Девушка в красном

В прошлом таится как темная сторона, так и светлая глава нашей жизни. Мы сами выбираем, какую из них рассматривать.

Дж. К. Роулинг, «Гарри Поттер и узник Азкабана».

      Луна стояло в зените, просачиваясь сквозь листву узкими лентами света и ложась на покрытый временем склеп. Внутри стояла клетка, в которой находилась Лилит, окованная цепями на запястьях и вокруг шеи, удерживающие ее магию. Оставалось лишь надеяться, что свалится какое-нибудь суперудачное стечение обстоятельств в духе «цепи сами лопнут» или «с потолка вдруг капнет кровь», чтобы встать на ноги и суметь выдать хоть какое-то подобие сопротивления. Гаррет потянулся к рюкзаку, пальцы дрожали, то вжимаясь в виски, то безуспешно цепляя замок. Раз за разом с губ срывался мат, пока наконец он не вытащил сигареты и банку «Гиннесса». Старый добрый способ забыться. Он прошел мимо клетки, но взгляд все же сорвался в ее сторону. Свет скользил по щеке, не раскрывая лица полностью, но она заметила воспаленный блеск в глазах. Слезы? Да ну, нет, такого не может быть… Когда дверь клацнула, отрезая его фигуру, тишина стала давящей. Она медленно повернула голову в сторону матери, которая не просто сидела в углу, а будто вросла в бетон, застывшая, как музейный экспонат. За все эти часы от нее не исходило ни звука, ни единого движения.       — Что с тобой? — хрипло выдохнула Лилит. — После твоей смерти он стал мясником. Бил, когда просто смотрела не в ту сторону, вытряхивал из меня душу, как пыль из ковра, а однажды едва не задушил и все потому, что ты солгала ему, что я его дочь. Так может, ты все-таки попытаешься хоть что-то исправить? Я же твой ребенок, так освободи меня!       — Я никогда не хотела тебя, — произнесла она. — Но раз уж все вышло так, как вышло, я растила тебя человеком. Просто человеком. Представь мое разочарование, когда я вернулась с того света и обнаружила, что ты ничто иное, как монстр. Нет… Лилит прекрасно понимала, откуда ноги растут, читала дневник, знала про слепую панику, про патологическую нужду не остаться одной, про все эти хитрые схемы, которым имя — трусость. Но даже с учетом всего этого она упрямо верила, что где-то в этой женщине должен был прятаться хотя бы зачаток материнского инстинкта.       — У тебя был выбор рожать меня или нет, сдать в приют, сказать правду или снова соврать, — сказала Лилит. — А вот у меня не было возможности выбирать себе родителей, так что разочарование у нас с тобой обоюдное. Мне, например, достался весьма так себе набор ДНК.       — Ты не носила на себе этот груз, не задыхалась под тяжестью, что каждый день опускается на грудь, так что не тебе меня судить. Я растила тебя, как могла, молилась за тебя больше, чем за себя, делала все, что считала верным, но все оказалось тщетным. Бог велит не убивать, но Он же требует искоренять зло, и если я совершила грех, то сама его и похороню, чтобы спасти свою душу. Брови непроизвольно дрогнули, когда она обвела взглядом мать. Лгунья, трусиха, недомать, а теперь, оказывается, еще и верующая? Та, что решила, будто убийство собственного ребенка перестает быть грехом, если совершено во имя якобы спасения души.       — Понятно… Разговаривать тут не с кем. Тронулась умом, как и весь твой Клан. Мать уже приоткрыла рот, собираясь отчеканить, как осмелилось ее дьявольское отродье, которому она сама подарила жизнь, дерзить ей. Но воздух дрогнул, дверь отворилась, и в полумраке вытянулась покачивающаяся тень.       — Я не справился. Слышишь? Я не справился, — прошептал он, не поднимая взгляда, перебирая пальцами коротко стриженные волосы цвета пережаренных кофейных зерен. — Я не смог вынести твою смерть. Должен был оплакать тебя, позволить себе прожить эту боль, шаг за шагом пройти через все стадии, но вместо этого просто взял и утонул. Именно тогда я впервые потянулся за выпивкой, хотя провел все детство с родителями, сломленными этой же зависимостью, и был уверен, что мне такое не грозит, потому что слишком хорошо знал, каково это — прятаться под кроватью, пока они орали друг на друга, каково — рыдать от того, что у других есть нормальные семьи, а у тебя есть только страх. Я тогда поклялся, что никогда не стану таким, но… Мне хотелось на мгновение просто не чувствовать, хотя бы один день прожить без этой боли, но с того самого дня я больше никогда не выпускал бутылку из рук. Он наклонился к рюкзаку, сунул туда руку почти по локоть и выудил очередную банку. Открыв ее, он позволил пене стремительно взлететь и, не задерживаясь, облить небо, облепить язык и скатиться в горло.       — Я правда ее любил. Даже когда узнал, что она не моя дочь, все равно хотел воспитать как родную, защищать, заботиться, подарить то детство, которого меня лишили, но все это обернулось лишь тем, что я сам все испортил собственными руками, — признался он, вытерев подступившие слезы тыльной стороной ладони. — Когда впервые поднял на нее руку, а потом протрезвел, мне показалось, что это остановит меня, что я возьмусь за ум. Но стыд оказался таким липким, а тошнота настолько прожигающей, что единственным желанием стало вычеркнуть этот миг из памяти, стереть его подчистую, и единственным способом сделать это была бутылка. Я не хотел… Я правда не хотел… Мне так стыдно… Мне так тошно… Я виноват…       — Гаррет, — отозвалась Эмма, и ее голос, как плеть, хлестнул по пустым стенам. — Ты не виноват. Этот ребенок был обречен с самого начала. Здесь нет нашей вины. Несправедливость происходящего, вперемешку с усталостью, бессилием, тревожным незнанием, что будет дальше, и грызущей мыслью о том, что дома, возможно, кто-то остро нуждается в ее помощи, а она застряла на дне, которое давно пройдено и вызывает лишь раздражение — все это вкупе вдруг обожгло изнутри так, что слезы сами покатились по щекам. Раздался всхлип такой силы, что прокатился по телу, как автомобиль, сбивающий пешехода на полном ходу. Гаррет застыл, затем забарабанил ногтем по жестянке, потом осушил ее за считанные глотки, но облегчения не пришло, и, услышав еще один всхлип, он не выдержал и резко шагнул к клетке. Он попытался мотнуть головой и зажмуриться до боли, но перед глазами стояла вовсе не взрослая Лилит, а та самая девочка, которую он сам и обидел. Та, что сама стирала себе одежду, заплетала косички, без чьей-либо помощи корпела над школьными заданиями, мастерила поделки, которые другие дети делали с родителями, готовила себе еду из того, что находила в холодильнике и от этой картины стыд вновь разъел его изнутри, а за ним привычно подступила злость.       — Прекрати плакать! Разве я тебе не говорил, не учил, что выставлять свои эмоции на свет — это то, что всегда доводит меня до белого колена?       — Да пошел ты, — проговорила она и дернулась вперед, но цепи резко рванули ее назад, не позволив приблизиться ни на шаг.       — Как ты смеешь так разговаривать со своим отцом? — вмешалась Эмма, натянув на лицо маску храбрости, которой в ней не было ни на грош. — Господь велит чтить родителей, а ты плюешь на Его заповеди, стоя в клетке, в которую сама себя загнала.  Ее пальцы сжали его ладонь так туго, как змея, обвивающая и душащая кролика, и сравнение было пугающе точным, особенно если учесть мраморную кожу, угольные волосы и глаза цвета изумруда. Несмотря на признание, что ребенок был ей не нужен, она все же разглядела в нем удобный шанс, потому что если удастся вылепить из девочки нечто безупречно правильное, достойное и чистое, то, возможно, Клан распахнет перед ней свои двери.       — Как ты, черт бы тебя побрал, могла столько лет врать мне? — прорычал он, выдернув руку из ее хватки. — Ты смотрела мне в глаза, засыпала рядом, зная, что это не мой ребенок, и все равно лгала, как последняя тварь.       — Ты думаешь, я хотела этого? — отпрянула от него она и обхватила себя руками. — Небеса виноваты в том, как сложилась моя судьба, не я, ведь именно они подкинули мне испытание, с которым я не справилась.       — Заканчивайте уже, — встряла Лилит, перекатывая взгляд с одного на другого. — Вы оба не более чем жалкая часть прошлого, с которым я давно справилась. Все, что болело, давно переболело, все, что рвало изнутри, залечено. К тому же у меня была настоящая семья, были родители, которые любили, защищали, заботились, и именно их я считаю своими родителями, а не вас. Поэтому зовите сюда Эстер или объясните, к чему это все, потому что убить меня у вас все равно не выйдет. Разгорелась словесная свалка с претензиями, выкриками и дешевыми угрозами, в которой Эмма снова принялась разыгрывать роль матери, уверяя, что они с Гарретом — родители, данные свыше, и что Лилит не смеет разбрасываться словами. Да и как так еe нельзя убить, ведь в этом мире не существует таких существ, с которыми нельзя было бы свести счeты. Все это напоминало семейную ссору, где мать до хрипоты доказывает свою правоту, дочь огрызается на каждое слово, а отец стоит в стороне, будто это его не касается. Только Гаррет не просто стоял, а опустошал банку за банкой, пока в глазах не поплыло. Его тень вытягивалась, ширилась, перекраивалась в силуэт того самого чудовища из детства, от которого Лилит пряталась в шкафу, затаив дыхание.       — Жаль твою мамашу, — вдруг произнес он. — Которая вырастила такую ничтожную, негодную дочь, как и она сама. Та запорхала ресницами, искренне недоумевая, как ее, женщину, святую из святых, только что приравняли к ничтожеству. Но вместо того чтобы вспыхнуть, она инстинктивно шагнула в сторону, уловив в его взгляде изменения. Его разум помахал на прощание и отчалил в открытый океан, прихватив с собой последние остатки здравомыслия, самоконтроля, способности мыслить и хоть как-то соотносить действия с их последствиями.       — Но ничего, — потянулся за стоявшим в углу алюминиевым ведром, доверху наполненным вербеной. — Я выжгу ее из тебя, сотру каждую черту лица, интонации, жесты, все, что хоть на миг напомнит мне об этой мрази. Содержимое ударилось о прутья клетки и, проскочив сквозь щели между металлическими стержнями, обдало Лилит, мгновенно взметнув в воздух пар. Кожа покрылась коркой, вздулась волдырями, а каждый вдох срывал слизистую изнутри. Хотелось взвыть, разорвать небо криком, забрызгать пол слезами, но какой в этом смысл? Если в детстве никто не откликнулся, не вызвал ни одну службу, то кто теперь услышит ее здесь, в лесу?       — Это работает… — отметил он, сам себе удивляясь, что за фокусы тут происходят. Это был всего лишь пролог к Аду. Он дернул ручку от темницы, но та не поддалась, и он мгновенно вскипел, хотя ключ спокойно лежал в кармане его джинсов, но в отбитой башке не нашлось ни одного рабочего нейрона, чтобы об этом вспомнить. Перед глазами снова маячила мелочь с косичками, и он начал нести тот же бред, что и раньше: что посадит на цепь, сожжет игрушки, оставит без еды, вымоет рот мылом и за каждый писк пропишет ремнем. Лилит нарочно подливала масло в огонь, ведь чем больше он вскипал, тем выше становился шанс вырваться, и долго ждать не пришлось. Схватив металлическую трубу, он принялся с яростью колотить по решетке, заставляя замок прогибаться все сильнее. Эмма вздрогнула и тут же метнулась к нему, пытаясь оттащить, вразумить, что стоит лишь открыть клетку, и та, кого они туда загнали, мигом вцепится в горло.       — Убирайся из моей головы, прочь, — завопил Гаррет, глядя на Эмму так, словно та была лишь навязчивым призраком, которого он не в силах вытравить из собственной черепной коробки. Он швырнул ее в стену с такой силой, что тело выгнулось в дугу, а в глазах тут же осела темень. Она тряхнула головой, цепляясь за остатки сознания, и этого крошечного промежутка оказалось достаточно, чтобы сломать замок и распахнуть дверь клетки. Это напоминало выпуски Discovery, где аквалангисты погружаются в воду, а вокруг них медленно кружат акулы, и одно неверное движение превращается в сигнал к нападению. Гаррет сдернул с себя ремень и стиснул его в кулаке, а Лилит лишь прищурилась, медленно обнажая клыки в усмешке. Рык, сорвавшийся из груди, дрожал в предвкушении, но вдруг раздвоился, заставив притихнуть. Что произошло дальше, она не знала, потому что, как только горячие брызги хлестнули по лицу, она инстинктивно зажмурилась и резко отвернулась.       — Нет! Нет! Нет! Нет!!! — закричала Эмма во весь голос. Волна, несящая за собой сладкий, пьянящий аромат, обволокла ноздри, вынуждая провести языком по губам, собирая на кончике горячую кровь. Вот только чья это была кровь и чей хриплый рык разнесся по склепу, вползая под кожу, выворачивая нутро и на мгновение сжимая сердце? Она распахнула глаза, и сквозь полумрак разглядела, как в темноте вспыхнула пара желтых глаз, принадлежавших массивному волку седого окраса, чья пасть сомкнулась на шее Гаррета, из которой ручьем стекала кровь. Пока их взгляды цеплялись друг за друга, Эмма схватила покореженный металл и, стиснув до побелевших костяшек, влепила трубой в бок хищнику. Пасть распахнулась в судорожном визге, добыча вывалилась из клыков, а он, прижав уши и хвост, юркнул прочь. Бордовый ручеек извивался по полу, прокладывая путь к ее пальцам, и, когда коснулся кожи, она поднесла их к губам, впуская вкус жизни внутрь, позволяя этой теплой субстанции проникнуть в мышцы и разбудить силу. Мгновением позже, резко дернув руками, она почувствовала, как металл с глухим лязгом поддался, и цепи рухнули на камень. Лилит поднялась, едва не покачнувшись, и сперва бросила взгляд на Эмму, неподвижно сидевшую у стены, а затем опустила глаза на Гаррета, чье тело извивалось в судорогах, а из пробитого горла с хриплым всхлипом выходил воздух, перемешанный с булькающей кровью. Неожиданно, она потянулась к собственному запястью, прокусила его и поднесла к его губам. Как только ее кровь попала ему в рот, рваная плоть на шее начала медленно стягиваться.       — По твоей коже ползут миллионы крошечных тварей, — внушала Лилит, глядя ему в глаза. — Ты боишься. Ты начинаешь чесаться. Все сильнее. С каждым вдохом зуд проникает глубже, под кожу, под ногти, под веки. Хочется содрать себя целиком, до мышц, до костей, лишь бы избавиться от этого ощущения. Дрожащие пальцы тут же бросились в бой, впиваясь в кожу на лице, шее и груди. Ногти метались вслепую, выискивая этих мнимых тварей, оставляя за собой алые дорожки, набухавшие и раздувавшиеся прямо на глазах. Дыхание сбилось, каждый нерв начал выть от боли, лоб покрылся липким потом, а из горла наконец-то вырвался рваный крик. Один из ногтей поддел лоскут кожи и тянул, пока тот не отслоился от тела, оголив влажную, содрогающуюся плоть, из которой тут же взвился алый ручей. Ногти прошлись дальше по мышечным волокнам, разрывая их в клочья, выворачивая пульсирующие пучки наружу и цепляясь за эластичные сухожилия, пока пальцы не уткнулись в скользкую гладь обнажившейся кости.       — А ну-ка шею не тронь, — заявила Лилит, и он тут же убрал руки с шеи, принявшись расчесывать лицо. — Ты так быстро сдохнешь, а я тут вообще-то собираюсь вдоволь насладиться этим моментом. На лице Эммы замер остервенелый ужас, и лишь волевым усилием она вынудила себя взмахнуть металлической трубой к центру спины Лилит. Та с легкостью перехватила орудие и перенаправила его обратно. Труба, пронзая воздух, проникла в плоть, разрушая ребра. Она стала хватать воздух ртом, открывая и закрывая его, словно смакуя вязкое тесто.       — Похоже, твои насекомые решили устроить экспедицию в твой рот. Что будешь делать? — поинтересовалась Лилит, не оборачиваясь к матери и продолжая следить лишь за Гарретом. В панике он рванулся к рту, царапая ногтями губы и терзая язык до кровавых лоскутков, пока боль пылала внутри, как угли, разгораясь с каждым вдохом. Сознание мутнело, уходя в чернильную бездну, но звонкая пощечина мгновенно выдернула его.       — Кстати, Эмма, — произнесла Лилит, не поворачиваясь. — Твоя так называемая любимая семья давно гниет в земле. Твой братик Кай расправился со всеми, кроме Джошуа. С ним я уже поквиталась. Тяжесть трубы, застрявшей чуть ниже груди, отдавалась острым жалом в сердце, разрывая душу на части. Она верила, что была возвращена из мeртвых, чтобы искупить грехи и найти путь к семье, но теперь, когда все рухнуло, не могла не задаться мучительным вопросом, зачем Господь возложил на еe хрупкие плечи такие тяжeлые испытания и ради чего всe это.       — Я была в загробном мире и видела всe, что ты творила в мире живых. Ты утверждала, что никогда не причинишь боль тем, кого когда-либо любила, но твои поступки кричат об обратном! Посмотри на меня, посмотри на своего отца! — прошипела сквозь зубы она, сплетая пальцы в крепкий кулак. — Ты искусно играешь роль хорошего человека, но под этой маской скрывается мерзавка. Мне жаль тебя. Она старалась убедить себя, что слова матери не имеют значения, но внутренний крематорий жег больнее, чем вербена.       — Ты что, правда рассчитывала на мое милосердие после того, как вы украли у меня детство и разбили душу на осколки? Занятно… — недоумевала она, взяв мать за локоть и направляя ее к клетке. — Может, когда-то я любила вас обоих, но прошло столько времени, что я едва помню эту любовь. Тем более жизнь показала, что люди редко сдерживают свои слова и обещания, так почему же я должна быть исключением? Прокусив запястье, она тут же прижала его к губам матери, которая сначала отчаянно пыталась вырваться, но, когда кровь наполнила рот, невольно сглотнула.       — Я думала быстро покончить с вами, но после того, как ты раскрыла рот, я передумала. Просто представь, я обращаю тебя в вампира, и запираю с твоим мужем в одной клетке, где ты будешь мучиться от жажды и в конце концов убьешь его, навлекая на свою присвятую душу тяжкий грех. Или… — оглядела каменный потолок она и расплылась в улыбке. — Или, может, ты не выдержишь и повесишься прямо здесь, но и такого греха Бог не простит.       — Нет, умоляю тебя! — промолвила мать, схватив ладонь дочери и крепко сжав ее, а в ее сверкающих глазах, где прежде таилась змея, теперь отражался страх и уязвимость, словно взгляд испуганного котенка. — Не навлекай на свою душу такой грех. Прошу тебя, одумайся! Поскольку пока не нашлось ничего, что могло бы уничтожить Лилит, встреча с Господом отложена на неопределенное время, поэтому без колебаний она свернула матери шею, а потом схватила отчима за ноги и затолкала его в клетку, крепко захлопнув замок. Она вышла из склепа и глубоко вздохнула, позволяя ночному воздуху леса обволочь легкие прохладой. Хотя она настойчиво убеждала себя, что прошлое оставлено позади и больше не тревожит ее, после всего услышанного внутри вновь разлилась тяжелая пустота, сжимавшая сердце горечью и пробуждавшая глубоко затаенную грусть. Тревожные мысли сколыхнулись в голове, заставляя задуматься о возвращении и о том, чтобы расправиться с этими двумя, ведь существовал риск, что они могут вырваться на свободу, но внезапная вибрация отвлекла ее, и, следуя за звуком, она нашла мобильник, на экране которого мигали двадцать один пропущенный вызов от Майи.

***

      Ручка двери плавно опустилась вниз, и створка медленно приоткрылась, позволяя Лилит выглянуть из щели. Ее взгляд мгновенно устремился к Майе, чьи растрепанные волосы лишь подчеркивали блеск глаз, способный составить конкуренцию садовым фонарям. Она сидела на узорчатом ковре в гостиной, стараясь унять слезы, которые, несмотря на все усилия, стекали непрерывным потоком, как родниковая вода.       — Эй, эй, что произошло? — прошептала она, стремительно приблизившись к подруге, но та лишь промычала, сжав край своей футболки. — Майя, ты — моя семья. Все, что касается тебя, касается и меня. Не существует ничего, чего бы ты не могла мне сказать, — мягко проговорила Лилит, приподняв подбородок подруги, чтобы встретиться взглядом. — Я люблю тебя, слышишь?       — Я… Вчера… — ее слова повисли в голосовых связках, не позволяя прорваться наружу. — Я… Г-Где ты была? Если ты моя семья, почему ни на один звонок, ни на одно сообщение не ответила? Прошли сутки с тех пор, как я убила человека! Майя отшатнулась и сжалась в клубок, словно жук, спрятавшийся в щели или мышь, укрывавшаяся в норе, пока Лилит в уме прокручивала произнесенные слова, пытаясь понять, не стала ли это просто оговоркой или плод неверного восприятия, но когда взгляд зацепился за футболку, заляпанную темно-бордовыми засохшими пятнами, она осознала, что никакой ошибки здесь не было. Внутрь высыпали целое ведро мелких камешков, которые сдавили грудь тяжестью тревоги. Ей потребовались долгие минуты, чтобы собрать мысли, разобраться в происходящем и понять, какие слова следует произнести в такой ситуации.       — Давай сначала снимем с тебя все это, — предложила Лилит и, не дожидаясь ответа, осторожно повела Майю к ванной, касаясь ее с такой деликатностью, будто держала карточный домик, который мог рассыпаться от одного дуновения.  Обхватив ручку крана, она повернула ее, и вода с громким плеском ударилась о холодное дно, разбрызгивая мельчайшие капли. Проведя ладонью через струю, она отрегулировала температуру, добиваясь тепла, которое обещало облегчение.       — Дай мне минуту, — попросила Майя, и Лилит без промедления вышла из комнаты. Оперевшись спиной о дверь и вытирая влажные руки о платье, что обещало совсем другой вчерашний день, она ловила отголоски рыданий своей подруги, прорывающихся сквозь водную завесу. Прошла не одна минута, прежде чем Майя наконец вышла из ванной комнаты, и Лилит тут же протянула ей подготовленную одежду.       — Переоденься и мы укроемся под теплым одеялом.       — Нет… — активно мотнула головой она. — Ты предупреждала держаться подальше от этих чертовых переулков, а в баре вчера было так много народа, что я едва держалась на ногах и мечтала только о том, как бы быстрее оказаться дома, и… Тогда он…       — Он тебя тронул?       — Он попытался меня изнасиловать, но у него ничего не вышло, — хрипло сказала Майя, утирая с лица подступившие слезы. — Когда он закрыл мне рот рукой, я в отчаянии укусила и оттолкнула его, но… Он упал прямо головой о камень, а кровь тут же разлилась вокруг. Я его убила… Что теперь делать? Полиция, наверное, уже нашла его… Его близкие, вероятно, ищут и беспокоиться о нем…       — Ты не виновата, это всего лишь случайность, — произнесла Лилит, вставая с кровати. — Я займусь поисками и во всем разберусь, а ты отложи эти мысли, прошу тебя, и ложись отдыхать.       — Как мне теперь с этой случайностью дальше жить?       — Если хочешь, я могу стереть этот момент из твоей памяти.       — Для вас всегда все так просто? — спросила Майя. — Игнорировать ответственность, пренебрегать правилами, творить все, что взбредет в голову, ведь всегда можно стереть память, сжечь труп, убрать тех, кто мешает, и свалить все на природу хищников. Но я не вы, я обычный человек, который не намерен гнить в этом болоте. Ей был необходим разговор, однако сама она ясно осознавала, что любое слово будет встречено враждебно, любая попытка поддержать, даже если она рождалась из искреннего желания помочь, покажется попыткой обесценить то, что для нее стало личной катастрофой. Но подруга не выдала никакого душераздирающего монолога, не вздыхала с сочувствием и не тянула паузу, а сразу перешла к делу.       — Послушай, — произнесла Лилит, обхватив ее за плечи. — Я знаю, тебе нужно, чтобы я осталась рядом, и будь у меня возможность решить все этим, я бы не сделала ни шага прочь, но сейчас важнее найти тело. Ты останешься здесь, а я вернусь, как только разберусь со всем. Она вышла из дома, спустилась по лестнице и, не оборачиваясь, нырнула в полумрак улицы, где редкие фонари лишь подчеркивали тьму, а не разгоняли ее. Переулок, в который она направлялась, был далеко не единственным в этом городе, где камеры отсутствовали, а фонари разбивали почти сразу после того, как их хоть как-то приводили в порядок, да и располагался он вплотную к жилой многоэтажке, заселенной беженцами, так что для любого, кто хотел натворить дерьма и не быть пойманным, место подходило идеально. В углу были выстроены переполненные зеленые мусорные баки, а внизу под ними валялись рваные пакеты, стеклянные бутылки, размокший картон и тряпье, среди которого сразу бросалась в глаза нога в ботинке насыщенного синего цвета. Лилит разгребла мусор, из которого вытащила тело и сразу закинула его себе на плечо, но не успела сделать и шага, как затылком почувствовала чье-то присутствие.       — Что ты тут делаешь?       — Это все неправильно, — произнесла Майя, обхватив себя руками и тяжело выдохнув. — Я должна сдаться в полицию.        — Черт, — отозвалась Лилит, раздраженно дернув труп, с которого сползли расстегнутые брюки. — В тебе сейчас орут эмоции: обида, злость, отчаяние и страх. Не слушай этот базарный галдеж, толку с него ноль.       — Но…       — Хочешь взять ответственность за эту ситуацию? — произнесла она, подбрасывая труп каждый раз, когда он начинал сползать с ее плеча. — Пригони машину, и мы отвезем его в лес. А если хочешь угробить свою жизнь… Давай, вперед. Ты вообще в курсе, сколько в Америке дают за убийство?       — Это непреднамеренное убийство в условиях самообороны, срок должны сократить…       — Ты спрятала тело и ушла с места происшествия, — напомнила Лилит. — У тебя все еще есть шанс выйти из этого без последствий, так возьми его, а с совестью потом разберешься с психологом, в церкви на исповеди или добрыми делами. Это, пожалуй, на какое-то время сработало. Майю перестало трясти, и ее желание разбежаться и прыгнуть со скалы отступило. Погрузив тело в багажник мини-купера, они выехали за город и направились к лесу, однако вместо того, чтобы углубляться в чащу, остановились у обочины и начали рыть яму прямо возле дороги.       — Помнишь, когда мы были маленькими, нас больше всего волновало, получим ли мы велосипед на день рождения и разрешат ли съесть конфеты на завтрак? — произнесла Майя, глядя в небо, где не светила ни одна звезда. — А потом мы выросли. Стали платить за коммуналку, вовремя записываться к врачу, откладывать на черный день, искать кого-то, с кем не страшно строить будущее, но когда ты убил человека… Все это вдруг теряет смысл.       — Послушай, — прервала Лилит, таща за собой тело по рыхлой земле. — Я считаю, что в каждом дне должно быть хоть что-то хорошее, даже если он начался с ссоры с родителями, продолжился штрафом за парковку и закончился убийством. Я стараюсь спрашивать себя, что именно хорошего произошло сегодня, и должна признать, что каким бы тягостным ни был день, маленький солнечный зайчик все равно показывается. В твоем случае, например, он в том, что ты осталась жива, а его настигла карма.       — Притворяться, будто ничего не произошло, и вести себя так, словно совесть чиста? — спросила та, не отводя взгляда. — По всем правилам за преступлением должно следовать наказание, а я просто использую тебя, чтобы от него уйти.       — Кто тебе это сказал? Общество? — возмутилась Лилит. — Думаешь, кто-то наградит тебя за признание? Сомневаюсь, потому что если уж на то пошло, то каждый стремится не к справедливости, а к тому, чтобы выжить и иметь хорошую жизнь. Да, наш путь никогда не бывает легким. Сегодня ты на вершине, а завтра на самом дне, но важно цепляться за то хорошее, что ты имеешь, чтобы идти дальше, а прошлое… — бросила она взгляд на бездыханное тело мужчины. — Прошлое — это всего лишь пыль на зеркале. Но если ее не смахивать, ты перестанешь видеть собственное отражение. Начались нравоучения без сюсюканья, после которых уже и возразить было нечего. Мол, пора сбавить обороты и перестать захлебываться истерикой, потому что это была просто случайность. Если она все-таки пойдет в полицию, значит ей плевать и на мать с братьями, которые будут страдать от этого выбора, и на тот шанс, который ей был дан, чтобы вернуться обратно в мир живых. Пока это звучало, к обочине тихо подкатывал черный джип, фары которого на секунду выхватили лица из темноты.       — Я приехал, — сообщил водитель, заглушив двигатель.       — Чувак, мы тебя не видим, ты точно туда свернул?       — Да, здесь костер и кто-то ходит, — сказал он, вглядываясь в лобовое стекло, а потом прищурился. — Девчонки? Мы же договорились без них.       — Да брось, Адам. Они за нас болели, помпонами махали. Мы не могли их оставить, — усмехнулся Лукас. — Только вот твою тачку я здесь так и не вижу.       — Сейчас выйду, — сказал Адам в трубку, отстегивая ремень. — Что… За… Хрень?       — Чувак? Алло? Телефонный звонок оборвался в тот самый момент, когда он, застыв с раскрытым ртом, увидел, как девушка с темными волосами толкнула ногой тело, сбросив его прямо в костер. Он не успел ни осмыслить происходящее, ни завести двигатель, ни слинять отсюда к чертовой матери, как водительская дверь распахнулась, и перед ним появилось знакомое лицо.       — Ты? — удивленно подняла брови Лилит.        — Эм… Это у вас тут такой новый способ здороваться? — выдал он, не отрывая глаз от пылающего костра. — Я, конечно, больше по рукопожатиям, но ладно, у всех свои фишки… И… Да, привет, давно не виделись… Как дела?       — Ты все видел…       — Я? Да ты что, птичка, я вообще ничего не видел. У меня зрение минус три, клянусь! — развел руками он. — Я на небо смотрел. Красота, кстати. Видела, сколько звезд?        — Определенно видел… Что думаешь?       — Да у него на лбу все написано, — возникла фигура Майи.       — Клянусь, я могила, птички!       — Ты видел, как мы сожгли труп, — спокойно произнесла Лилит.       — Труп?! — воскликнул он. — Охренеть… А я-то думал, вы просто решили шашлыки устроить.       — Знал ты или не знал, — проговорила Майя, скрестив руки на груди. — Но теперь точно в курсе, что это был не пикник с шашлыками, а значит… Нужно стереть ему память.        — Стереть что?       — А вот это уже не твоего птичьего ума дело, — ответила Майя. Разум Адама кричал, что сердце совсем екнуло с катушек, а сердце утверждало, что это у разума крышка съехала. А сам он был убежден, что весь целиком где-то звезданулся, раз такая херня с ним происходила.

***

      Кто-то обхватил компьютерную мышку, навел курсор на экран и щелкнул по кнопке перемотки — вот так пролетели сутки, в течение которых Лилит ни на шаг не отходила от Майи. Несмотря на то, что телефон упорно молчал, ни тебе звонков, ни сообщений, пора было возвращаться в особняк. Правда, перед этим следовало закопать прошлое, но перспектива снова топать в лес вызывала не букет, а тухлый веник чувств: раздражение, грусть, злость и липкое отвращение. Пальцы обхватывали уже пятую кружку с привычной бурдой из ромашки, мяты и пустырника — этой проверенной тройкой, которая годами помогала глушить и бессонницу, и внутренний тараканий митинг, но стоило сделать последний глоток, как всe, конечно, пошло по заезженному сценарию.       — Ты обдумала мое предложение? Мне завтра нужно уехать, у нас концерт.       — А думать-то о чем? — отозвалась она. — Все должно было закончиться еще тогда, когда я застала тебя со своей подругой. Крайне странно, что Лилит в этот раз обосновалась не в привычном баре, а на окраине города в каком-то безымянном кафе, и все равно ее каким-то чудом нашли, так что оставалось только гадать, не вшил ли кто под кожу ей GPS-трекер, передающий ее координаты.       — Мою ошибку ты разглядела сразу, а свою, как обычно, проигнорировала, — начал Нейтан. — Я понимал, что ты неопытна, упряма, временами холодна и до смешного злопамятна, но был готов закрыть на это глаза, пока ты работаешь над собой. Но к тому, что ты настолько слепа, я не был готов. Неужели ты забыла, что в тот же день ты изменила и мне? И не пытайся оправдываться тем, что сделала это назло, ведь ты даже не знаешь, что мной тогда двигало. Может, меня вынудили, может, я был пьян и не понимал, что делаю.       — Мне плевать, почему ты так поступил, ведь никакой причины не оправдает то, что ты продолжал это делать.       — О нет… Все, что между нами было, происходило с твоего согласия. Ты поддерживала это, может, не словами, но твое лицо говорило само за себя, — заявил он, и брови у нее поползли так высоко, что казалось, вот-вот сбегут с лица. — Что-то я не припомню, чтобы ты когда-либо возражала против моего «общения» с другими девушками, но такого права я тебе не давал. Не успела остыть наша постель, как ты уже прыгнула в чужую. Или, может, и вовсе с двумя спала, пока тебя не заставили выбирать? — спросил он. — Не волнуйся, больше ты меня не увидишь. Есть ли у тебя что сказать на прощание? Ей нечего было сказать, когда внутри клубилось замешательство, перемешанное с мерзким, цепким чувством вины: за себя, за подаренные шансы и за ту любовь, которая была потрачена на этого человека.       — Запомни мои слова, — прошептал он, наклоняясь к ней. — Когда-нибудь, настрадавшись, ты все равно приползешь обратно ко мне, только вот я не уверен, стану ли я подбирать подобный мусор. Посетители кафе с любопытством переглянулись, глядя на внезапную развернувшуюся перед ними мелодраму в разгар своего будничного дня. Лилит прекрасно понимала, что вся эта сцена не стоит и капли ее внимания по сравнению с тем, что творилось последние дни, но гордость зацепили по полной программе.       — Хватит уже всем обращаться со мной так, будто я пустое место, о которое можно вытирать ноги, а потом рассчитывать на теплые объятия и благодарность, — процедила она, сцепив зубы. — Я была глупа и наивна, когда решила, что самая важная встреча в моей жизни уже состоялась, что именно ты тот человек, с которым я разделю свои лучшие и худшие дни. Но оказалось, что ты один из самых худших людей, которых я только встречала, а то, что я давала тебе шанс за шансом — самая позорная ошибка в моей жизни, от которой тошно даже спустя время.       — Лилит…       — Убирайся из этого места, из этого города. Если ты снова окажешься передо мной, я не буду придерживаться только слов.       — Эй, малышка, чего ты так завелась? — прошептал он, наклоняясь ближе. — Мне ведь тоже обидно, знаешь ли, вся эта ситуация вынудила меня сорваться. Я правда не хотел тебя задеть, обидеть, это просто вырвалось, понимаешь?       — Нет. Я не понимаю тявканье дворовой собаки, но если она не заткнется, я ей сейчас вполне могу перегрызть горло. Голубые глаза, что раньше глядели на него с теплом, теперь отливали янтарем, и в этом блеске он никак не мог разглядеть ту самую, в которую когда-то влюбился. Он выбрал уйти вовсе не потому, что не смог вернуть ее сердце, а потому что понял, что его наивную, такую нежную и чистую малышку запачкали так основательно, что сколько ни три, а ее прежнюю уже не вернуть.        — На что вы тут пялитесь? — поинтересовалась Лилит у посетителей кафе, что таращились на неe. — Или вы тоже хотите шоу? Как насчет устроить здесь публичную казнь? Люди поспешно отвернулись, кто-то уставился в телефон, кто-то сделал вид, что внезапно вспомнил о чае, а кто-то затеял непринужденную болтовню с первым попавшимся.

***

      — Мне кажется, я только что подружилась со своей левой рукой, — выдала Лилит, не открывая глаз, раскинувшись на диване. — Она просто лежала на животе и такая… «Я с тобой». Это было трогательно. Но время от времени я просто сижу и размышляю. В чем смысл жизни?!       — Ага, стоп, все, хватит, — перебил Кай, сделав два театральных хлопка в воздухе. — Зачем ты меня сюда позвала?        — Зачем я тебя позвала? — пробормотала Лилит, задумавшись на добрую секунду, уставившись в потолок так, будто оттуда должны были вывалиться субтитры с объяснением. — А ты уверен, что я тебя звала? Типа, я не помню, чтобы звала. Вообще. Тогда нахрена ты сюда приперся? — пожала плечами она, а он чуть откинулся назад и посмотрел на нее так, будто перед ним вдруг начал разговаривать чайник. — Ааа, точно… Где-то в моем черепе проскальзывает мысль, что я тебя звала, потому что хотела поговорить. О том, что гложет мою душу… Или, может, это желудок. Все очень тонко связано. Пережила она за свою жизнь немало и странностей, и потрясений, но даже в самых безумных сценариях не допускала мысли, что однажды столкнется с тем, как он молчит больше пяти минут. Возможно, причиной было то, что он встретился лицом к лицу с женской версией самого себя — той, что хихикала, несла бред вперемешку с истиной и сводила людей с ума просто фактом своего существования. Это зрелище так выворачивало ему сознание, что мозг, похоже, пытался от себя самого спрятаться в черепе.       — И ты решила обратиться ко мне? — спросил он.       — Да.       — Поистине ужасный выбор, — покачал головой он и присосался к трубочке своего молочного коктейля.       — Да не, как раз наоборот, я выбрала того, кому абсолютно по барабану на меня и на мои проблемы. Ну там, например, что моя мама с этим псевдо-отцом выползли из небытия, как тараканы после дезинфекции. Или что объявился мой бывший. Или что все вокруг решили, что я — это проходной двор для чужого дерьма, типа недооценивай, дави, используй, она ж все стерпит, она ж сильная, она ж из тех, кто улыбается, пока ее самооценка лежит под чужими ботинками, — заявила она и глянула на него, который даже не поднял взгляда, продолжая пристально изучать глубины своего стакана. — Вот понимаешь теперь? Мне нужен был кто-то, кто не скажет ни слова, кто не попытается меня пожалеть и не начнет с умным видом раздавать советы. Кто просто выслушает, хотя ты, по ходу, даже не слушал, но это и отлично, то что надо.       — С таким успехом могла бы поболтать и со стеной. Она медленно перевела взгляд на стену перед собой, потом обернулась к той, что за спиной, скользнула глазами влево, а затем направо, где на облупленных участках штукатурки ее мозг начал судорожно собирать подобие человеческой физиономии.       — Не нравится мне эта стена. Как-то странно на меня смотрит… Осуждающе, что ли, или смеется надо мной? — пробормотала она и оглядела посетителей бара. — Какой-то сплошной парад презрения… Эй, ты слышишь меня? Я говорю, что сейчас в каком-то очень странном состоянии, где вполне могу начать обезглавливать людей, так что обними меня. Тот резко подавился и закашлялся, а из правой ноздри неожиданно вырвался тонкий фонтанчик молочного коктейля.       — Нет.        — Как это нет? — недоумевала она. — Мы же родственники? Друзья? У нас связь? Разве это не предполагает какую-нибудь поддержку, а?       — Уходи, пошел вон, чтоб ты сдох, — перечислил он, посмотрев на нее исподлобья. — Девяносто девять процентов моего времени я испытываю только одно желание — придушить тебя.       — А чего желает тот один процент? — спросила Лилит, поигрывая бровями, пока Кай сидел с каменным лицом. — Ох, я знаю, чего хочет этот один процент! Хочет, чтобы его приняли таким, какой он есть, несмотря на прошлое. Чтобы в тебя верили, чтобы о тебе заботились, интересовались твоей жизнью, проявляли уважение и любовь.       — Пфф… — фыркнул он, закатывая глаза. — Я принял себя через любовь к самому себе. Все, что ты там жаждешь получить от других — любовь, внимание, заботу — я, знаешь ли, давно освоил искусство вручать это самому себе.       — Ну и как, счастлив?  Наводящий вопрос метнул в прорубь посреди покрытого наледью озера, где в промерзших глубинах таилось тревожное откровение. В детстве он, как и все, мечтал о друзьях, но его причуды не вписывались в нормы, и даже те немногие, кто задержался рядом, исчезли, когда он озлобился на семью и весь клан. В подростковом возрасте он пытался найти то друга, то возлюбленную, и иногда даже складывалось, пока не выяснялось, что в довесок к странностям шли вспышки агрессии и умение впечатать чью-то голову с ближайшей стеной. Со временем он смирился и попросту нырнул в себя с головой. Назвать это счастьем язык не поворачивался, поэтому он так и не придумал, как красиво вывернуть ситуацию в привычную насмешку, и только вмешательство еще одной фигуры в разговор спасло его от необходимости что-то сказать.       — А с тобой что приключилось? — поинтересовался Кай.       — У меня? — переспросила Майя, сделав резкий вдох и выдох. — У меня абсолютно ничего не случилось.       — Ты напугана, широко улыбаешься, и у тебя нервный тик в левом глазу. Прямо как у тех, кого снимают в видео с заложниками, где за кадром требуют выкуп, а ты уже понимаешь, что тебя все равно прикончат. Золотистые волосы в свете цветных прожекторов мерцали, а лицо застыло в смеси напряжения и испуга. Оставшись одна в доме, она уловила ту пугающую тишину, которая проникает в голову, вытаскивает мысли наружу и тихо, почти ласково, сводит с ума.       — Кажется, я умираю, — выдохнула Лилит. — В горле так сухо, что сейчас любая белка показалась бы мне карамельной мечтой.       — А с ней вообще что? — спросила Майя, нахмурившись.       — Она обкурилась, — пояснил он. — Скурила десять косяков, чтобы хоть что-то почувствовать, а продавцу, кстати, не заплатила. Молодой парень, чистая душа, глаза как у щенка, а она такая бессовестная, только плечиком повела и испарилась.       — Где ты достала травку? Я тоже хочу.       — Ебанашки… — пробормотал он, уткнувшись лбом в стол.       — Что ты там сказал? — спросила Майя.       — Говорю, что вы няшки…  Он сдавленно усмехнулся, но звук быстро перешел в страдальческий стон, потому что коктейль закончился, а сколько еще придется торчать в этом балагане хрен его знает.       — Просто необходимо снять стресс, — заявила Майя, нервно постукивая подушечками пальцев по столешнице. — Подойдет все, что угодно. Алкоголь, травка или безумный секс, а лучше все вместе в одном коктейле, который гарантированно вырубает мысли минимум на пару часов… И кстати, я вообще не понимаю, как ты столько времени держишься без секса. Я бы уже на стену лезла.       — В смысле? Меня это не волнует, ты разве не видишь, что у меня тут абсолютный дзееен? — протянула Лилит, вытянувшись на диване. — Я растворилась в пространстве, у меня в голове благовония, тибетская чаша, и я буквально вижу Будду, который сидит напротив и говорит «так держать, сестра».       — Может, хватит уже? — спросил Кай. — Как насчет того, чтобы закруглиться, расползтись по норам и признать, что детское время давно закончилось, а у няни, между прочим, рабочий день тоже подошел к концу.       — Ты огорчен, что правая рука тебе не вторит? — спросила Майя, повернувшись к нему.        — Если уж тебе так интересно, то вообще-то левая, и она, между прочим, прекрасно знает, когда прижать, где задержаться и с какой скоростью двигаться, чтобы все пошло как надо. Его пальцы незаметно переместились к ее плечу, и только когда он слегка надавил, она обернулась и поняла, что это та самая левая рука, о которой он только что хвастался.       — Ты… Фу, — скривилась Майя, скидывая его руку со своего плеча, — Понятно, почему тебя убили. Ты еще тот засранец.       — Вообще-то я сам себя убил, — заявил он, выдернув трубочку из высокого стакана и прицелился ею себе в шею, изобразив тот самый смертельный удар, за который, кстати, до сих пор никто аплодисментов не устроил. Компания, конечно, была так себе, но других вариантов не предлагалось, так что срочно требовалось вплести сюда алкоголь. Поднявшись, Майя влилась в танцевальный водоворот, протискиваясь мимо десятков тел, дергающихся в ритме басов, и где-то в этом многоголосом шуме уловила имя, которое ей не принадлежало, но все же обернулась, когда кто-то пару раз настойчиво ткнул ее в спину.       — Эй, Лиза! Лиза! Лиза…       — Слушай, — проговорила она, догадываясь, к чему все шло. — Может, раньше такая тактика и работала, но скажу прямо, чтобы не тянуть: ты не мой типаж.       — Да я чей угодно типаж, — возмутился Адам.       — Не люблю водить парней за нос, так что сразу проясним, что хоккеисты вообще не мой типаж. У меня на них стойкая аллергия. Рот у него раскрылся как у рыбы, которую выдернули из аквариума и кинули на паркет, потому что, если что, он звал ее не чтобы подкатить, а чтобы она приняла его заказ.        — Я не хоккеист, а капитан команды по американскому футболу, если что, — ткнул пальцем себе в грудь он, но она лишь пожала плечами, мол между хоккеистами и футболистами особой разницы нет. — Ах, я понял, откуда ветер дует… Ты та, кто считает всех спортсменов легкомысленными тусовщиками, меняющими девушек как перчатки и страдающими от звездной болезни.       — Не совсем, — ответила она, пробираясь к барной стойке. — Фигуристы и биатлонисты мне нравятся.       — Ты шутишь? — скосил глаза он, опираясь о барную стойку. — Смотреть, как мужик в обтягивающем блестящем костюме катается под «Времена года» Чайковского — это долбаный мазохизм.       — Обтягивающие костюмы — вот что заставляет нас в них влюбляться.       — Ладно, Лиза…       — Я не Лиза, у меня другое имя.       — Так, — произнес Адам, наклонившись из-за громкой музыки, чтобы его слова дошли до нее. Он слегка прикоснулся губами к ее уху и вдохнул аромат волос, напоминающий тропические фрукты. — Значит, ты Голубка? Да?       — Нет, я… — произнесла она, но сразу же остановилась, поймав себя на мысли, что зачем ему вообще знать ее имя. — Оке-е-ей… Знаешь, приятель, мне все равно, кто ты — хоккеист, капитан, орел, филин или долбанная канарейка, я все равно говорю тебе «нет». Кажется, ее слова развеселили его еще больше. Теперь он буквально задыхался от смеха, сжимая в руках банку безалкогольного рутбира.       — Черт, меня не отшивали девчонки со времен средней школы, — искреннее изумление на его лице невольно вызвало у нее улыбку.       — Прости, что испортила тебе показатели. На барной стойке появился бокал вина, который она обхватила за ножку, крутанула в пальцах и принюхалась. В этот момент до него наконец дошло, что на работе, вроде как, пить — не самая распространенная практика, а значит, она тут такая же посетительница, как и он, и именно это осознание делало ситуацию еще более неловкой.       — Знаешь, ты мне так же не интересна, как и я тебе, — произнес Адам, скребя затылок рукой. — Я предполагал, что ты работаешь, и хотел сделать заказ, но ты меня заговорила.       — Понятненько… — ответила Майя, мгновенно смутившись и прикрыв глаза. — Хорошего вечера, капитан… Он провел ее взглядом, словно оценивая редкую птицу в своем парке, а потом вернулся к столику, покручивая в пальцах оранжевую заколку, стянутую с ее волос. Избалованный женским вниманием, он привык, что девушки моментально на него клюют, а те, что не клевали, казались ему из другой цивилизации, что мгновенно привлекало внимание.       — Мне только что сказали «нет»…       — Ой-ой-ой, — разразились хохотом парни. — Плохо дело. А дело действительно пахло плохо, потому что он явно не хотел ввязываться и тратить на это время, но азарт, как назло, не отпускал, и он уже достал телефон, начал быстро печатать, а потом опубликовал что-то в соцсетях.       — Уфф. Надо что-то выпить… — лениво пробормотала Лилит, уставившись в меню. — Черт, буквы тут крошечнее, чем жопа муравья. Помоги. Ему вручили меню, и он уже в пятнадцатый раз за вечер закатил глаза и принялся перечислять все позиции. Когда часы медленно перешагнули полночь, а кровь в венах стала больше напоминать крепкий алкогольный коктейль, они наконец-то покинули бар, оставив за спиной гул и мерцание прожекторов. Лилит обозревала город, где горизонт плотно заволокли тяжелые тучи, но чем дольше вглядывалась в накрывающийся стынью пейзаж, тем ярче открывалась ему иная сторона. Застывшие здания сбросили с себя гнет безжизненности и внезапно гостеприимно распахнули двери. Улицы, затянутые дождевыми пеленами, сверкали свежестью и чистотой, а воздух наполнялся ощущением свободы. Мир предстал перед ней как сплошная сумятица, пробуждая в душе желание рассмеяться, ведь она не могла не видеть, насколько он одновременно ужасен и прекрасен.       — Никто не в силах нас сломить… — прошептала Лилит.       — Может, тебе стоит это прокричать? — предложила Майя, икнув.       — Весь мир не в силах нас сокрушить!        — Именно! — подхватила она, выкрикивая во весь голос. — Мы все преодолеем!       — И будем счастливыми, как и прежде!       — Следует ли мне беспокоиться о том, что тут творится? — поинтересовался Кай, глядя на двух орущих индивидов.       — Мы изгоняем своих демонов… Он не мог понять, за что судьба решила приговорить его провести этот вечер в компании двух фурий, но в какой-то момент подумал, что в прошлой жизни, наверное, сбил единорога или устроил пожар в детском доме, иначе как объяснить такое наказание.       — Ох… Ну что вы встали? Давайте уже идем!       — Кстати, спасибо за компанию, — произнесла Лилит, придерживая Майю, пока они двигались в сторону ее дома. — Ты, оказывается, не всегда бываешь полным козлом. На его лице мелькнула тень смущения, но он быстро прогнал ее прочь и напомнил себе, что выбора, хочет он быть в этой компании или нет, у него просто не было.       — Ты меня все равно бесишь.       — Угу, но время с нами провел по собственной воле, — заявила она. — Сегодня я тебе ничего не приказывала.       — Что…? — едва шевеля губами, произнес он, переживая момент, который легко можно было бы отметить тегом #EpicFail.

***

      Длинный стол из темного красного дерева с тончайшим лаком, украшенный фарфоровой сервировкой от известного французского дизайнера с золотым узором, встречал утренний свет. На блюдцах лежали хрустящие свежие булочки с нежнейшим кремом из фундука и белого шоколада, изысканные тарталетки с лимонным курдом, миниатюрные макаронс и печенья с ароматом ванили. Вокруг стола неспешно ходили слуги в строгих ливреях, разливая в тонкие чашки горячий чай с бергамотом. Во главе стола, как всегда, сидел Клаус, справа от него — Элайджа, а слева было пустое место, но именно через него расположилась Лилит, вплетенная в этот сомнительный семейный завтрак. Рядом с ней сидел Кай, а напротив — Финн и Кол, оба в кандалах. Судя по разговору, стало понятно, что их поймали и привели сюда Марсель с Хейли.       — Отбросьте враждебность в отношении нас, — разглагольствовал Клаус, оперевшись локтями о стол и обводя взглядом братьев. — Направьте свой гнев на ту, кто поистине его заслуживает — на нашу мать. Согласитесь, и мы примем вас со распростертыми объятиями.       — Ну что ж… — протянул Кол, дотягиваясь до тарелки с булочками, которая в тот же момент ускользнула от него, когда Кай подвинул его ближе к себе.       — Но! Если вы продолжите сопротивляться, — произнес он, растянув губы в ухмылке, что обнажила почти все тридцать два зуба. — Отсутствие булочек станет вашей наименьшей проблемой.       — А, ну вот оно как, теперь-то все ясно, — хмыкнул Кол, вытянув вперед скованные руки. — Если уж вам так требовалась помощь в схватке с нашей драгоценной матушкой, могли бы просто об этом сказать, а не сковывать нас.       — Это, боюсь, была идея Никлауса, — проговорил Элайджа, скользя взглядом по острым приборам на столе. — Лично я настаивал на методе куда более проверенном и, безусловно, эффективном. Вырывать вам руки и ноги, пока вы не согласитесь. Лилит вытянула шею и уставилась на Элайджу, прикидывая, не поменялся ли он с Клаусом телами, потому что столь хладнокровные рассуждения о пытках больше подходили тому, кто привык сносить головы, а не поправлять галстуки.       — Разумеется, нет, — хохотнул Никлаус, обводя языком сначала нижнюю, потом верхнюю губу. — Нам не придется прибегать к пыткам, если вы проявите благоразумие и встанете на нашу сторону.       — Ты вновь призываешь нас встать на твою сторону, но позволь спросить, вознаграждалась ли хоть раз наша преданность тебе чем-то, кроме страданий, унижений и предательства? — спросил Финн. — Скажи-ка, Никлаус, помнится, у нас была сестра, так где же она теперь? На этой ноте многие заметно напряглись. На долю секунды взгляды Лилит и Клауса пересеклись, но он отвел глаза так быстро, что это могло и показаться.       — Тысячу лет она слепо следовала за тобой, а теперь ее нигде нет, — произнес он, разводя руками ровно настолько, насколько позволяли кандалы. — Так куда делась наша сестра? Как ей удалось убежать от твоих подлых интриг, или все как всегда и она вновь с кинжалом в сердце покоится в гробу?       — Ты называешь меня подлым, —проговорил он, сохраняя спокойствие, ведь прекрасно понимал, что его пытаются спровоцировать. — Так кем тогда назвать ту, что обрекла нас всех на вечное проклятие?       — Мать пыталась защитить нас от волков, терзавших деревню, и даровала силу, но вы захлебнулись в собственной жажде и неконтролируемых эмоций, превратив себя в чудовищ. Она всего лишь пыталась это исправить и предложила вам вновь стать смертными, но вы отказались не из-за недоверия к ней, а потому что, потеряв бессмертие, вы утратите свое жалкое превосходство, лишитесь власти, перестанете внушать страх и станете слабыми и ничтожными.       — Эй, я все понимаю, тут у вас страсти-мордасти, семейные интриги, кровь, слезы и все такое, — вмешался Кай, откинувшись на спинку стула. — Но у меня один жизненно важный вопрос: еда-то еще будет? Потому что эти ваши десерты, конечно, выглядят как музейный экспонат, но на вкус… Скажем так, я бы душу продал за бекон с тостом и яйцом. Или за обычный, теплый, домашний кекс с хрустящей корочкой и голубикой. Хотя нет, пусть будет с шоколадом. Или с черникой и шоколадом. О, идеально. Где можно это заказать?       — Советую прикрыть свою варежку, пока туда не положили нож, — пригрозил Никлаус.  Сосед пихнул его локтем в бок, намекая, что надо прислушаться, но крышку уже сорвало.       — Так, давайте подведем итоги, — все равно продолжил он, складывая из салфетки кривого журавля. — Бегали от папаши, который считал вас позором рода, сражались с мамашей, что, к слову, сама вас и прокляла, по кругу тыкали друг друга клинками пару веков подряд, а теперь все это торжественно сервировано под семейный завтрак с золотыми ложками. Не хочу никого обидеть, но ваша семейка — ходячая психиатрическая энциклопедия, каждый том которой посвящен отдельному диагнозу, начиная от нарциссизма и заканчивая патологической привязанностью.       — Ну а ты сам, приятель, к какому диагнозу себя приписал, раз уж оказался с нами за одним столом? — спросил Кол, разглядывая Кая. Все остальные, зная, чем это обычно заканчивается, едва заметно вздохнули, ведь он только что любезно развернул перед ним ковровую дорожку для очередного словесного марафона без тормозов.       — Молчи, — попросила его Лилит.       — Я? — выпрямился Кай, положив руку на грудь. — Я социопат.        — Ох…       — И мне это чертовски нравится. Ни чувства вины, ни навязчивой любви, которая, как якорь, тащит всех ко дну.       — Ну-ну, — прошептала Лилит.       — Хотя, если по чесноку, все это началось не с меня, а с того момента, как меня стабильно вырезали с семейных фотографий, на Рождество дарили носки с именем брата, а однажды испекли торт на мой день рождения, но задувать свечи не позволили, потому что, цитирую, огонь в руках психопата — это слишком уж опасно.       — Не дали задувать свечи? — вскинул брови Кол. — Ладно носки, но вот это уже прям удар в душу.       — Вот видишь, ты же понимаешь меня абсолютно, прямо на уровне травматического телепатического вайба. Моя семья меня абьюзила, или как это модно теперь говорить… Токсично обесценивала? Газлайтила? В общем, прямо как твой брат, — заявил он и наклонился ближе, чтобы шепотом произнести имя того самого, кого имел в виду, хотя все прекрасно услышали. — Клаус…       — А, да, знаем мы такого типа, — усмехнулся он. Серебряный нож со свистом пролетел над столом, метя точно в висок болтуна, но тому повезло, потому что он закончил нашептывать гадости и как раз вернулся на место. Удивительно, но бросил его вовсе не Клаус, как можно было ожидать, а Элайджа, и это определенно наводило на тревожные мысли.       — Воу-воу-воу, — изогнул бровь Кай, перевел взгляд со стены, в которой торчал нож, а затем на Элайджу. — Я, вообще-то, редкий вид создания, обращайтесь со мной бережно или хотя бы снабдите шлемом и бронежилетом. Лилит наклонилась ближе, почти касаясь его плеча, и в полголоса велела свернуть язык в трубочку и больше его не разворачивать ни при каких обстоятельствах. Это уже была не просьба, а приказ, против которого он не имел ни малейшей возможности возразить, и, к его искреннему разочарованию, тело немедленно подчинилось.       — Ребекка, в отличие от всех вас, всегда цеплялась за свою человечность, — вернул разговор к сути Финн, после чего перевел взгляд на единственную девушку за столом. — Лилит, ты никогда не задумывалась, не наложено ли на тебя какое-нибудь заклинание? Или, быть может, ты выпила зелье, затуманившее твой разум? Потому что иначе я попросту не в силах объяснить, как после «беседы» с моей матерью ты все еще здесь.       — О, в яблочко, братец, — усмехнулся Кол. — Сам не раз об этом думал. Но, увы, никакой магии тут нет. Просто у нее патологическая слабость к психически нестабильным личностям, особенно если у них обостренная мания величия и склонность к насилию. Она осталась абсолютно невозмутимой, ни словом, ни движением не выдав ни капли реакции на выпады. Весь ее взгляд был прикован к чашке с чаем, на поверхности которого медленно образовывалась пленка.       — Понимаю, что о таком лучше при ней не говорить, не дай Бог расстроится, — сказал Финн, устремив взгляд на Клауса. — Но скажи честно, ты уже подготовил ей гроб? Он не излучал злобы, скорее на лице играла легкая тень скуки от очередных выходок брата.       — Мать настроена куда более решительно, чем вы можете себе представить. Она отыщет нашу сестру будь она в другом городе, на другом конце света или заперта в гробу. Казалось, что солнце взошло на западе, ведь никто не мог предположить, что сорвется именно Элайджа, внезапно схвативший Финна за воротник и вонзивший клыки в его шею, что повергло всех в ступор. Клаусу пришлось буквально оттащить его и сдержать новую атаку, только после этого он принял решение попросить его выйти из дома, освежиться и вернуться, когда придет в себя. Не смея возражать, Элайджа понимал, что еще немного, и кто-то лишится головы, поэтому без лишних слов вышел, а Клаус вернулся за стол. Вот только не один.        — Да ну… Снова ты? — заметно нахмурился Кол. — Не приелось ли тебе быть пешкой у моего брата?       — Я сам согласился на это, — ответил Марсель, приближаясь, а потом резко толкнул Кола в грудь. — Ты это заслужил. Клаус предвидел намерение Лилит и, оказавшись быстрее, мгновенно встал на пути к Колу, не давая ей сделать шаг дальше.       — Не лезь и лучше не заставляй меня повторять дважды, — предупредил он, поймав ее мечущийся взгляд. Она послушно отступила, осознавая, что это скорее угроза для виду и вряд ли ситуация выйдет из-под контроля.       — Из всей этой семьи именно тебе положено испытать все прелести настоящих пыток и не только. Вспомни, как ты привел меня в театр и устроил там кровавую бойню, когда мне едва исполнилось тринадцать, — напомнил Марсель и поволок Кола за собой. — Сначала эта история с Давиной, а теперь хотите втянуть Ребекку? Ну уж нет, не бывать этому.  Вверх взметнулась белая скатерть, накрыв стол и передавая дрожь, что пронзила комнату, когда с верхнего этажа донесся резкий крик. Она попыталась кинуться к лестнице, но ее быстро перехватили и затолкали в маленькую комнату, плотно закрыв за собой дверь.       — Что было непонятного в моих словах, когда я сказал тебе не лезть? — произнес Клаус, прижимая Лилит к столу, нависая над ней всем телом, и сжимая рукой ее шею. — Или может, ты как раз хочешь почувствовать, что бывает, когда меня ослушиваются? Хм? Не искушай меня, иначе окажешься на месте Кола. Вены вздулись на висках, когда его хватка сжала шею сильнее, и лишь после ее хриплого вздоха он отступил. Она почувствовала себя, будто плывет в океане, где мощные волны постоянно возвращали ее назад, лишая шансов доплыть до берега, пока силы не иссякли, и она не погрузилась в бездну. Потирая шею, она взглянула на него, который без малейшей эмоции открутил крышку с бутылки выдержанного виски и налил его в стакан. На голосовых связках застряли слова проклятий и возмущений, так и не вырвавшись наружу, потому что за эти дни ее так опустили, что она уже сомневалась в собственных силах выдать хоть что-то достойное и просто направилась к двери.       — Вот так просто уходишь? — недоумевал он, ведь за все годы привык к сестре, что при каждом разногласии устраивала скандал и ожидал подобного от нее, даже желал этого. — А я-то думал, ты мне расскажешь, как провела эти дни в своем «доме».       — Значит, ты нашел мою записку, которую я написала после возвращения из Франции… — догадалась она, сжимая ручку двери. — Молодец, и что с того? Эту записку я так и не решилась отдать Нейтану, и все это время она пролежала в кармане той самой кофты, которую я, как и многое другое, не забрала из его дома, когда мы расстались. Как-то его не смутил новый всплывший факт, что записка была написана давно и уже успела утратить всякую ценность…       — Неважно, когда она была написана, — заявил он, осушив стакан одним глотком, поставив его на стол и направившись к двери. — Важно лишь то, что в тот вечер ты отдала себя ему без остатка, как, подозреваю, и во все последующие.       — И каким образом ты пришел к такому выводу?       — Твой «дом» сказал мне об этом, — отозвался он, дернув за ручку двери и нахмурился, когда та не поддалась. — Открой… Эту… Дверь! У меня есть важные дела, вроде спасения семьи, которую ты, по всей видимости, решила благополучно проигнорировать, шляясь непонятно где.       — Я спросила, как именно ты пришел к такому выводу. Если ты сейчас скажешь, что просто поверил какому-то идиоту на слово, тогда, полагаю, мне остается добавить, что если при полнолунии проглотить три килограмма собачьих хвостов, тщательно вымоченных в экскрементах, то можно стать королем всех континентов, и ты, видимо, это и сделаешь. Это сравнение оказалось настолько абсурдным и глупым, что заставило его впервые допустить мысль, что, возможно, обман исходил вовсе не от нее, а от ее бывшего, и от этой догадки внутри все перекосилось настолько, что в собственном теле стало тесно.       — Возможно, между нами возникло недопонимание…       — Недопонимание? — переспросила она и тут же рванулась к ручке двери, принявшись ее дергать, напрочь забыв, что сама же до этого наложила на нее заклинание.       — Постой, я…       — Зачем тебе меня останавливать, если тогда, когда я сказала, что люблю тебя, ты даже не шелохнулся? — спросила она, распахнув дверь. — Когда я согласилась вернуться в эти отношения, лишь бы ты успокоился, хотя сама к ним не была готова, а ты просто встал и ушел. Каждое слово хлестало по лицу, подобно пощечине, безжалостно показывая, насколько жалким болваном он оказался в этой истории. Когда она уже вышла за порог, он рискнул, рванув следом, и обхватил ее сзади, но она забилась в его руках, как рыба об лед, и с размаху опустила пятку ему на ногу. Треск кости вынудил его разжать руки и отступить.       — Не смей прикасаться ко мне! — изрекла она, глубоко и прерывисто дыша. — И имей в виду, если я увижу на Коле хотя бы царапину, мои действия будут кардинальными. Я высушу тебя до последней капли, упакую в гроб и опущу на дно ближайшего океанариума, чтобы все местные рыбки могли любоваться тем, что осталось от великого Клауса Майклсона! Он прислонился к стене, будто только так можно было не разлететься на куски. Зубы скрежетали в такт колотящемуся сердцу, и, прикрыв глаза, он перемотал в голове тот вечер, где фраза за фразой, плевок за плевком, сорванный с его же губ, вспыхивали в памяти с такой яркостью, что по спине скатился леденящий пот.       — Тысяча лет богатого жизненного опыта, а я до сих пор наступаю на одни и те же грабли…       — Эй, — окликнул Паркер, возникнув в проеме с упаковкой шкварок. — Что стряслось? Эта фурия чуть не превратила меня в коврик у двери.       — Что стряслось, что стряслось… — вздохнул он, качая головой. — То, что я, — ткнул пальцем в грудь он. — Чудовище.       — Тоже мне новость. Шкварку будешь?       Стрелка часов сползала вниз, в которых спина гудела так, что хотелось выть на весь округ. Несмотря на то, что Ребекка уже была осведомлена обо всем семейном трэше и четко понимала, что любое появление в коридоре равносильно самоубийству, она все же, сжав зубы, проскользнула в подвал, где был бассейн. Вступив в воду, она ощутила, как волна легкости разлилась от поясницы до кончиков пальцев, освобождая от тяжести живота и боли в спине.       — Я думал, ты уехала, — голос раскатился под сводами подвала, и неожиданность едва не заставила ее захлебнуться в воде. — Не знал, что Клаус сделал здесь бассейн.        — Что, черт возьми, ты здесь делаешь, Марсель?        — Я задавал себе тот же вопрос, когда в коридоре уловил знакомый запах духов, — ответил он. — Скажи, ты давно вернулась? Ни разу не появилась, не писала. Неужели избегаешь меня? Он подошел к краю бассейна и присел на корточки, внимательно наблюдая, как из воды медленно вынырнула ее голова. Мокрые пряди облепили виски и щеки, а с ресниц стекали капли, одна за другой скользя по коже, сбегая по изгибу шеи, пересекаясь с линией ключиц и бесследно исчезая в глади воды. Она подплыла ближе и прижалась максимально к бортику, и этот жест показался ему неожиданным проявлением смущения, отчего он невольно умилился, не подозревая, что за этим стояла отчаянная попытка скрыть округлившийся живот.       — Избегать тебя? Не вижу смысла. Мы уже все обсудили, разве нет? Ощутимо повисло воспоминание о том разговоре, что произошел между ними в те недели, когда весь город переворачивали вверх дном в поисках Лилит, а она в это время была в тюремном мире. Тогда он умудрился растрогать ее чертежами дома, где они якобы должны были жить вместе. Вспыхнула та самая страсть, и уже после, когда они лежали рядом, переплетя пальцы, она предложила ему уехать с ней. Но он заявил, что у него есть юная ведьма, древний гибрид, позволяющий делить власть над городом, и люди, которые на него рассчитывают, поэтому он не может отказаться от всего этого, даже ради нее.       — Если Ник дал тебе право находиться в этом доме, это еще не значит, что ты можешь разгуливать по нему, — проговорила она. — Он злопамятен и прекрасно помнит, что мы сделали, так что если он увидит тебя здесь, он первым делом решит, что ты что-то вынюхиваешь.       — Ты волнуешься за меня?       — Перестань льстить себе, — фыркнула она. — Я просто не хочу, чтобы бассейн залили кровью. По крайней мере, тогда мне придется подождать несколько дней, прежде чем снова поплавать. Она кусалась, и это, в сущности, было справедливой компенсацией за все. Сердце в груди распахнулось, как окно, пропуская поток морского воздуха, пахнущего солью, прогретыми травами и далеким костром, где сквозь тишину доносилось шелестение листвы, стрекотание кузнечиков и рой крошечных бабочек. Он знал, что любой, кто знал его достаточно хорошо, счел бы это проявлением импульсивной глупости, граничащей с безрассудством, но бессмертие, по сути, и существует для того, чтобы позволять себе поступки, которые способны обернуться как роковой ошибкой, так и на удивление лучшим решением, на которое у смертных не хватает времени.       — Если бы передо мной снова возник выбор: ты или Новый Орлеан — я больше не допустил бы этой ошибки и выбрал бы тебя. Мысли ощущались с пугающей осязаемостью, будто тяжелые цепи, сковывающие дыхание до такой степени, что каждое движение грудной клетки превращалось в борьбу за вдох. В этот момент она осознала, насколько прав был ее брат, ведь достаточно пары красиво расставленных слов, чтобы она вновь оказалась на грани не просто прощения, а готовности утопить гордость ради человека, который уже однажды отказался от нее.       — Ты говоришь это только потому, что город у тебя отобрали, а из квартала тебя выгнали, — произнесла она с грустью, уводя взгляд в глубину воды. — Легко выбирать, когда все уже потеряно.       — Нет, Ребекка, я дал тебе тогда такой ответ, потому что сотни лет дышал этим местом, просыпался в нем, сражался за него и привязался, как привыкают к шрамам на теле, поэтому не мог представить, как жить без этого города, — проговорил он, стараясь поймать ее взгляд, но она так и не подняла глаз. — Когда ты ушла из моей жизни, я понял, что совершил не тот выбор, потому что остался в границах собственной скорлупы, хотя должен был выйти за них и выбрать тебя, ведь за сотни лет я впускал в сердце многих, но ни одна из них так и не смогла затмить тебя. Голубые глаза, наконец приподнявшись, метнулись к его лицу, и она вгляделась в каждую черту, не столько вслушиваясь в его слова, сколько пытаясь прочесть на коже, в морщинках у глаз, в изгибе губ — это ли искренность или привычный, безукоризненно отточенный способ польстить женщине, которую слишком хорошо знаешь. Вдруг его рука потянулась к ней, и она, действуя почти инстинктивно, резко отклонилась назад, но он склонился ближе, так что, протяни он еще чуть вперед, потерял бы равновесие и рухнул в воду.       — Марсель, не стоит этого делать. Мы оба знаем, что это никогда не заканчивалось хорошо. Но он коснулся ее подбородка, провел пальцами вдоль линии скулы и приподняв лицо, оставил на щеке легкий поцелуй, после которого сотни пестрых крыльев вспорхнули в ее груди, закружив вихрем. Она позволила ему приблизиться к ее губам, однако снаружи раздался звук шагов.       — Это может быть мой брат, — остановила она его, скользнув по его лицу испуганным взглядом. — Даже если это не он, ты же знаешь, что происходит в нашей семье. Никто не должен меня увидеть потому, что я не хочу снова оказаться в лапах своей матери. Прошу тебя, уходи. И впрямь, ведь изначально он пришел, чтобы уберечь ее от очередной безумной главы семейной летописи, в которую ее стремились вплести, а вместо этого незаметно для себя увяз в совсем другом. Сжав зубы от сожаления, пронизавшего грудь, он выпрямился и, не замедлив ни на секунду, покинул подвал, шаг за шагом продвигаясь по коридорам, петляя меж поворотов, пока в очередном из них чуть не врезался прямо в Клауса.       — И что ты тут делаешь? Разве ты не должен быть на втором этаже?       — Искал тебя, — тут же сообщил Марсель. — У Кола сломан нос и пара пальцев, но я хотел уточнить, стоит ли продолжать. Потому что он успел расчувствоваться и выдать душещипательный монолог про то, что в вашей семье он всегда был лишним и как он может довериться вам, если даже из загробного мира его никто не вытащил.       — А ты не мог, черт побери, быть с ним чуть ласковее, а? Почему бы не бить по тем местам, которых не видно с трех шагов? — выдал Клаус, шагнув ближе и схватившись за собственную макушку. — Немедленно иди, дай ему свою кровь и убедись, что не осталось ни единого следа.       — Разве ты сам не говорил, что его надо превратить в нечто, напоминающее мясной фарш?       — Ай, что я только не говорил… — отмахнулся Клаус. — Давай, ступай уже. Он мгновенно удалился вверх по лестнице, оставив его наедине с нарастающим желанием выцепить где-нибудь в этом проклятом доме Лилит и поговорить с ней, но впереди маячила неотложная задача — урегулировать очередной виток семейного бардака, и потому, направившись по коридору в сторону холла, он мельком глянул на Финна, прикованного к перилам лестницы.       — Эх, братец, похоже, матушка не особо-то спешит тебя спасать, раз ты уже пятый час коротаешь здесь, — усмехнулся он, вращая ключи от кандалов на указательном пальце. — Вот и погляди, как она тебя любит.       — Никлаус, ты и впрямь полагаешь, что мать меня не любит? Она любит меня, как и всех вас, до последней капли крови. Ты хотя бы знаешь, что без ее жертвы мы бы попросту не появились на свет? Известно ли тебе, что она была бесплодна? — спросил он. — Она так отчаянно жаждала семьи, что молила о помощи самую могущественную ведьму в истории — свою сестру Далию. Разумеется, цена была высокой. Она даровала нашей матери способность к деторождению, но потребовала взамен первенца, и когда та наконец родила, у нее не осталось иного выхода, кроме как отдать нашу Фрею.       — Да что ты мне тут языком треплешь? Я буквально на днях разговаривал с матерью, и она ни словом не обмолвилась о какой-то там сестре, а сказала, что сестру погубила чума.       — Никогда ты, похоже, не задумывался о той скорби, что разъедала ее изнутри, о той утрате, которую ей пришлось пережить, о том, как страх лишиться всего заставил ее придумать историю с чумой, — произнес Финн. — Она солгала, чтобы уберечь семью, ведь к тому моменту уже родились я, Элайджа и Ребекка, и если бы отец узнал правду, он непременно бросился бы искать Фрею, а Далия, обладая чудовищной силой, не пощадила бы ни его, ни нас.       — Ладно-ладно, допустим, все это правда, — процедил он, медленно склоняясь к брату, вглядываясь в его лицо, пока между бровями не залегла складка глубиной с Марианскую впадину. — Но давай вернемся к сути… Ты думаешь, мы не в курсе, кто выдал Лилит Паркерам? Думаешь, мы не знаем, что их руками она унесла жизнь моей дочери? Вот так, по-твоему, выглядит любовь? Вот так она, по-твоему, проявляется?!       — Да! Именно так выглядит любовь, потому что она уберегла вас от проклятия! Он слегка пошатнулся, прикрыл глаза и вслух выдал что-то про еперный театр и о том, что занавес пора опускать, потому что услышанное полный абсурд.       — Далия потребовала не просто первенца Эстер, а первенца в каждом поколении. Если бы твое дитя выжило, его участь повторила бы судьбу Фреи.       — Ты только что талдычил про первенца Эстер, а теперь вдруг всплыли все первенцы сразу, ты что, сочиняешь эту историю на ходу? — прищурился он, скрывая вспыхнувший страх в глубине взгляда, потому что где-то на дне сознания всплывало мерзкое «а вдруг», а сердце колотилось так, что им можно было забивать гвозди. — Хватит этой ахинеи! Марсель, заноси! За все эти годы Финн изучил брата до мельчайших повадок, потому, как бы тот ни пытался скрыть страх, распознал его без труда и расплылся в улыбке, что почти мгновенно съехала вниз, как мороженое на деревянной палочке, когда мимо него прошел Марсель, волоча за собой гроб.       — Нет, — покачал головой он, пока с запястий спадали кандалы, а тело влекли туда, где он провел почти всю свою жизнь. — Нет, Никлаус! Прошу, не надо!       — Не волнуйся, брат. Я проделал там дырочки… Поменьше. Притворно похлопав брата по плечу с тем снисходительным сочувствием, какое выказывают скучающие клерки в адрес трагедий других людей, его уложили в гроб, после чего Марсель неспешно прикрыл крышку и потащил тяжелую конструкцию в подвал, желая избавить дом от оглушительных воплей, которые грозили перерасти в затяжную мигрень. Тем временем Никлаус вглядывался в циферблат, на котором вот уже пятнадцать минут голос сотового оператора иронически посмеивался над ним, ведь Элайджа по-прежнему не отвечал ни на звонки, ни на сообщения.

***

      Фонари вспыхнули вдоль улиц, по которым спешили прохожие, намереваясь провести свой пятничный вечер каждый по-своему: кто-то ужинал в местном ресторане в кругу семьи, кто-то с друзьями направлялся на поздний сеанс в кино, а кто-то решил никуда не идти и остаться дома. Вот и у Лилит, как ни странно, тоже имелись планы на этот вечер, предполагавшие нечто вроде прогулки в лес с весьма щепетильным финалом, но, как это часто бывает, маршрут внезапно изменился, и шаги понесли ее вовсе не туда, а в место, название которого сводится к трем банальным буквам — бар. Но надо отдать должное, что очутилась она там вынужденно, но сказать, что пребывала в сильном расстройстве по этому поводу, язык бы не повернулся.       — И что же нас ожидает далее? Мы поднимем еще по бокалу, потом еще, и, вероятно, не остановимся на этом. За этим, как водится, последует исповедь, в которой я с прискорбием начну изливать тебе всю подноготную своих страданий, — произнес Элайджа, метнув недовольный взгляд в глубину зала, где в стройном порядке выстроились бутылки, отражая в стекле тусклый свет ламп. — Прием старый и, надо признать, не слишком достойный.       — Не приходило ли тебе в голову, что чужие душевные катаклизмы — последнее, на что я собираюсь тратить остатки собственной нервной системы, и что, по правде говоря, я просто хочу выпить, а ты, так скажем, оказался под рукой? Перед ними возник бармен, который поставил на стойку, иссеченную тонкими прожилками светло-серого мрамора, две миниатюрные рюмки, а рядом водрузил тарелочку с дольками лайма и щепоткой соли. Следом он извлек пузатую бутылку с крышкой в виде сомбреро и этикеткой «Tequila» и наполнил рюмки напитком, в котором переплетались перечные ноты, сладковатая терпкость агавы и тот самый привкус беды.       — Это просто смешно… — проговорил он, прикрыв веки и демонстративно скрестив руки на груди.       — Да не вопрос, можем обойтись и без текилы. В конце концов, здесь подают вполне приличный чай. Просто раз уж мы оба здесь и, к тому же, живем под одной крышей, позволь мне задать вопрос чисто из соседского интереса. Можно? — спросила она и он едва заметно кивнул, давая понять, что к непринужденным беседам вполне расположен. — Вчера вечером, в состоянии, скажем так, легкой невесомости я вернулась домой, плюхнулась в постель и уже почти задремала, как вдруг поняла, что у нас, оказывается, отличная акустика. Твоя кровать, как я теперь знаю, расположена за моей головой, и, кажется, она весь остаток ночи пыталась прошибить мне мозг через стену. Так вот, не сочти за бестактность, но кто там тебя так оседлал? — глянула она ему в глаза, которые с каждой секундой становились все больше, больше и больше и, казалось, всерьез подумывали о том, чтобы эмигрировать из родных орбит.       — Подай-ка мне рюмку… Усмехнувшись, уголком губ она протянула ему стопку, которую он тут же осушил до дна. Знала Лилит и без лишних вопросов, кто именно оседлал его той ночью, ведь об этом красноречиво свидетельствовало имя Хейли, которое он тянул с той же настойчивостью, с какой на рассвете орут чайки. Однако она не догадывалась, что, если бы не Эстер, развенчавшая иллюзию его благородства и вынудившая взглянуть в лицо собственному уродству, он бы никогда не позволил себе этого. Да и сама та ночь не была началом, в ней не было обещаний, только горькое прощание с женщиной, которая, как он знал, приняла предложение и уже готовилась к браку.       — Ты верно подметила, что теперь мы под одной крышей, а значит, наши пути переплетены, — поведал он, после чего опрокинул очередную рюмку и прокатил ее между пальцами. — Это не только стоять плечом к плечу в час опасности, но и раз за разом разочаровываться друг в друге, видеть то, чего каждый боится в себе самом, и все же оставаться рядом. Я надеюсь, что между тобой и моим братом найдется достаточно силы, чтобы вновь быть вместе.       — Я всей душой желаю твоему брату счастья, — плеснула она в обе рюмки еще немного терпкой текилы. — Просто пусть ищет его где-нибудь в других широтах. Без моего участия.       — Ты ведь знаешь, что в сердце моего брата, несмотря на бесчисленные увлечения и мимолетные симпатии, по-настоящему жили лишь немногие. Любовь для него редкость, почти реликвия, и потому тем, кого он действительно любил, он отдал не просто внимание, а ту часть себя, которую чаще прячет даже от самых близких. Ты — одна из таких, — проговорил он, осушив рюмку. — Ты одна из немногих, кто способен не прогнуться под ним, а в нужный момент напомнить ему границы, которые он сам не склонен признавать. Однако, если позволишь один совет, пусть и непрошеный, мой брат умеет подавлять все, что рядом с ним. Он так искусно плетет вокруг себя паутину, втягивая в нее тех, кто доверяет ему без остатка, что забываешь, с кем имеешь дело, а ведь он — ходячая катастрофа, и потому прошу, не теряй себя рядом с ним. Понимала она и раньше, о чем шла речь, просто не осмеливалась признать, что слишком часто позволяла ему делать то, что следовало бы остановить, ведь ей было девятнадцать, а рядом стоял мужчина, проживший тысячу лет, мудрый, влиятельный и безусловно опытный. Она убеждала себя, что партнеру полагается доверять, особенно если он гладко втирает, что все под контролем, даже когда нутром чувствовала, что все идет по одному месту, и теперь знала, что рядом с ним одной любви недостаточно — рядом с ним всегда нужно быть начеку.       — Ты мне нравишься, Лилит, — вдруг выдал он, и она настороженно глянула на него, явно не рассчитывая, что беседа, начавшаяся с текилы, скатится в зону минного поля. — Как личность.        — Кажется, тебе больше не стоит наливать, — усмехнулась она, отодвигая его рюмку в сторону. — Я, конечно, не эксперт по людям и уж точно не считаю себя центром Вселенной, но когда тот, кто, казалось, воспринимает меня как букет, которому через пару дней пора в ведро, вдруг начинает говорить подобные вещи… Тут либо напиток оказался слишком крепким, чем я думала, либо ты внезапно проникся мною.       — Признаться, я совершенно не уловил, что именно ты этим хотела сказать, — произнес он, вновь подвинув к себе рюмку, налил из бутылки и не спеша осушил содержимое.       — У меня сложилось впечатление, что ты воспринимаешь меня как нечто временное в этом доме, либо попросту питаешь ко мне антипатию, — подытожила она вслух, и он едва заметно выгнул бровь, совершенно не понимая, как она умудрилась прийти к подобному заключению. — Ты, конечно, человек утонченных манер, но в те редкие вечера, когда ты вдруг решаешь устроить званый ужин и сам жаришь стейки, моя тарелка таинственным образом исчезает с плана вечеринки, или когда мои вещи сушатся, а ты, полагая, что это, видимо, декорации, выбрасываешь их с сушилки, чтобы освободить пространство для своих рубашек.       — Прошу, не приписывай мне злого умысла, — ответил Элайджа. — Я искренне полагал, что в тот вечер тебя не будет, и готовил только на тех, кто точно ужинал дома, а по поводу вещей… Если память мне не изменяет, они украшали сушилку целую неделю, и, раз ты категорически отказывалась позволить служанкам дотронуться до них, уверяя, что сама все уберешь, я лишь аккуратно сложил их в корзину, без всякого коварства, клянусь.       — А как же тот незабываемый момент, когда ты окрестил варварством мои заметки в книге? — припомнила она, и он тут же поджал губы. — Возмущался так, словно я расчленила антикварное издание, хотя, на минуточку, это была моя книга.       — Неловко тогда получилось… — признал он. — Эм… А не порекомендуешь ли мне какой-нибудь коктейль, желательно из тех, что были популярны в последние пару столетий, потому как я, признаться, порядком отстал от ваших трендов. Неплохо он так выкрутился и свернул тему, что она даже не смогла сдержать хохот. Вечер с этого момента покатился под уклон, зато с огоньком. После популярных коктейлей под названиями «Кровавая Мэри», «Космополитен» и «Голубая Лагуна» к арсеналу добавились «Соленая сирена» и «Пощечина судьбы», а все это щедро было запито текилой, что в итоге довело Элайджу Майклсона, тысячелетнего первородного вампира с корнями викинга, до состояния пьяного взю-зю. Хохоча и пританцовывая в костюме за тысячу баксов с местными бабушками под живой саксофон, он выглядел настолько нелепо и счастливо, что она не могла оторвать взгляда и, несмотря на невольную улыбку, ощутила в груди тревожный укол за его состояние.       — Дай мне буквально минуту, — внезапно возник он, плавно опускаясь на барный стул.       — Не могу. У Дьявола на меня сегодня планы, и ты, увы, в этот раз не в списке. Эти такие чистые голубые глаза, в которых всегда жило тепло, не должны были смотреть так мучительно и невыносимо, отчего само это зрелище превращалось в пытку. Никлаус прикрыл глаза, позволяя себе на миг услышать в голове голос Майкла: «Когда просишь прощения — унижаешься. Твой поступок станет ошибкой только тогда, когда ты признаешь свою вину. До тех пор это просто разница во мнениях. Никогда не извиняйся. Это делает тебя слабее в глазах других людей».        — Прости меня, Лилит, — произнес он, с трудом преодолевая гордость. — Ситуация, безусловно, идиотская, тут ты права, а я повел себя как последний кретин. Но попробуй понять и мое положение, ведь тогда я был уверен, что все это лишь очередная игра, манипуляция, особенно после того, как ты настолько правдоподобно изобразила, будто отключила человечность. Она осушила рюмку, запечатывая его извинения в себе, потому что именно за то, что он тогда не поверил ей, она не держала зла, ведь имел на это полное право.       — Ты… — произнес он, но осекся, заметив две рюмки на стойке и мужской пиджак, аккуратно перекинутый через спинку ее стула. — С кем ты тут проводишь вечер?        — Продолжай.       — Что именно продолжать? — нахмурился он, не отрывая взгляда от пиджака.       — Мысль, — усмехнулась она, поднимая опустевшую рюмку и разглядывая на свету капли. — По твоим же словам, я лучше всего умею пить текилу и раздвигать ноги, так вот, как видишь, с одним пунктом я уже справилась.       — Я… Не это имел в виду… — выдохнул он, прикрыв глаза. — Лилит, я… Я приревновал тебя, довольна?       — Странно, ведь ты сам утверждал, что я не произвожу на тебя такого впечатления, чтобы вызывать ревность, так что либо я внезапно стала богиней, либо ты снова противоречишь сам себе. И он задумался, откуда в его голове взялись эти слова? С какого неведомого древа они сорвались? Это сложно. Сложно выйти из этого положения, которое как минное поле, но его необходимо преодолеть, потому что только за ним начинается единственный путь, ведущий домой. Он взял ее за руку так осторожно, как если бы касался пальцев человека, стоящего на краю крыши и готового сорваться. Как и полагается, она дернулась, пытаясь выдернуть руку, но он, рискуя всем, притянул ее к себе так резко, что она едва не соскользнула со стула.       — Я знал, что причиняю тебе боль, и все равно сделал это не потому, что ты этого заслуживала, а потому что не справился с собой, — произнес он и сменил позу, но даже смена положения не спасала от ощущения, что стул под ним раскален. — Все трудности, ссоры и ошибки между нами никогда не были вызваны тобой, они всегда рождались из-за меня: из страха быть преданным, из паранойи и стремления все контролировать, даже если для этого нужно разрушить все. Мне жаль и за те слова, что я сказал, и за то, что произошло в доме. Все это станет для меня уроком, и если ты позволишь, я постараюсь больше не допускать подобных ошибок. Она отвернулась, не сказав ни слова, но вьющиеся пряди, взметнувшиеся вместе с движением, коснулись его щеки, и он невольно задержал взгляд на ее волосах, которые когда-то часами перебирал между пальцами, теряя счет времени. Его взгляд скользнул к двум рюмкам, оставленным на стойке, слух зацепился за приглушенные звуки джаза, а общее настроение заведения растворилось в воздухе, пока глаза вновь не вернулись к ней, где он заметил на ней красную сатиновую майку на тонких бретельках, и вся сцена внезапно сложилась в слишком точное дежавю.       — Символично, не находишь? Текила, бар, ты в красном, пусть и не в платье, но все же, — перечислил он, и она невольно провела взглядом по деталям. — Может, на этой ноте начнем все сначала?       — Ничего не выйдет, ты уже знаешь мое имя.       — Хм, не понимаю, о чем ты, — проговорил он, отмечая, что ее ладонь все еще оставалась в его, не пытаясь выскользнуть. — Девушка в красном. Она едва заметно усмехнулась, как и он, который уже почти расплылся в победной улыбке, но в тот самый миг из ниоткуда возник третий лишний, закинул на нее руку, притянул к себе и чмокнул в макушку.       — Знаешь, брат, ты никогда не славился умением делать правильный выбор, но в этот раз он, без сомнения, безупречен, — произнес Элайджа, обнимая Лилит. — Я, безусловно, буду любить ее вечно. Пошатываясь как маятник, он подошел к брату и чмокнул того в лоб, пробормотав, что и его, конечно, любит, как же без этого, после чего отправился отжигать на танцполе.       — Я ошибся. Все это время был уверен, что дело в Нейтане, но… — призадумался он, после чего машинально разжал пальцы, выпуская ее руку из своей. — Знаешь, я довольно давно понял, как устроен этот мир. Женщины замечают меня, восхищаются, иногда даже влюбляются, но стоит рядом появиться моему брату, как все меняется, потому что он воплощение достоинства, сдержанности и галантности, а я на его фоне становлюсь очевидным чудовищем. Так скажи мне, ты ведь тоже его любишь? Ее рука потянулась за бутылкой, плеснула щедрую дозу текилы и, как бы между прочим, заключила, что при таком раскладе единственное разумное решение — это надраться.       — Если ты его любишь, я тут же уйду, хотя нет, я ему откручу голову, — процедил он и рывком поднялся со стула, но ее пальцы уже сомкнулись на его запястье, не давая двинуться с места. — Что, беспокоишься за своего возлюбленного?       — Прежде чем устраивать сцену ревности, обрати внимание, что он пьяный в стельку и, скорее всего, сказал это мне исключительно в порыве благодарности.       — Пффф… — возмутился он и плюхнулся обратно на стул так, что тот жалобно скрипнул. — Ты сейчас сказала ревность? Ты думаешь, я ревную тебя к своему брату? Какая нелепость! Это не ревность, а чистая констатация факта, потому что я прекрасно видел, как вы оба друг на друга глазки строили, а теперь еще и «благодарность» такая, что он к тебе липнет, как жвачка к подошве.       — Мне не интересен он ни по одному из возможных пунктов, так что прекрати накручивать себя на пустом месте, — спокойно заключила она, убрав прядь с лица и наблюдая, как он вот-вот сорвется. — Чтоб ты знал, мы пришли сюда не ради атмосферы, а потому что твой брат вырезал весь персонал местного кафе за то, что ему, видите ли, не понравилась еда, и хотя он списал все на стресс из-за волнений за семью, мы оба понимаем, что это не так. Поэтому я поставила ему выбор: либо мы идем к тебе, либо в ближайший бар. Язык сам прикусился прежде, чем успела сорваться новая тирада, а взгляд перескочил на брата, который в данный момент пытался налить себе бокал вина, удерживая бутылку между коленями, потому что обе руки были заняты: одна дирижировала несуществующим оркестром, а вторая прокручивала вокруг себя танцующую даму.       — Эстер оказала на него большее воздействие, чем я предполагал… — с грустью отметил он и попытался взять ее снова за руку, но та отстранилась. — Лилит, ну я же ничего такого не сказал, — недоумевал он, однако она вскинула бровь и скрестила руки на груди. — Знаешь, после всего, через что мы прошли, мы просто обязаны быть вместе, иначе я не переживу мысль, что потратил на тебя столько нервов и в итоге так на тебе и не женился. С ее груди сорвался возмущенный ох, на что он не сдержался и расхохотался, но в тот же миг пространство надорвал женский крик, и оба резко обернулись, заметив, как Элайджа вгрызается клыками в шею женщины. Клаус вскочил, рванулся вперед и оттащил брата, пока Лилит подняла пострадавшую, залечила следы укуса и внушила забыть случившееся, распространив чары и на остальных в баре.       — Брат, ближе, чем ты, у меня никого нет, — произнес Элайджа, обхватив затылок Клауса и прижавшись к нему лбом. — Какой бы путь ты ни избрал, сколь бы варварским он ни казался миру, я все равно пойду за тобой.       — Так… Тебе определенно пора в кроватку.  Они одновременно направились к выходу, и едва Лилит потянулась к ручке, как Клаус уже оказался рядом, подобно джентльмену распахнул перед ней дверь, придержал ее и пропустил вперед, отчего уголки ее губ дернулись вверх. Однако едва переступив порог, ее толкнули в спину, и ноги проскользнули по асфальту, но к счастью, ей не дали окончательно распластаться. Ее талию обхватили и притянули к себе.       — Пока не время падать к моим ногам, Лилит, но ход отличный. Запомни его, — усмехнулся он, отпуская ее, хотя веселье длилось недолго.       — Мою семью не раз сбивали с ног, но мы всегда поднимались, — отметил Элайджа, лежащий на земле. — Ведь мы знаем, что наша сила в семье. Никлаус возвел глаза к небу, затем направился к брату и поднял его, но тот абсолютно не держался на ногах, и ему пришлось буквально нести его на ручках. Подойдя к машине, он осторожно уложил его на заднее сиденье и закрыл дверь.       — Пора закончить этот эпизод, — прошептал он, приблизившись настолько, что ее спина коснулась холодного металла машины. — Каков твой ответ, Лилит?       — Ответ на что?       — Как я уже упомянул, сегодня вышел символичный вечер, — начал он, медленно скользя руками по ее бедрам вверх, пока не обнял ее за талию. — Мы могли бы начать все… Стекло автомобиля неспешно опустилось вниз, а затем так же плавно поднялось, прервав его фразу. За окном появилась морда, едва не прижатая стеклом.       — Брат… — промолвил Элайджа. — За всю мою долгую жизнь я пришел к выводу, что мы навеки связаны с теми, кто с нами одной крови.       — Да ты что… — прикрыл глаза он. — Вариант первый: сидишь тихо в машине и позволяешь двоим договорить. Вариант второй: из кого-то вытащат потроха. Что выбираешь?       — Если безумие — это повторять одни и те же действия и ждать иного исхода, тогда мои попытки спасти тебя делают меня одним из безумцев.       — Бесполезно, — тихо произнес Клаус, глядя на Лилит. — Что ты с ним сделала?       — Ничего… Сев в машину, мотор заурчал, обещая путь домой, где стояла последняя, и, пожалуй, самая непростая задача — вытянуть из салона старшего брата. Клаусу пришлось немало потрудиться, чтобы уговорить непокорного подняться, и едва он с этим справился, как тот внезапно прыгнул в пруд. После долгих мучительных попыток выловить эту рыбку они, наконец, переступили порог дома.       — Включи свет, — заворчал Элайджа.       — Я что, твой лакей? — проворчал в ответ Никлаус.       — Тебя нелегко любить, брат.       — Но ты все равно упорствуешь… Лилит подошла к комоду и включила лампу, но ее тусклый свет упорно отказывался освещать что-либо, и, пожав плечами, она направилась вверх по лестнице.       — А ну стой, — окликнул ее он. — Ты с ним этот кутеж устроила, теперь мне, похоже, и нормальную лампу включать придется, ведь тут темно, как заднице.       — Ваше братское сплочение настолько трогательно, что я тут явно не в кассу.        — Лилит!        — Я в тебя верю, — подмигнула она. — Всегда и навечно, Никлаус, помоги своему брату.       — Всегда и навечно, брат… — прошептал Элайджа. — Это тебе не хухры-мухры. Он вздохнул так громко, что звук прокатился по ближайшим трем кварталам. Поддерживая брата, он двинулся к лестнице, но промокший костюм оставлял на полу лужу, из-за которой он чуть не поскользнулся и едва не приземлился на пятую точку.       — Может, все же прибить Лилит к этой стене? Прямо здесь, по центру, будет смотреться изумительно, — проворчал он, стиснув зубы так крепко, что еще секунда и он сотрет их в порошок. В этот момент Элайджа рывком освободился, расстегнул пуговицы на манжетах и рубашке и встал в боксерскую стойку.       — Кого надо убить? — осведомился он, размахивая кулаками так, что один удар едва не пришелся брату в челюсть. — Невозможно нанести удар по моей семье и остаться живым! Никлаус провел ладонью по лицу, оттягивая его вниз, пытаясь понять, за что ему такое чудо перепало.        — Наша семья сделает все, что в наших силах, чтобы избавиться от этого бедствия!       — Да, да, пошли, бедствие ты наше…       Лилит рухнула в постель, которая с удовольствием приняла ее в свои мягкие объятия. Она была вполне трезва и, казалось, полностью контролировала себя, а может, и вовсе нет? Возможно, в какой-то запоздалой волне до нее наконец добрались все шоты текилы, а возможно, ей попросту хотелось сбросить напряжение, вытеснив остатки эмоций самым проверенным методом — через оргазм. Можно было бы обратиться к Клаусу, но он возился с братом, да и к тому же это уж слишком ускорило бы развитие событий, а погрузиться в себя, позволив мыслям разгуляться, не казалось чем-то постыдным, напротив, учитывая, что раньше она подобным не занималась, было даже любопытно попробовать. В ее воображении он должен был устроиться напротив, в кресле, обитым винно-красной тканью, в кофте с закатанными рукавами, обнажающими предплечья, и расстегнутыми у ворота пуговицами. Она медленно раздвинула ноги, позволяя ему видеть ее, в то время как пальцы скользнули под ткань нижнего белья. Каждая клеточка пела, каждая мышца пульсировала, а все тело разом вспыхнуло жаром, как если бы его закинули внутрь раскаленной духовки. Она не открывала глаз, сосредоточившись на каждом ощущении, но даже в темноте знала, что его пальцы давно сцепились в кулак, челюсти напряглись, а взгляд впивался в нее, как гепард, выжидающий момент, чтобы сорваться на затаившуюся в саванне газель.       — Ты думаешь обо мне, Лилит? — спросил он. — Видишь ли ты, как я накрываю тебя своим телом и прижимаю к простыням?       — М-может быть.       — Здесь может быть только «да» или «нет». Скажи мне, — настаивал он. — О ком ты думаешь, когда ласкаешь себя?       — О тебе. Его веки сомкнулись, грудная клетка медленно приподнялась в глубоком вдохе, и, едва он распахнул глаза, взгляд тут же устремился за ее пальцем, скользившим по влажной коже.       — Ты трогал себя, думая обо мне? — спросила она, и он лишь невесело усмехнулся. — Да, глупый вопрос… Это бы ранило твое величественное эго.       — Возможно, тебе будет чересчур приятно узнать, что я действительно был вынужден впервые прибегнуть к подобному… По весьма веской причине. Несмотря на то, что мы тогда расстались, я не мог позволить себе предать ни себя, ни тебя. Один такой случай был недавно, когда ты осталась после того, как я показал тебе детскую комнату. Не вздумай приписывать мне маниакальные наклонности, но я заглянул проверить, как ты устроилась и спишь ли, и, скажем так, одеяло справлялось с обязанностями из рук вон плохо, выставляя напоказ куда больше, чем следовало, — склонил голову он и медленно провел языком по нижней губе. — Душ после этого был необходимым и исключительно во имя самоконтроля. Грудь наполнилась воздухом так резко и плотно, что лишь чудом не взмыла вверх к потолку, а стоило их взглядам пересечься, как сердце сорвалось с места и понеслось галопом.       — И почему ты ничего не предпринял, когда вернулся из душа? — спросила Лилит и нарочно выдохнула протяжный звук, в котором распевалась дрожь стона, чего оказалось достаточно, чтобы каждый мускул в его теле напрягся.        — Я все же не пещерный человек, чтобы накидываться на девушку, когда она спит, — улыбнулся он. — Хотя, признаюсь, мысль лечь рядом, прижаться грудью к твоей спине, провести рукой вдоль бедра и разбудить тебя поцелуями в шею была чертовски соблазнительной.       — Теперь я здесь с тобой… Что ты собираешься предпринять?       — Ничего, — пожал плечами Клаус, отчего она хмуро взглянула из-под ресниц. — Это ведь твоя фантазия. На самом деле меня здесь нет.       — Точно, — прошептала Лилит, замедлив движения пальцами и погрузившись в раздумья. — Время позднее, пора бы… Что ты делаешь? Вдруг он навис над ней, а четки на его шее покачнулись в воздухе так близко, что казалось, едва коснулись кончика ее носа.       — Я всего лишь воплощаю твою фантазию, ведь ты не ищешь сна. Ты хочешь, чтобы именно я сорвал с тебя контроль, довел до дрожи, заставил выгибаться и просить не останавливаться. Ты жаждешь, чтобы мои пальцы скользнули по твоей коже, как по древнему свитку, раскрывая то, что никто до меня не осмелился прочесть, — прошептал он, склоняясь к ней, и она даже прикрыла глаза, предвкушая поцелуй, но в ее фантазии он, разумеется, не коснулся, а остановился, оставив между их губами мучительно тонкую грань, потому что знала, что он именно так бы и поступил, только затем, чтобы заставить ее сгорать в ожидании. — Ты хочешь, чтобы я заметил, насколько влажным стало твое белье и попросил тебя снять его. Ты снимешь его? Она медленно просунула руку под пояс трусов и стянула их вниз до щиколоток, позволив им упасть на пол, а сама осталась лежать перед ним, как изысканное блюдо под крышкой, которое вот-вот откроют и не для того чтобы просто посмотреть, а чтобы насладиться до последней крошки.       — Когда ты вот так покорно слушаешься, мне кажется, что звезды вот-вот рухнут с неба, — произнес он, и она поджала губы, с трудом сдерживая улыбку. — Прикоснись к себе. Рука скользнула между ног и обхватила пульсующий центр, но удовольствие упрямо не поддавалось, как вершина, к которой вновь и вновь пытается взобраться скалолаз с трясущимися руками, каждый раз срываясь за шаг до заветной высоты.       — Ты не мог бы помочь? Мне нужно… Мне нужно…       — Что именно тебе нужно? — спросил он. — Просто позови меня. В чем твоя дилемма, Лилит? Этот вопрос не покидал ее мысли месяцами. Все, на что ее хватило, — короткий нервный смешок, застрявший в горле. Его рука направилась вниз, а пальцы начали парить над ее складками, угрожая, но не касаясь.        — Вводить пальцы внутрь, конечно, выглядит соблазнительно, но удовольствия придется ждать дольше. Намного быстрее ты дойдешь до нужного, если сосредоточишься на трении, — заявил он. — А теперь давай смелее. Я ведь знаю, ты быстро учишься… Особенно плохому. Под его мягким, но настойчивым руководством она двигалась точно по инструкции. Она не отрывала взгляда от его глаз, в которых жажда застыла на движении ее руки. Поглаживания сменялись трением, за которым следовали короткие, почти невесомые хлопки, а разум тем временем рисовал, как горячее облако его дыхания касается кожи и от этого визуального фантома по позвоночнику наконец-то прошел тот самый трепет.       — Вот и все, милая. Оседлай эту волну. Накатывающая эйфория постепенно поглощала, окутывая так крепко, что все остальные пять чувств потеряли свою силу. Это был не подъем на небеса, а полное падение с них, и это сравнение показалось ей пугающе точным в тот самый момент, когда она ощутила на своей руке прикосновения. Он обхватил ее запястье, поднес к лицу и вдохнул, медленно, с наслаждением, впитывая в легкие сладковатый аромат, который остался на ее пальцах. Туман в голове рассеялся мгновенно, ведь никакая фантазия не могла быть настолько яркой, настолько ощутимой, настолько живой, и если она сорвалась с небес, то приземлилась прямо в логово Дьявола.       — Не могу утверждать, что это было разумное решение помогать тебе довести себя до такого состояния, — произнес Никлаус, глядя, как она смотрела на него с широко раскрытыми глазами. — Но, признаюсь, наблюдать за этим было несомненно греховно прекрасно, и, боюсь, теперь я обречен ждать, чтобы это когда-нибудь повторилось.       — Как давно ты здесь?       — Какую версию ты предпочтешь? — ухмыльнулся он. — Стоит ли мне солгать, чтобы не смущать тебя еще больше?       — Насколько я помню, дверь была закрыта, — прошептала она, сглотнув. — Ты, случайно, не утратил такое полезное умение, как стучаться?       — Я стучался, но ты не откликнулась, — бесстыдно соврал он. — А поскольку я безошибочно различаю, когда сердце бьется в норме, а когда так, словно вот-вот грянет приступ, я счел необходимым убедиться, не требуется ли тебе немедленная помощь. Лилит вспыхнула, но полумрак, к счастью, скрыл ее превращение в помидор, и все же неловкость окатила с такой силой, что казалось, в комнату заглянул не Клаус, а родители, поймавшие ее за просмотром фильмов для взрослых.        — Сердечный приступ… — повторила она тихо, пока пальцы, не отрывая взгляда от его лица, медленно потянулись к подушке. — Ты, наверное, шутишь! — добавила она и метнула подушку ему в голову. Хохот, сорвавшийся с его губ, мгновенно вспыхнул в ней жгучим желанием придушить его, и рука уже почти достигла цели, когда он перехватил ее запястье, а вторую, дерзко попытавшуюся ускользнуть, так же ловко поймал и прижал к постели.       — Сыграем, Лилит? — спросил он. — Да или нет?       — Во что именно?       — Попробуй угадать, — прошептал он, склоняясь ближе.       — Не люблю загадки, — отозвалась она, но в глазах вспыхнул интерес, выдав с головой.       — Хорошо… — кивнул он. — Тогда скажу прямо, я планирую тебя трахнуть.  Ее зрачки расширились, губы приоткрылись, и на мгновение она потеряла дар речи, не от смущения, а от той дерзкой прямоты, которая обрушилась на нее внезапно, как раскат грома в ясном небе. Она лишь ахнула, когда он быстрым движением усадил ее к себе на колени, превратив в безвольную рыбешку в объятиях парализующего коралла. Его пальцы уверенно скользнули в ее волосы, задержались на шее, пересекли плечи и прошлись вниз по спине, пока он не притянул ее ближе, не оставляя между телами ни капли пространства. Как будто разрешая себе ее, как будто сдавшись после продолжительной борьбы. Их лбы соприкоснулись, дыхание слилось в одно целое, а волосы сплелись так, как сплетаются две судьбы.       — Я скучал.  Глубокий стон — единственное, что сорвалось с ее губ, когда она ощутила напряжение в его штанах. Он стянул бретельку майки вниз, позволяя ей полностью соскользнуть с плеча, и с откровенным наслаждением наблюдал, как дрожь прокатилась по ее телу от одного-единственного прикосновения. Языком он коснулся вершинки ее груди, сжимая другую пальцами так, что ощущения балансировали на тончайшей грани боли и удовольствия. Череда поцелуев, переходящих в легкие покусывания, медленно поднималась вверх, дотягиваясь до ее губ. Лилит целовала так, словно передавала ему все, что сдерживала в себе слишком долго — любовь, одиночество, хрупкие надежды и глубоко спрятанную печаль, а Никлаус принимал это и взамен отдавал ей всего себя, без остатка. Обхватив ее бедра, он задал ритм, отчего плотное трение о его напряженный рельеф искрило огнем и электричеством, напоминая столкновение планет, в котором бурлила необузданная астрономическая энергия, и с каждым движением, казалось, на небе рождалась новая звезда.       — О, Боги, — прошептала Лилит, выгибая спину. — Не так быстро.        — Боги не связаны с тем, что я собираюсь с тобой сделать, ведьма. Он обернул пряди ее волос вокруг пальцев и, дернув, вынудил соскользнуть с него, затем неторопливо поднялся с кровати. Свободной рукой расстегнул ремень, и резкий щелчок пряжки рассек тишину, пока его глаза вспыхнули янтарем, а под кожей проступили вздутые вены.       — На колени, — приказал он.       — По пробуй по-другому, — заявила Лилит, и Клаус томно выдохнул, прикусывая нижнюю губу.        — Ох, все-таки ты невыносима.       — Знаю, — ответила она.       — Временами ты бываешь настоящей мегерой.       — Знаю, знаю. Хватит признаваться мне в любви. Просто попроси, — усмехнулась она. — Ты ведь сам меня этому учил.       — И, как видно, зря старался, — добавил он, потянув ее за волосы к себе. Он изучал ее лицо, как если бы перед ним был высеченный на камне древний язык, каждая черта которого интриговала и требовала быть разгаданной. Она ощутила, как колени подламываются, а мышцы внутри предательски разжимаются, и лишь его пальцы, крепко вцепившиеся в волосы, удерживали ее от падения. — Но ты ведь знаешь, что нам понравится любой исход, независимо от того, попрошу ли я, — сказал он, и, не дав ей опомниться, снова потянул за волосы, заставляя опуститься на колени. Лилит взглянула ему в глаза, прежде чем медленно стянуть с него темные джинсы и черные боксеры, позволив металлу пряжки удариться о пол. Язык прошелся от основания до головки, немного задерживаясь на уздечке. С его груди сорвался тяжелый вдох, почти переходящий в рычание, и от этого по ее губам скользнула улыбка. Неторопливо, словно обращаясь с заряженным оружием, она ласкала его. То ли ей показалось, то ли действительно у его горячей кожи был вкус яблока — того самого, которым соблазнилась Ева. Вкус порока, земной жизни, грехопадения… Она украдкой наблюдала, как он держался за стену, как грудь поднималась в неровном, срывающемся дыхании, но ничто не могло сравниться с его глазами — в них пульсировала дикость, безумие, первобытная ярость, будто смотрела не на человека, а на зверя, вынырнувшего из леса, охваченного пламенем. Говорят, что язык до добра не доведет. Ложь. Он может довести до самого Рая. Когда пик был очень близок, он поднял ее с колен, позволив ногам сомкнуться у него на бедрах, и, не отпуская, двинулся к окну, распахивая его настежь.       — Ты что творишь? — спросила Лилит, когда он уложил ее так, что голова и спина оказались в опасном изгибе за краем окна. Без опоры подоконника ей пришлось вцепиться в его плечи, чтобы удержаться и понять, что он задумал, но в следующую секунду он резким движением вошел в нее, и ее тело откинулось назад. В это мгновение в отражении соседнего окна, освещенного колеблющимися огнями фонарей, Лилит увидела их силуэты — странное, почти гипнотическое слияние тел на фоне бурлящего города. На улочке Бурбон-стрит витал новый вихрь музыки от оркестра, который наполнял воздух вибрациями и поднимал настроение. Люди, окутанные этой атмосферой, шли, танцуя в ритме, и подпевали знакомую мелодию, что звучала как часть городской души.       — Думаю, тебе интересно, каково это — быть частью уз, что связывают нас, — он игриво укусил ее за плечо, но, тем не менее, этого оказалось достаточно, чтобы она ахнула и выгнула спину. — Вампиризм усиливает чувства и эмоции. Со временем ты привыкнешь к таким ярким ощущениям, но сейчас постарайся не потерять сознание. Не хочу, чтобы ты выпала с окна.       — Как заботливо с твоей стороны… Он остановился, стремясь уловить выражение ее лица, и тогда заметил, как румянец медленно расцвел на ее коже, превращая оттенок слоновой кости в живую розу, которую хотелось ощутить языком, пометить зубами и прикосновениями, чтобы даже без слов стало ясно, кто она и какое место занимает в его жизни.       — Позволь мне услышать тебя, Лилит. Я хочу, чтобы ты спела для меня. Клаус двигался размеренно, пока комнату не заполнили прерывистые вздохи и глухие стоны, но как только уловил, с каким упорством она старалась сдерживать себя, ускорился. Ни один участок на ее шее и груди не остался обделен вниманием, каждый сантиметр был усыпан поцелуями и отмечен прикосновениями его рук.       — Тебе нравится это, — констатировал очевидный факт он. Чувства Лилит вспыхнули тройным взрывом — алым жаром углей, дерзкой зеленью молодой травы и хищной желтизной оперения птицы в полете. Никогда раньше она не испытывала ничего подобного до такой степени, что в любой момент она была готова взорваться, а каждый вдох казался последним. Одного прикосновения было достаточно, чтобы поджечь весь мир сразу. Она забыла обо всем на свете. Рациональное мышление ей больше не поддавалось. Она находилась на территории за пределами слов и понятных мыслей. Секунды сливались в минуты, а сердца замирали. Руки переплетались, и она путешествовала по планете, о которой ей ничего не известно. С ее уст вырывалась целая симфония сладострастных звуков, тешащих самолюбие и продолжающих его торжество.        — Просто, чтобы ты знала, любовь моя, — прошептал он, поднимая ее и притягивая ближе. — Смотреть вниз — крайне плохая идея. Только теперь до нее донеслись звуки города — гудки машин, свист, хлопки, возмущенные выкрики, и, несмотря на разливающийся снизу джаз, стало очевидно, что кто-то там, внизу, точно услышал, как она кричала здесь от наслаждения.       — Черт бы тебя побрал, — пробормотала она, прикрывая лицо рукой, а он, не сдерживая довольной улыбки, перевел взгляд на свой город, который теперь, похоже, знал о их воссоединении.       Переместившись обратно в постель и сменив одну позу на другую, они не останавливались до тех пор, пока стрелки не отползли далеко за полночь, и только тогда их тела окончательно размякли и утонули в постельном белье. Лилит, едва успев перевернуться на бок, погрузилась в сон, в то время как Клаус, оставшись с мыслями и жаром на коже, все еще не мог позволить себе закрыть глаза. Слова Финна о какой-то тетке продолжали зудеть в голове, поэтому после нескольких бесплодных попыток обрести покой он тихо поднялся с постели и подошел к двери, но, потянув за ручку, понял, что она едва поддается, словно с другой стороны ее кто-то подпер.       — Прекрасно, — процедил Клаус, наткнувшись на Кая, который, судя по помятому лицу и вялому движению руки к глазам, явно успел задремать у двери. — Помимо того, что ты психопат и больной на всю голову, ты еще и извращенец.       — Вообще-то, я социопат, — напомнил он, поднимаясь и потягиваясь, будто только что проснулся на пляже, а не просидел у двери, подслушивая чужие оргазмы. — И, если что, сижу тут не так уж и давно. Минут сорок, не больше.       — Убирайся отсюда, ненормальный, — сказал Никлаус, толкнув его в плечо и прикрыв за собой дверь.        — Зашибись… — пробормотал тот, проводя рукой по лицу. — Сорок минут совесть грыз, пока вы тут свои охи-ахи закончите, а по итогу оказываюсь извращенцем. Ну да ладно, ладно, ладно, какое мне вообще дело? Не буду же я в самом деле сообщать, что сидел тут не просто так, хотел сказать, что родители Лилит вернулись из того света и теперь уютненько сидят в склепе в лесу, так что да, спокойной ночи.       — Стой… — потребовал он, глядя так пристально, что становилось очевидно, чего он добивается, но тот только моргнул, нахмурился и пробормотал, что, вообще-то, ничего не говорил. — Выкладывай.       — Иначе что? — спросил Кай, вздернув бровь, но как только Клаус сделал шаг в его сторону, он вскинул руки в примирении и проворчал, что все, понял, понял, иначе его повесят вместо полотенца. — Те дни, когда Лилит отсутствовала, она провела в плену у своих родителей, которых, сюрприз, организовала твоя мамочка, — рассказал он, и к горлу снова подступил ком, вызывая тошноту от собственных слов, ведь он зарекся, что она где-то шлялась, хотя все было совсем не так. — А потом она решила, что месть — это святое, так что мамулю обратила в вампира и заперла в клетке с отчимом, или не отчимом, я вообще как-то запутался в ее биографии. Потом что-то стряслось у ее подруги, я особо не вникал, потому что сразу после она заговорила про какого-то бывшего, и я тогда окончательно сбился, особенно учитывая, что на тот момент она была под кайфом. После был ваш трогательный семейный завтрак, а затем она сказала, что пойдет вечером и все завершит. Не подумай, что я волнуюсь. С чего бы вдруг?! Мне-то вообще-то все равно, ты видел меня, а? Просто, ну, так, к слову… Эм, судя по твоей физиономии, ты об этом не знал. Интересно, почему она решила тебе не рассказывать…       — Так она их убила или нет? — спросил Клаус, сам уже запутался в этой истории, но сердце скрутило так, как выжимают мокрую тряпку перед тем, как ею протереть пол.       — Не знаю, но, судя по тому, что вы все вернулись в сборе, да еще и с этим вашим алканавтом на прицепе, я так понимаю, до леса она так и не дошла.       — Тогда иди и разберись с этим, — скомандовал он.        — Как бы это ни звучало, но я — собачка Лилит, — ответил Кай. — А не потерянный олень из упряжки Санты.       — Что ты сейчас сказал?       — Я сказал, что командовать мной имеет право только Лилит, а в одном из ее милых правил значится, что покидать дом без разрешения я не имею права, так что удачи тебе. Легкие отказались пропускать кислород, но тело все равно направилось в лес по инерции, где он нашел подтверждение всей этой новости и закончил начатое. Вернувшись домой, он вошел в комнату, но одной ногой наступил на старую половицу, чей предательский скрип оказался настолько громким, что Лилит подскочила.       — Ты куда-то уходил?        — Да, ненадолго вышел подышать, — отозвался он, стянув через голову футболку и швырнув в угол комнаты. — Ложись спать. От него тянуло еле заметными, но вполне различимыми нотками хвои, сырой земли и коры, чем-то таким, что безошибочно отсылало к лесу, хотя, по его словам, он лишь ненадолго вышел подышать, а значит, должен был принести с собой запах асфальта, выхлопных газов от машин и уличной еды, но она не придала этому значения, решив, что он мог стоять где-то возле дерева. Уронив голову обратно на подушку, она пролежала так всего пару секунд, после чего снова резко поднялась.       — Ты это чувствуешь? Кто-то следит за нами.       — Ну да, конечно, кто-то следит, — сказал Клаус, забираясь под одеяло. — Мы ведь живем в самом центре, и какой-нибудь ночной романтик вполне мог залипнуть на наши окна. Так что, дорогая моя, боюсь, у тебя развивается нечто очень напоминающее мне старую добрую паранойю. Его рука легла на ее талию, но она легко выскользнула из-под нее и подошла к окну. Несмотря на глубокую ночь, город, как ему и положено, не спал — где-то звенели бокалы, раздавался пьяный смех, а вдалеке скейт со скрежетом проскользнул по бордюру. Она перебирала глазами прохожих, задерживаясь на тех, кто сидел на балконах и на скамейках у заведений, пока внезапно не столкнулась взглядом с тем, кто смотрел прямо на нее. Но таинственная фигура тут же скрылась за углом, оставив после себя липкое ощущение, от которого душа тревожно вскрикнула, подсказывая, что здесь определенно что-то нечисто.       — Сейчас вернусь, — бросила она, накинула его футболку и выпрыгнула вот так в окно, оставив его лежать в постели, растерянно хлопающим глазами и начинающим осознавать, что, возможно, паранойя все-таки передается воздушно-капельным путем. Она пересекла один переулок, затем второй, ловя шорохи улицы и выискивая глазами движение в тенях, вдыхая носом приторно знакомый запах, прочно врезавшийся в память с той самой ночи в лесу, среди пыли, камня и застоявшегося воздуха склепа. Сделав очередной поворот и на секунду замедлив шаг, она вышла прямо на незнакомца.       — Ты тот волк, — произнесла Лилит, глядя ему в спину. — Кто ты?       — А ты кто? — откликнулся Энтони, поворачиваясь к ней лицом.