирками?       — Ты правда думаешь, что я забыл такое только потому, что мы расстались? — спросил Нейтан.       — Следовало бы… Настроение, понятное дело, утекло в унитаз. Лилит всем своим видом старалась показать, что ее абсолютно не интересует его общество, и упрямо вцепилась взглядом в единственную пожилую пару, медленно танцующую под Фрэнка Синатру посреди зала. Женщина с нежной улыбкой смотрела на своего спутника, а тот то прижимал ее крепче, то бережно касался лбом ее лба. Трепетность, преданность и благодарность за все прожитые вместе годы отражались в их взглядах, и когда музыка стихла, многие из посетителей, растроганные до самых костей, откликнулись аплодисментами. Тональность музыки постепенно утихла, и следом из динамиков заиграла новая мелодия, но едва прозвучали первые ноты, как в слухе пронесся острый диссонанс, а в голосовых связках вспыхнуло невысказанное «вот же гандон». Лилит покачала головой, пытаясь изгнать старые воспоминания, которые эта песня принесла.       — Старая музыка может звучать иначе, если наполнить ее новыми чувствами и воспоминаниями, — сказал он. — Помнишь, эту песню я когда-то посвятил тебе?       — Эта музыка для меня всегда будет напоминанием о том, как ты меня сломал.        — Сломана, — повторил он с улыбкой. — Пары взаимно ломают друг друга, подстраиваясь. Гордый человек временами вынужден подвергнуть себя разрушению, лишь бы сохранить связь и избежать обид своего избранного. Но затем мы осторожно собираем эти разбросанные обломки, соединяем их, и, взирая на этот результат, наслаждаемся тем, что получилось. — Ты слышала про кинцуги? Ее кивок был формальным и механическим, а сама она изо всех сил сдерживалась, чтобы не расхохотаться от обиды при такой философии.       — Это искусство в Японии — склеивать битую посуду золотом, — поведал Нейтан. — Лак смешивают с порошком драгоценного металла и заливают трещины. Такая посуда в Японии ценится даже выше, чем целая, ведь кинцуги придает ей уникальность и неповторимость. Так же и с людьми. Твои трещины, залитые золотом, делают тебя уникальной, рассказывают свою историю и напоминают о том, что даже если ты разрушена, сломана, подвергнута травмам — ты по-прежнему можешь жить, быть прекрасной, сильной, нужной и счастливой.       — Притворяться, что жизнь — это прекрасный дом в викторианском стиле в надежде, что никто не станет слишком пристально вглядываться в трещины на фасаде? — спросила Лилит. — Я больше не принадлежу к числу тех, кто терпеливо собирает обломки, склеивает их, а потом говорит себе, что починенная вещь ничуть не хуже новой. Что разбито, то разбито. И уж лучше я буду вспоминать о том, как это выглядело, когда было целым, чем склею, а потом до конца жизни буду лицезреть трещины. Это был тот самый газлайтинг, на который она раньше клевала, как на скидку в черную пятницу. Тогда все это звучало поэтично и почти трогательно, но раз уж заговорили о битой посуде, то, извините, теперь все трещины ей видны так отчетливо, что хоть экскурсии проводи и лазерной указкой тыкай.       — Ладно, — прозвучало от него, а она бросила взгляд на настенные часы, которые показывали, что ее спутник уже опаздывал на добрые десять минут, и вдруг мелькнула мысль: либо это просто случайность, либо что-то произошло, и пусть лучше все-таки первое. — Мы, может, сейчас и не понимаем друг друга, но у меня все равно остается ощущение, что кроме тебя меня в принципе никто не поймет. Вокруг одна фальшь и грязь.       — Разве ты не часть всего этого?       — Я в этом варюсь, но это не значит, что я такой же, и это только благодаря тебе, — сказал Нейтан. — Я прекрасно понимаю, как выгляжу в твоих глазах, и не стану тебя переубеждать, но если когда-нибудь захочешь взглянуть глубже, то увидишь, что за всем этим мусором во мне все-таки есть что-то, что стоило бы разглядеть. Лилит повернулась к нему снова и вновь убедилась, что он, как кастет, завернутый в бархатный платок, снаружи мягкий, внутри сплошной металл. Нейтан умел раскладывать карты так, что вместе с ответственностью, незаметно оказавшейся на ее плечах, он подкладывал и ощущение обязанности пойти ему навстречу, потому что если не пойдешь, значит сделаешь больно, а если сделаешь больно, значит виновата.       — Я давала тебе шанс снова и снова, и снова, и снова, и снова, — прошептала она. — Наши дороги давно разошлись и если они где-то еще пересекаются, то, пожалуй, пора поставить знак «тупик». Здесь больше нет заезда, нет обходных путей, нет поворота назад. Я желаю тебе от всего сердца удачи в музыке, личного счастья и всего, чего ты там себе пожелал, — выдала она и уже собралась уходить, но, как водится в хорошо знакомой классике жанра, уйти ей, конечно, не позволили.       — Так вот как малышка Лилит выбрасывает людей из своей жизни, — произнес он, склоняясь ближе, почти вжимая ее в барную стойку. — Я, признаться, не думал, что ты на это способна. Всегда верил, что ты не такая, как остальные, что ты выше этого, сильнее, глубже. Я не спал трое суток после того, как ты ушла. Не мог есть, не мог работать, не мог заставить себя жить. Вещи, которые ты оставила, были повсюду. С этими словами он потянулся к пакету, который лежал на полу и на который она даже не обратила внимания, потому что, ну а что, мало ли чье барахло валяется под ногами в баре, но, судя по его действиям, пакет был его, потому что он достал из него толстовку и швырнул ей прямо в лицо. Она принюхалась, потом убрала ее с лица, вгляделась в ткань, но вообще не понимала, что это за вещь и зачем ее только что швырнули ей в лицо.       — Я много раз говорил, что понимаю твои чувства, что осознаю, как сильно тебя ранил, и действительно раскаиваюсь, но ты даже на секунду не подумала о моих чувствах. Ты просто ушла к другому, решив, что проще открыть новую главу, чем разобраться в той, что еще не была дочитана. А если бы у нас были дети? Ты бы поступила с ними так же? Сбежала бы, испугавшись проблем и не желая бороться? А если бы твои родители ошиблись, неужели ты бы и их выкинула из своей жизни?  Забудьте, что Лилит — трибрид, единственный в своем роде. Забудьте, что она вышла из дома с мыслью, что она уверенная в себе женщина. Перед ней соткали такую тонкую, искусно выстроенную паутину, что все вокруг вдруг отразилось, как в искривленном зеркале. Реальность исказилась мгновенно, и она уже не могла точно сказать, кто в этой истории прав, а кто виноват. Возможно, она не сказала достаточно ясно, что между ними все окончено, и тем самым оставила ему надежду, которая только сильнее его сломала.       — Засунь руку в карман, — потребовал Нейтан. — Там найдешь записку. Она, как послушная кукла, чьи нити дернули за спиной, сунула руку в карман и нащупала сложенный листок бумаги. Вытащив листок на свет и развернув, она пробежалась глазами по строкам, отчего язык прилип к гортани, а вместе с этим накрыло понимание, что толстовка на самом деле была ее, а забытая в кармане записка была когда-то посвящена Нейтану.       — Я любил тебя всем своим сердцем, но мне не хватило времени показать это. Между нами было слишком много лжи, недоверия, недосказанности и все это разрушило нас. Но эта записка стала для меня глотком воздуха, шансом продолжать жизнь, написать песню и приехать сюда, чтобы попробовать все начать сначала. Я хочу прожить весь остаток своей жизни с тобой, Лилит. Его пальцы коснулись ее лица, а она, застыв в полной растерянности, не нашла в себе ресурса, чтобы отпрянуть и единственное, на что оказалась способна — это сжать пальцами записку, смять ее и засунуть обратно в карман. Она не знала, что сказать, потому что в голове отчетливо стучала одна мысль: если она сейчас подберет не те слова, если скажет слишком резко, вдруг он решит, что жизнь окончена, и прыгнет с ближайшей крыши, а ей потом с этим жить.        — Послушай я…       — Знаешь, я встретил тебя, как награду за все трудности и испытания, через которые мне пришлось пройти, — перебил ее он. — И я готов простить тебя за то, что ты запятнала себя этой вампирской натурой и за связь с тем чудовищем. Явно кто-то оттянул ей платье сзади и высыпал за шиворот ведро ледяных кубиков, иначе как объяснить этот холод, ударивший по позвоночнику? Она тут ломала голову, как бы подобрать слова помягче, чтобы не покалечить его чувства, а он, похоже, и не думал фильтровать свои. Но, похоже, кто-то внизу вдобавок чиркнул спичкой и поджег ей подол платья, потому что тело взвыло инстинктом — беги, иначе сгоришь. Он схватил ее за волосы и потянул к себе, но она уперлась ладонями в его грудь, ясно давая понять, что не хочет этого. На удивление он отступил, кажется, принял ее отказ и пришел в себя, но едва между ними обозначилось расстояние, как она уловила движение сбоку и поняла — это был не его выбор, его просто оттащили.       — Я дал ей обещание, и, насколько помню, я пообещал не превращать тебя в гибрида, а значит, речь не шла об этом. В следующий миг увесистый кулак угодил прямо в переносицу Нейтана, и густая алая кровь брызнула во все стороны, расплескавшись по его губам и подбородку, а в животе Лилит тут же возникла странная тяжесть, сродни той, что ощущается, когда лифт стремительно опускается вниз.       — Нет, Клаус! — воскликнула она и, успев встать между ними, резко оттолкнула его, когда он занес руку для нового удара. — Прекрати.       — Теперь я снова Клаус?  Раздался многострадальный стон. Правда, больше походил на дешевую театральщину, но она клюнула на это, и, поддавшись внезапной жалости, уже потянулась, чтобы помочь ему подняться. Вдруг волосы на затылке вспыхнули, а под ними медленно, но неумолимо начала плавиться кость, и с каждой секундой становилось все яснее, что за эту попытку помощи ей придется пожалеть так, как она и представить не могла. Лилит резко выпрямилась, метнула взгляд по сторонам и отметила, как завсегдатые вытянули шеи в предвкушении продолжения замеса, а где-то в глубине зала донесся уже на взводе голос, обещающий вышвырнуть всех к черту, если не прекратят цирк в его баре, после чего она развернулась и начала выталкивать Клауса к выходу. Улица встретила их ледяным порывом ветра, вперемешку с остатками моросящего дождя, и на секунду закрались сомнения, действительно ли сейчас июль и лето в разгаре, но, честно говоря, какая к черту разница, если Клаус рванул вперед так стремительно, что Лилит на своих каблуках едва успевала за ним.       — Садись в машину, — скомандовал он, распахнув дверь и вцепившись в еe локоть начал вталкивать еe внутрь.       — Нет. Сначала мы поговорим.       — Я не намерен вести с тобой беседы, — отрезал он. — Са-ди-сь в ма-ши-ну. Как-то до ушей еe не дошли его слова, то ли шум улицы заглушил, то ли сердце колотилось так громко, что перекрывало всe. Лилит заговорила о том, что взрослые люди должны себя контролировать, что есть более разумные способы разруливать ситуацию, особенно когда вокруг толпа, но Клаусу хватило ровно одной минуты этого монолога.       — Я сделаю тебе больно. Немного. Прямо сейчас. И прежде чем она успела напрячь хоть одну мышцу, его пальцы сомкнулись на ее шее, и следом раздался тот самый характерный хруст. Он подхватил еe обмякшее тело и уже собирался закинуть в машину, как из темноты шагнул Нейтан.       — Лилит часто испытывает эмоции не к тем людям: ты, Деймон…       — Я не антагонист в ее истории, — возразил он, укладывая ее на пассажирское сиденье.       — Спорно, — усмехнулся Нейтан. — У меня хотя бы была причина вести себя как мразь, а ты творишь дерьмо просто чтобы подтвердить статус урода.       — Спорно, — произнес он, захлопнув дверь машины. — Ты втоптал ее в землю, а теперь решил, что вправе прийти на все готовое. Это я укрыл ее стеклянным колпаком, прятал за ширмой от любого ветра. Я душил ее гусениц, оставив лишь пару, чтобы из них вывелись бабочки. Со мной она расцвела, а ты что сделал для нее? Все, как назло, сложилось не в его пользу, и от этого было особенно паршиво, что в голове так и не всплыл ни один поступок, которым можно было бы козырнуть. Но стоило Клаусу занять водительское место и захлопнуть за собой дверь, как Нейтан сорвался с места, постучал по стеклу, которое, к удивлению, послушно поехало вниз, и начал лепить одно за другим, выдумывая на ходу, лишь бы подлить свежего дерьмишка.       — Спасибо за цветок, он и правда расцвел, только теперь тянется в другую сторону. Этот вечер был посвящен мне, и чтобы ты понял почему, достаточно просто заглянуть в карман ее кофты. Так что пришло время собрать остатки достоинства и уйти в сторону.  Ничего толком не было понятно, но разбираться в этом не имело смысла, слишком очевидно чувствовался хитрый ход, на который не стоило вестись. Но вместо того чтобы просто проигнорировать и уехать, конечно, из-за любопытства рука уже копалась в кармане, вытягивая скомканный клочок бумаги: Возможно, мои слова покажутся наивными, ведь после всего, что между нами произошло, правильнее было бы просто закрыть эту историю. Но я столько всего прошла, столько всего внутри меня надломилось и снова срослось, что разве после этого я должна просто опустить руки из-за трудностей? В последнее время я почти не узнаю себя, не чувствую почвы под ногами. Те, кому я безоговорочно доверяла, вычеркнули меня одним движением, и я не знаю, в какую сторону теперь идти. Мне так хочется, чтобы все вернулось на свои места, чтобы ты, как когда-то, снова стал моим домом, пахнущим свежей выпечкой и горячим шоколадом. Я не знаю, что из этого выйдет, но точно знаю, что не хочу однажды проснуться и пожалеть о том, что не дала нам шанс. Мысль о том, что почерк могли подделать или что записка давно потеряла актуальность, даже не мелькнула. В голове уже кружила крошечная оса с металлическими крыльями и смертоносным жалом, впиваясь в каждый нерв и медленно доводя его до безумия.       В баре все вернулось к привычному ритму, как будто и не было той бурной сцены, что грозила обрушиться на стены лавой всего несколько минут назад. Официанты ловко маневрировали между столиками, протирая деревянные поверхности, подбирая пустые бокалы и принимая заказы с дежурной улыбкой, в надежде на щедрые чаевые. Бармены жонглировали шейкерами, подстраивались под вкусы клиентов, заводили светские беседы, чтобы поддержать имидж одного из лучших баров в городе. Даже владелец не оставался в стороне, перебирал ящики, доставал бутылки с новым крафтовым пивом, изучал состав, пробовал и разливал по небольшим порциям, чтобы провести дегустацию среди посетителей и выяснить, какое пиво стоит закупать на постоянной основе.       — Последний ящик, — сообщил один из парней, аккуратно ставя его на пол.       — Нет-нет-нет, тормозите, — отозвался Энтони, вскидывая руку. — Я же сказал, этот ящик ваш. Забирайте.       — Мы, конечно, тронуты, — усмехнулся Адам, оглядывая ящик. — Но от него у нас растет пузо, а тренер за такое нас самих в ящик уложит Однако кто сказал, что старик только обрадуется, узнав об отказе, скорее уж затаит обиду, припомнит при первой же возможности или со злости плюнет потом тебе в бокал. Чтобы не задеть старческую гордость, ящик молча подхватили товарищи и поволокли к выходу, пока Адам свернул в уборную, чтобы отмыть пальцы от сладковатой липкости, просочившейся из одной из бутылок. Покрутившись в поисках, он не нашел ни салфеток, ни полотенец, поэтому, толкнув дверь плечом и стряхнув с пальцев воду, зацепился взглядом за до боли знакомую футболку. Девушка со светлыми волосами, стянутыми в высокий хвост, деловито выводила заметки в клетчатом блокноте, но внимание привлекло вовсе не это, а то, что на ее груди блестела эмблема «Воронов», а на спине красовался номер капитана. В памяти тут же прокрутился весь тот матч, с грохотом обернувшийся провалом, и о котором он только начал забывать, как ком снова подступил к горлу. Возмущение захлестнуло его с головой, ведь ты находишься в городе, где все поддерживают свою команду, даже в баре по углам висели флажки, а в витрине лежали клубные шарфы, и от этого всего он двинулся вперед, чтобы разглядеть лицо этой дамочки.       — Глядите-ка, что я нашел, — произнес Адам, наклоняясь до уровня ее блокнота и заглядывая ей в глаза. — У нас тут белая ворона. Он узнал ее, ведь когда-то прикрывал перед владельцем бара, но имя ее вылетело из памяти. Отпуская взгляд, он заметил отсутствие бейджика, вероятно, она так дорожила своей футболкой, что не стала рисковать ее целостностью, не пожелав портить ткань ненужным значком, который мог бы оставить пару крохотных дырочек.       — Вы хотите сделать заказ? Тогда, пожалуйста, подойдите к барной стойке или присаживайтесь за свой столик, я скоро подойду. Майя отошла в сторону, освобождая проход в зал, но тут случилась возмутительно неприличная, абсолютно наглая, мать его за ногу ситуация, когда он вытер мокрые руки об ее футболку. Она ахнула, рот уже сформировал возмущенное «это же пипец, в нашем баре так нельзя, я сейчас вызову полицию или устрою скандал», но он прижал ее к стене, расставив руки по обе стороны, загоняя в угол.       — В туалете полный провал, ни салфеток, ни полотенец, так что я вышел с мокрыми руками и споткнулся о собственные ноги. Получилось неловко, честно говоря, но, кажется, тебе бы неплохо сменить футболку. Мистер Наглость сделал шаг назад, провел рукой по черным густым волосам, и Майя успела заметить на внутренней стороне его предплечья татуировку с изображением какой-то птицы. Его взгляд невольно скользнул к ее ногам под влиянием той самой человеческой любопытности, что заставляет оборачиваться, даже когда говорят не делать этого, и там он заметил черные кроссовки и белые носки.       — Ах, зачем я только туда посмотрел… — пробормотал Адам, почесывая затылок и уже представляя то, что лучше было не воображать, после чего под шум хип-хопа из колонок быстренько удалился.       — Этот взгляд… — прошептала Майя, провожая его глазами. — Каждая клеточка моей любимой печени, а она, как известно, редко ошибается, уже предупреждает: парень — настоящий засранец!       — Прошу прощения, — прозвучал голос, отчего она обернулась и заметила мужчину, который нежно поглаживал свой живот. — Сырный соус оказался слишком острым для моего желудка.       — Ой, я не про вас, — виновато улыбнулась она и направилась к бару. Но тут вспомнила о необходимости переодеться и резко свернула в комнату персонала. — Долбаная канарейка!       Смена вымотала до предела, гости мелькали нескончаемым потоком, и единственным желанием оставалось быстрее рухнуть в кровать. К двум часам ночи Майя шла домой с наушниками в ушах, выбрав короткий путь через темные переулки и подворотни, и вскоре она осознала, что все это время за ней идет мужчина. Ускорив шаг, она начала шарить в сумке в поисках перцового баллончика, и только когда наконец нащупала его, снова оглянулась, но мужчина исчез. Вероятно, их пути просто пересеклись, и он свернул в сторону, отправившись домой. Вернув баллончик в сумку, она продолжила путь, пробираясь по узким городским тоннелям, когда из темного закутка вынырнул тот самый мужчина, и его пальцы сжались вокруг ее талии, заставив ее взвизгнуть от неожиданности.       — В кармане сто долларов, берите, — предложила Майя. — Телефон и планшет тоже.       — Сто долларов? — уточнил мужчина. — Не те, что я оставил тебе в качестве чаевых? Мужчина, усмехаясь сквозь давно небритую щетину, источавшую резкий запах перегара, медленно провел кончиком носа по ее шее, оставляя после себя холодящий след.       — Вы сами заманиваете нас, — прохрипел он. — Вращаете бедрами, льстите взглядом, кокетливо улыбаетесь… В смысле? Официант же обязан быть вежливым и учтивым с посетителями, а тут такое поведение восприняли как попытку соблазнения, тем более что на ней была простая футболка и джинсы. Майя вырвалась из его цепких рук, нащупала в сумке баллончик и нажала на кнопку. Однако ничего не произошло. Это защитное оружие изжило свой век…       — И чего ты этим добивалась? — усмехнулся он, сжимая ее кисть и отнимая баллончик. — Или тебе прелюдии по душе? Он резко толкнул ее к стене, вжимая в холодную каменную кладку и лишая всякого шанса на отступление.       — Пожалуйста, не надо… То ли в воздухе пахло солью, то ли ей это мерещилось от подступающих к горлу слез. 

***

      Пиджак, пропитанный резким одеколоном, как магнит притягивал нос, который всe глубже погружался в ткань, втягивая запах сильнее и сильнее. Лишь спустя мгновение до нее дошло, что происходящее вовсе не сон, и она резко приподнялась.       — Ты свернул мне шею, — воскликнула она, отзываясь на боль.       — Припоминаю. Глаза медленно привыкали к полумраку, и она осознала, что находится дома, устроившись на диване, а он занял место слева, неспешно потягивая виски.       — Знаешь, иногда меня действительно удивляло, почему твоя сестра так часто тебя предавала, вставала то на сторону Марселя, то на сторону Майкла, а теперь понимаю — ты сам создаешь для этого идеальные условия. Я доверилась тебе и не могла даже представить, что коснувшись моей шеи, ты ее сломаешь. Это недопустимо, неуважительно и откровенно некрасиво. Не жди, что потом к тебе будут относиться иначе — я поступлю так же, если ты дашь повод.        — Аккуратнее с выражениями, Лилит, — предупредил Клаус, делая глоток виски. — Менее часа назад я видел, как ты обжималась со своим бывшим, пока я тщетно пытался дозвониться.       — Если бы ты хоть мельком заметил, как я пыталась его оттолкнуть, или задумался, что если бы не опоздал, этой всей истории просто не было бы.       — Я не опоздал, — возразил он. — Твой телефон был недоступен, я ждал тебя под крышей, как договаривались.       — Шел дождь, и я зашла внутрь, да и я отправляла тебе сообщение, — раздраженно ответила Лилит, потянувшись к телефону, чтобы ткнуть им ему в лицо, но заметила, что сообщение так и не дошло. Возможно, Вселенная, как всегда, сыграла с ними злую шутку, или в тот момент просто не было связи.       — В прошлый раз ты танцевала с ним.       — Против своей воли, — выдвинула она.       — Да ну, хватит уже. Ты ведь физически сильнее его, если бы захотела, легко оттолкнула бы, — изрек он, нахмурив брови так сильно, что образовавшаяся между ними складка казалась навсегда останется на его лице. — Но в этот раз ты превзошла саму себя, встав на его сторону… И не надо рассказывать, что быстро опомнилась и ушла со мной. Какая, к черту, разница, если твое сердце первым потянулось к нему, а не ко мне? Попытаешься сказать, что тебе было его жаль? Жаль того, на ком все быстро зажило, как на собаке, потому что он и есть собака? А меня ты не пожалела? Знаешь, моя рука от этого удара тоже болела, да и чувства были задеты. Воображаемый пазл, который она считала верно собранным, внезапно рассыпался. Она растерялась, собирая пазл заново, и с каждой вновь найденной деталью все отчетливее осознавала, что эта нелепая ситуация во многом возникла по ее собственной вине. Она зачем-то защищала прошлое, пренебрегая настоящим, и, как назло, позволила себе поучать человека, прекрасно осознавая, что после всего случившегося он и так пылает от гнева.       — Мы пропускаем часть, где ты молишь о прощении? — спросил он. — Потому что я действительно с нетерпением ждал этого.       — Я была ошеломлена происходящим и повела себя неправильно, а ты лишь отреагировал так, как поступил бы любой мужчина, увидев подобное, поэтому прости меня. Получилось чересчур просто и быстро. Он рассчитывал, что она, вероятно, попытается оправдаться, проявит свое привычное упрямство, затем последует пауза с дрожащим подбородком и муками раскаяния, и только после этого она смирится и попросит прощения.       — Существует ли что-то, о чем мне следует знать? — внезапно прорвался вопрос из уст Клауса. — С учетом твоей привычки утешаться текилой в период бурь в жизни, сценарий, подобный тому, что развернулся между нами при первой встрече, вполне мог повториться с кем-то другим.        — Насколько я помню, ты выгнал меня, так что я была свободна, как ветер, и вполне имела право заливать свое разбитое сердце другими мужчинами, но я этого не сделала. Она словила чувство дежавю, навязчивое и гадкое, как ночной комар, что жужжит у самого уха и не дает уснуть, сколько его ни отгоняй. Все это уже было. Сперва Нейтан назвал ее шлюхой в лоб, потом Клаус, не прямым текстом, но с тем же посылом, заявил это, когда заподозрил, что между ней и Колом что-то было, а теперь, зная всю ее биографию, чувства, мысли и то, как сильно тогда задело ее то обвинение, он, по сути, снова ткнул в то же самое место, мягко припоминая ее талант раздвигать ноги под градусом.       — Хорошо, что ты сам заговорил об этом, — раздраженно выдохнула Лилит, уставившись в стену. — Потому что у меня тоже есть вопрос. Ты был мне верен в тот период, когда мы встречались? Та блондинка из бара… Все ведь не закончилось танцем, верно? В стену, прожигаемую взглядом, со свистом врезался граненый стакан, разлетевшийся на тысячу осколков и расплескавший остатки алкоголя.       — За ту ситуацию я извинялся перед тобой не один раз, но ты продолжаешь вспоминать ее и подливать масло в огонь! С момента, когда между нами только начало что-то зарождаться в Мистик Фоллс, и до этой самой секунды, у меня была только одна женщина — ты! — сорвался на крик он, подавшись вперед, пока она сжалась в спинку дивана и, затаив дыхание, старалась не шелохнуться, наблюдая, как его рука, взмывая в воздух, грозилась врезаться ей в лицо. — Просто скажи мне прямо, кто-то у тебя был или я снова накручиваю себя впустую?       — Я же сказала — нет.  Эти слова ударили в солнечное сплетение, сбив дыхание и выбив почву из-под ног, а между ними, в тишине звучал глухой ритм — от виска к виску. Туг-дук, туг-дук, туг-дук.       — Ты не забыла его, ведь так? Именно поэтому встала на его сторону, именно поэтому вообще заговорила с ним…       — Это была глупая ситуация, — резко перебила она. — Такая же глупая, как и сама эта подростковая любовь.       — Значит, любовь, да?       — Почему ты опустил часть про «глупую» и «подростковую»? — спросила Лилит.       — Потому что я не услышал ничего, кроме слова «любовь».       — Хватит уже ревновать, — оттолкнулась от спинки дивана она, устало выпрямившись. — Это нелепая, смехотворная ситуация, не стоящая того, чтобы мы превращали ее в ссору.        — Не глупи, — процедил он, отворачиваясь. — Рядом нет такой женщины, которая подходила бы для того, чтобы вызывать такую роскошь, как моя ревность. Дело в том, что я не могу тебе верить. Ты уже однажды обвела меня вокруг пальца с этой игрой в отключенную человечность, так с чего мне думать, что все это время ты не держала меня за идиота, встречаясь с ним за моей спиной? Может, она не так поняла, но прозвучало это так, словно она недостаточно хороша, чтобы вызывать в нем такие роскошные чувства, как ревность, и от этого стало так унизительно, что вся ее уверенность в себе в тот миг просела до состояния ниже плинтуса. Но зацепиться за эти слова вполне можно было, вопрос лишь в том, стоило ли. В ссоре можно наляпать всего подряд, и далеко не каждое сказанное совпадает с тем, что человек на самом деле имел в виду. Она понимала, что, если это не остановить сейчас, то дальше все покатится вниз, поэтому, переосилив себя, она повернулась, дотронулась до его лица, собираясь слиться с ним в поцелуе, чтобы потушить этот пожар, но… Он ее оттолкнул.       — Никлаус… — прошептала она, прикрыв глаза. — Я люблю тебя безоговорочно и бесповоротно. Я сделаю для тебя все, даже то, что будет выглядеть неправильно. Нейтан — лишь абзац в моей жизни, а ты — целая книга. Вся эта ситуация глупа, и из-за нее не стоит ссориться. Давай просто забудем. Но записка, до сих пор отпечатавшаяся в памяти, как красной ручкой на полях, кричала о совсем другом. Однако вместо того чтобы швырнуть записку ей в лицо и потребовать объяснений, он промолчал, позволив накрутить себя до предела.       — Любишь, говоришь? Может, хватит трепать языком, а лучше докажи это действиями? — усмехнулся он, возвращая ей ту самую фразу, которую она совсем недавно говорила ему в лицо. — Ты уже показала, на что способна. Врала, притягивала, а потом отталкивала. Зачем? Ради острых ощущений? Хотела поиграть в любовный треугольник? Или это был твой способ уравнять счеты, отомстить, вывернуть мне душу за то, как я однажды обошелся с тобой? Может, ты уже хвасталась кому-нибудь, как красиво разыграла самого Клауса Майклсона?  Было обидно, ведь разговор об этом уже состоялся, где она честно призналась, что не готова к отношениям. Да и вчера они снова возвращались к этой теме, и она, не таясь, объяснила, что отталкивает потому, что, как ей кажется, ему нужны острые ощущения, но она не думала, что такой шаг будет воспринят как сомнение в ее чувствах.       — Ладно… Дай мне свою руку, и я передам тебе воспоминания, где ты все увидишь, все поймешь, и у тебя не останется ни единого сомнения — произнесла она, медленно потянувшись к нему, но он снова отпрянул.       — Думаешь, я на это куплюсь? — спросил он. — Серьезно считаешь, что я поверю в то, что ты позволишь заглянуть в свои воспоминания? Забыла, что ты ведьма? Подлое, лживое существо, способное показать ровно то, что хочет, а все остальное вырезать или перекроить по собственному сценарию.       — Так, все, — вскочила с дивана Лилит, и он тут же вскинул взгляд, зацепившись глазами за ее платье, вдруг осознав, что шансов на то, что оно было выбрано для него — нулевое. — Я уже поняла, что ты пытаешься отыграться за все то время, когда я отталкивала тебя и не могла простить, но если тогда за этим стояла весомая причина, то нынешняя ситуация просто смехотворная. Так что либо ты переосиливаешь себя, забываешь об этом, берешь меня за руку и мы снова вступаем в отношения, либо на этом все заканчивается. Потому что за этот разговор я не раз прогибалась, молчала там, где могла бы взорваться, и снова делаю шаг тебе навстречу, теперь твоя очередь сделать свой.       — Знаешь, — сделал вид, что крайне призадумался Клаус, но после выдавил усмешку. — Я выбираю третий вариант. Хочу подумать, стоит ли эту книгу открывать снова или, возможно, давно пора захлопнуть. Где-то даже справедливо, а где-то до неприличия унизительно. Раньше именно она решала, хочет ли вернуться, готова ли простить, стоит ли снова начинать. Роль судьи, раздающей шансы, уже давно закрепилась за ней, но теперь все вывернулось наизнанку.       — Я возвращаю свои слова обратно, — произнесла Лилит, и от обиды ее нижняя губа предательски дрогнула, выпятившись вперед, но она тут же сжала ее. — И я тоже подумаю, стоит ли продолжать все это. Она ждала, что он хоть что-нибудь скажет, но вместо этого он молча встал и ушел вверх по лестнице. Злость, конечно, вскипела моментально, и захотелось либо разнести к чертям всю мебель, которую он так скрупулезно подбирал, либо заорать на весь район, либо просто уйти из этого сратого дома. Что она сделала, выбрав привычный третий вариант. Она намотала два полных круга по трем кварталам и остановилась только потому, что уже однажды делала эту ошибку, и знала, насколько она была неправильной. Вернуться нужно было, даже если гордость скребет изнутри, потому что в том доме был ее ребенок. Развернувшись, она пошагала обратно, но дойти до дома так и не успела. То ли действительно заслужила, то ли судьба решила повторить сюжет, ведь ей снова свернули шею.       Лучи солнца мягко скользили по коже, даруя тепло. Птицы перескакивали с ветки на ветку, напевая свою настойчивую мелодию, пытаясь растормошить и заставить встать, но Лилит, не открывая глаз, повернула голову, пробормотав «еще хотя бы пять минуточек» и вдохнула запах сырого пряного мха вместо ожидаемого накрахмаленного белья. Глаза раскрылись медленно с недоумением, а тело приподнялось, и в ту же секунду отозвалась узнаваемая тянущая боль в шее, которая напомнила, что, деточка, о какой постели вообще речь, если ты даже до дома не дошла, оглянись, вокруг тебя мать его лес. В каком-то еще полусонном, подвисшем состоянии она все же огляделась, пытаясь хоть как-то сообразить, как очутилась здесь, но стоило взгляду зацепиться за силуэт между стволами, как обстановка экстренно перешла в разряд полного пиздеца.       — Видимо, мой сын оказался куда более привязан к тебе, чем я думала, раз убил собственного отца, — с горечью произнесла Эстер, приближаясь. — А ты, как оказалось, всего лишь глупая девчонка, решившая связаться с этой семьей, не осознавая, что любое их действие и все, что касается их, неизбежно касается и тебя. Но ничего, я наглядно тебе это покажу. За поступок Никлауса будешь отвечать ты. Я отпущу тебя обратно на то дно, с которого ты когда-то пыталась выбраться. Слова мгновенно повлекли за собой действия, и деревья зашуршали листвой, взметнув сильный поток ветра, который отбросил ее назад. Лилит пролетела несколько метров, прежде чем с шумом окунулась в вязкую болотную жижу, которая тут же обожгла кожу. Характерный запах вербены бил в нос и заливался в уши. Она барахталась до тех пор, пока пальцы не нащупали край болотной кромки, а следом и корень, за который вцепилась изо всех сил и, сдирая кожу, вытащила себя наружу.       — Ты должна понять, что каждый день, проведенный рядом с этой семьей, будет медленно, но неотвратимо тянуть тебя на дно, и чем раньше ты это осознаешь, тем больше у тебя шансов спасти саму себя. Здесь не было ни капли заботы, ни желания уберечь, ни даже намека на сочувствие. Это была ловушка, выстроенная с расчетом на один из двух сценариев: либо Лилит сломается и примет предложение о новом теле, либо испугается и сбежит, оставив Клауса в одиночестве. А уже тогда, когда он останется совершенно один, без единой души, за которую стоило бы держаться, Эстер была уверена, что он сдастся.  Выплюнув на землю густой сгусток крови, она с трудом сглотнула, чувствуя во рту едкий привкус собственной поджаренной плоти. Кожа на теле вздулась и полопалась, местами потемнела до лилового, а покрытые коркой ожогов участки тянулись рвущей болью при каждом движении. Лилит попыталась приподняться, но смогла лишь чуть поднять голову и заметила, что Эстер исчезла. С легких сорвался воздух облегчения, ведь казалось, что на этом все и закончилось, но за спиной внезапно раздались приближающиеся шаги.       — Морду вниз.  Этот до боли знакомый голос рассыпался на сотни звенящих осколков, вонзившихся в уши и проложивших путь к самому центру черепа, пока перед глазами вихрем не пронесся калейдоскоп воспоминаний, один мрачнее другого.       — Невозможно, — прошептала Лилит. Мгновенно глаза застелились слезами, а мозг в панике сигналил, что такого просто не может быть, что это всего лишь кошмар, из которого не выбраться, пока не выпьешь отвар из орхидеомедок. С ней просто повторилась та же самая история, что случилась с Элайджей, вот только такая теория рухнула в тот момент, когда раздался удар в спину, развернувший ее, а следом за ним и звонкая пощечина.       — Никаких слез, — проговорил он, и она рефлекторно сморгнула их. — Пришло вселенское возмездие за то, что всю свою жизнь ты была куском дерьма. К сожалению, это не был кошмар, потому что в кошмарах не чувствуешь, как кожа горит огнем, а спина и щека не ноют от недавнего удара. Лилит с дрожью в ресницах подняла глаза и встретилась с взглядом своего чудовища, отчима Гаррета, за спиной которого выглядывало еще одно лицо из ее прошлого.       — Мама Эмма? — прошептала она, едва веря своим глазам. Все внутри гудело одним-единственным вопросом: почему именно она? Но ответа не последовало. Жизнь — штука сложная и крайне капризная, порой безжалостно играющая и подбрасывающая все новые и новые преграды на извилистом пути к счастью. Только вот сколько еще всего нужно пережить, чтобы до него добраться, и будет ли в итоге это самое счастье тем, ради чего стоило идти?