Девушка в красном

Давным-давно был король-волк, который сражался за самое драгоценное сокровище во всем королевстве. Его прекрасная маленькая принцесса. Но победа досталась дорогой ценой. Потеряны союзники. Появились новые враги. И король-волк остался один. Это не было долго и счастливо, но иногда даже худший конец — вовсе не конец. И ты должна знать, моя маленькая волчица, даже когда кажется, что все сгорело до пепла, в нашей истории всегда есть еще одна глава.

Клаус Майклсон

      Вечернее солнце лениво заглядывало в комнату, заливая ее слабым багряным светом. У стены в ряд стояли кровати, одна из которых была застелена серо-голубым покрывалом. Над кроватью висела пробковая доска, утыканная фотографиями, заметками и календарем. Внимание привлекала цифра «28» на календаре, обведенная красным маркером, а над ней выделялись крупные буквы: «H.B.». У окна стоял мольберт с недописанным пейзажем, а рядом, прислонившись к ножке, лежал красный рюкзак с приоткрытой молнией, сквозь которую виднелась помятая пачка чипсов и тетрадные листы, среди них тест по физике с оценкой «B+» и эссе по Французской революции с «A+». Возле всей этой сцены стояла девчонка. Ее длинные каштановые волосы водопадом спускались по спине. На ней была школьная форма: теннисная юбка, белая рубашка и синий джемпер с эмблемой в виде ало-золотой буквы «S». Ее руки сжимали спинку стула у стола, а взгляд медленно скользил по поверхности, где пылали свечи, и их тусклый свет отражался в книгах с пожелтевшими страницами, испачканными каплями засохшей крови. В центре лежал металлический предмет, усыпанный сложными механизмами — это был асцендент. Вот только взгляд внезапно остановился на пустом месте, где прежде стояла колбочка с кровью. Сердце резко сбилось с ритма. Колбочка. Куда подевалась колбочка с кровью?!       — Хоуп Мари Майклсон! — разнеслось по коридору за мгновение до того, как дверь отворилась. Одноклассница ворвалась в комнату. Ее светлые волосы напоминали пшеничное поле, колышущееся под легким ветром, а глаза светились, как безоблачное небо в полдень. Несмотря на то, что Кэролайн Форбс была всего лишь суррогатной матерью, сходство между ними было поразительным.       — Когда я была в библиотеке и перелистывала новый номер журнала, то вдруг ощутила магию. И не просто какую-то, а черт побери, темную магию! — почти шепотом произнесла она. — Почему-то сразу стало очевидно, что это твои ручонки тут замешаны, — прищурила глаза она. — Так вот, объясни мне, мисс «майонез вместо мозгов», что, черт возьми, ты творишь?! Ты действительно настолько безмозгла, что забыла о правилах школы? Или они просто не распространяются на таких особенных, как ты?       — Лиззи, остынь! — вымолвила Джози, пытаясь в который раз подавить бурю в душе своей сестры-близняшки, столь несхожей с ней ни по характеру, ни по внешности. — Мы всего лишь хотели помочь вернуть ее мать…       — Остыть? ДА Я СПОКОЙНА, КАК ПУЛЬС ПОКОЙНИКА, — фыркнула Лиззи. — Тебе, должно быть, так зашло драить сортиры зубной щеткой, что ты снова полезла в авантюру с Майклсон? Может, в следующий раз еще и медаль тебе выдать? Золотую щетку с гравировкой «Героиня унитазов», — смерила сестру взглядом она. — Но знаете что? Я на это не подписывалась!       — Мы договорились, что Рик не узнает о том, кто мне помогал. Ссоры с Лиззи давно стали чем-то вроде будильника — громкие, пронзительные и неизбежные. Каждую неделю, как по расписанию. Хоуп, бывало, даже начинала скучать, если их не было.       — Угу, конечно! Вот только почему каждый раз влетает и мне, хотя я вообще ни при чем? — развела руками она, на что та закатила глаза так, что, казалось, они вот-вот застрянут в этом положении навсегда. — Мамочку, говоришь, хочет вернуть? Ах, какая драма! Бедная Хоуп! Такая несчастная, такая обделенная судьбой — ведь у нее есть толпа живых родственников, друзей и армия сочувствующих, но этого ей, конечно, недостаточно! — притворно вскинула руки она. — И я что-то не пойму. Ты ведь такая особенная, силы у тебя хоть отбавляй, да и вообще чудо-юдо этого мира. Так почему тогда сама не можешь разрулить свои проблемы, а каждый раз втягиваешь в это меня и мою сестру?       — Ты закончила? — произнесла Хоуп. — Если да, то дверь вон там. Не забудь за собой ее закрыть. Она, разумеется, продолжила возмущенно тараторить, двигаясь к выходу, и в конце захлопнула дверь так, что стены дрогнули.       — Прости ее, — произнесла Джози. Ее губы дрогнули, поджались в тонкую линию, а глаза скользнули в сторону. — Лиззи чувствительна… Да, а еще Лиззи мастерски демонстрировала чудеса в области перепадов настроения, эгоцентризма и чрезмерного самомнения. Ничего удивительного для близнеца-сифона, унаследовавшего гены семейства Паркеров.       — Наша мама надолго уезжает в поисках новых учеников, — пояснила Джози. — Поэтому она такая вспыльчивая. Просто скучает по ней. Хоуп понимающе кивнула, хотя в глубине души знала: дело было не только в характере и отсутствии матери, но и в их отце, Аларике. Он всегда уделял больше внимания именно Хоуп и самой школе, ведь был ее директором, что стало почвой для ревности.       — Жаль, что не удалось попасть в тюремный мир, — произнесла Джози, осторожно раздвигая книги, которые все это время крепко прижимала к себе. Между плотными обложками мелькнула небольшая коробочка, перевязанная бледно-розовой лентой, и, пробормотав «С днем рождения», она поставила ее на стол, после чего вышла из комнаты.        — Послушай, я больше не могу в это ввязываться. Моя мама уже начала подозревать неладное, и ты сама знаешь, что она помогает твоему отцу в поисках. Не стоит дальше лезть в эту историю, Хоуп. Пусть этим занимаются взрослые. Взгляд, до этого прикованный к подарку, скользнул к однокласснице с густыми кудрями, вздымающимися словно облака.        — Наша кровь — ключ к тюремному миру, но за двенадцать лет твою мать так и не нашли, может…       — Моя мама жива, — резко перебила ее Хоуп.       — Если это так, то она делает все, чтобы ее не нашли, или есть какая-то ещe причина? Рука, казалось, сама по себе потянулась к старинному ожерелью с фамильным гербом Майклсонов, что покоилось на хрупкой шее. Всего лишь одно прикосновение к холодной поверхности ожерелья — и вот, перед глазами вспыхивали образы. Не только воспоминания и моменты из прошлого мамы, но и такие простые детали, как ее теплый взгляд и улыбка.       — Ты правда веришь, что этот кулон приносит тебе больше радости, чем боли? Со временем кулон и вправду перестал ассоциироваться с радостью и стал приносить лишь боль и ненависть — к самому факту ее рождения и существования. Разве дети не должны приносить счастье? Тогда зачем она появилась на свет, если стала причиной страданий и для других, и для себя самой? Подобные мысли знакомы почти каждому подростку: один в отчаянии решает, что он некрасив, хотя в действительности это не так, другой мечтает о другой семье или даже о детдоме, несмотря на то что его окружают любовь и забота.       — Руби, благодарю тебя, — произнесла она, остановив подругу легким жестом, не давая ей уйти. — Спасибо тебе и твоей маме.       — Моя мама всегда говорила, что настоящая дружба — это когда остаешься рядом в самые темные и трудные времена. Когда-то она не смогла поддержать твою, но это не значит, что я не могу. Я — ее наследие, и я всегда буду рядом, Хоуп, — мягко проговорила Беннет. — И не забывай о Джози и Лиззи. Последней все еще нужно время, но я уверена, что вы поладите, — подмигнула она, закрыв за собой дверь. Несмотря на то что на часах было около девяти вечера, разочарование и бессилие давили таким грузом, что хотелось как можно скорее лечь в постель, натянуть одеяло до подбородка, включить в наушниках музыку и уснуть с надеждой, что хотя бы во сне родители и вся семья будут вместе.

***

      Утро — любимое время суток. Легкое ощущение надежды на лучший день, чем вчерашний, на более ясную погоду, чем та, что была накануне. И, конечно, эта тихая радость от того, что вчерашний день не стал последним. Звучит мрачно, да? Но для нее это было как раз в пределах нормы. В конце концов, она была тем самым чудом природы, которое пытались стереть с лица Земли еще до того, как она впервые вдохнула воздух. Поэтому она здесь. В стенах этой школы было безопаснее, чем в ее родном Новом Орлеане, где опасности поджидали не только за углом, но и в собственном доме… На столе лежала спортивная сумка, жадно поглощающая вещи, которые она торопливо засовывала внутрь. Когда все было собрано, она с рывком закрыла молнию и выскользнула из комнаты. В пустых коридорах интерната царила тишина — стандарт для выходного дня. В такие дни ученики разъезжались по домам, и оставались лишь те, кому было некуда ехать. Шаги резонировали в пустом холле, направляясь к дальнему крылу здания, где была массивная дверь с золотыми буквами «Директор». Заходить не хотелось, но выбора не было. Хоуп вздохнула и толкнула дверь, отчего раздался скрип, который знал каждый ученик.       — Давай без нравоучений, Рик, — пробормотала она, плюхаясь на диван у окна и скрещивая руки на груди.       — Темная магия, Хоуп… В стенах школы, — произнес директор. Его пальцы пробежались по краю стола и, наконец, сжались в кулак. — Это может не только навредить тебе, но и привести к серьезным последствиям, — продолжил он. — И всему, что мы здесь создали…       — Мне правда жаль, такого больше не повторится.       — Даже учитывая, что у тебя был день рождения и сегодня ты уезжаешь, — сказал он. — По прибытию тебя все равно ждет наказание.       — Да, мистер Зальцман, — прошептала она, отводя взгляд в сторону. Плечи опустились, но в уголках глаз все еще прятались складки тревоги. В отношении этой ученицы он часто прибегал к строгим мерам, хотя за суровой маской скрывалась забота, сродни той, что он испытывал к собственным детям. И хотя сначала он был категоричен и даже слышать не хотел о том, чтобы принять ее в школу, под влиянием старых друзей Лилит и самого Клауса все же изменил решение. Да-да, тот самый Клаус — дьявол во плоти и заклятый враг, который, как ни парадоксально, теперь тоже отец. С того момента целью Аларика стало оберегать девочку и не допустить, чтобы тьма, однажды поглотившая ее семью, получила власть и над ней. Дверь неожиданно распахнулась, не удосужившись выполнить такое тривиальное действие, как стук. В кабинет вошел мужчина, а за ним мелькнули две маленькие фигурки. Хоуп сразу узнала их — это были Дженна и Стефани. Девочки-погодки, значительно младше ее.       — Девочки, марш искать себе занятия: порисуйте, поиграйте, книжки можете полистать. Только если вдруг наткнетесь на дневник вашего дядюшки Стефана — не трогайте. Во-первых, вам такое рановато, а во-вторых, там сплошные сопли. Все, идите-идите, папочке нужно подкрепить здоровье со старым другом.       — Только не наклюкайся, — синхронно ответили девочки.       — Ах, как же так? — с фальшивым возмущением положил руку себе на грудь Деймон. — Собственные дочери подозревают отца в пьянстве. Обижаете! Я вообще-то человек, и свою печень берегу, запасной-то у меня нет. Девочки покачали головами, взглянув на дядю Аларика, который вылил в раковину остывший чай из кружки и, налил в нее полстакана виски, после чего с невозмутимым выражением лица обернулся к ним.       — Эм… Это… Это чай, да-да, самый настоящий, — произнес Аларик и, чтобы не выдать себя, отхлебнул из кружки, но так много, что едва не закашлялся. — Кажется, я немного… Переусердствовал с заваркой… Ясень пень, никто не купился на этот театр одного актера, и девчонки, переглянувшись, пулей выскочили в коридор, а следом к выходу направилась и Хоуп.       — Уже уходишь? — спросил Деймон, лениво развалившись в кресле. — А как же история о том, как я, рискуя всем, засунул Кэтрин в Ад?       — Ты серьезно? — удивилась она. — Снова эта история?       — Что значит «снова»? Это был триумф!       — Ты это рассказываешь всем подряд и каждый раз добавляешь что-то новенькое. Например, как ты якобы «завоевал всеобщую любовь и уважение».       — Я завоевал, — уверенно заявил Деймон, принимая из рук Аларика стакан виски.       — Это же была Бонни. Тот ахнул, охнул и едва не вскочил со стула, возмущенно вытаращив глаза.       — О, ну конечно! Снова все лавры Бон-Бон! Я там, между прочим, тоже внес свою лепту… — крикнул Деймон, когда Хоуп уже вышла из кабинета. — Ах, ну и иди, давай! — махнул рукой он. — Никогда не узнаешь историю о том, как твой директор извинялся передо мной! На коленях между прочим!       — Это в каком-то альтернативном мире случилось? — спросил Рик.       — Ц-ц-ц, мой дорогой и очень старый друг, — произнес он, дернув вверх уголками губ. — Неужели память уже хромает?       Как только она вышла из школы, то опустилась на лавочку, щурясь от ярких солнечных лучей. Машины проносились мимо, не обращая на нее никакого внимания, пока одна не замедлила ход и не остановилась рядом. Это оказалась патрульная машина, и через открытое окно показались знакомые лица Мэтта и Джереми. Они помахали рукой, здороваясь, и вскоре умчались, оставив после себя ощущение легкого тепла, но вместе с дуновением ветра снова вернулась прежняя грусть. Хоуп еще долго смотрела вслед, пока звук резкого торможения не вернул ее к реальности. Рядом остановился желтый «Шевроле», и она, схватив сумку, быстро села в автомобиль. Там ее встретил тягучий аромат горячего шоколада, где под пластиковой крышкой плавали три больших зефирки. Рядом лежал прозрачный бокс, покрытый росой конденсата, скрывающий слегка теплые, но свежие блины — как нельзя кстати для нее, ведь позавтракать утром она так и не успела.       — Что за кислая мина? Она только успела откусить кусок блина, как ее взгляд метнулся к водителю, а губы сжались в тонкую линию.       — Директор отчитал за нарушение школьных правил, — ответила она почти безэмоционально, пытаясь убедить себя, что это ее действительно это волнует. Но, кажется, ее видели насквозь, как облупленную.       — Ты ведь не переживаешь тот период, когда винишь себя во всем случившемся? В этот момент в машине стало как-то тише, и даже шум дороги стал более отдаленным… За окном мелькали дорожные знаки, тянулись пустые поля, прерываемые редкими деревьями, низкими кустами, за которыми начинались заброшенные фермерские дома.       — Ох, моя большая, но такая маленькая девочка…       — Ладно, поймала, но не спеши делать выводы, тетя Майя, — произнесла Хоуп, слегка качнув головой. — Я виню не только себя, но и дядю Элайджу, который громче всех говорил о семье, но так и не смог ее защитить. Тетю Фрею, которая клялась, что у нее хватит сил, а в решающий момент этого оказалось недостаточно. Маму, пожертвовавшую собой, хотя никто ее об этом не просил. Папу…       — Хоуп, каждому из нас даны испытания. Иногда их так много и они кажутся такими тяжелыми, что хочется просто остановиться и опустить руки, но жизнь дает лишь то, что мы в силах выдержать и из чего способны извлечь урок. Заметила ли ты, что люди слишком часто зацикливаются на плохом? Проблемы, мелкие неурядицы, пролитый кофе, порванные колготки, штраф за парковку… Спроси у человека, как дела, и он обязательно найдет повод пожаловаться: если не на погоду, то на правительство, если не на правительство, то на цены, а если не на цены, то на бывшую жену. А вот то, что у него две руки, две ноги, крыша над головой, теплая постель и кредитная карта в кармане, он это забывает. Мы разучились видеть свет. Мы ослепли, ходим наощупь, держась за стены, даже под самым ярким солнцем. Сидим в непроглядной тьме, а тьма поселилась в нас. Множество людей так и остаются там, отказываясь видеть то, что у них есть. Конечно, все случившееся несправедливо, и судьба та еще стерва, — сказала Майя. — Но не забывай, ты появилась не из пробирки и не стала результатом какой-то случайной пьяной ночи. Да, никто и представить не мог, что твое рождение вообще возможно, но когда твои родители создавали тебя, их сердца бились в одном ритме, руки блуждали…        — Батюшки! — перебила ее Хоуп, вжимаясь в спинку сиденья и прикрывая лицо рукой. — Пожалуйста, давай остановимся на этом!       — Всего-то хотела сказать, что ты — плод любви, и об этом нельзя забывать, — усмехнулась она. — Все, что произошло, лишь стечение обстоятельств, в которых нет твоей вины. Так что хватит себя грызть, цепляйся за хорошее, ведь плохого в жизни и без того всегда хватает. Слова впитывались в нее, как вода в губку. Все рано или поздно приходят к мысли, что им достается меньше, чем хочется, и что мир с ними несправедлив. Одних родителей навещают в школе, а ей доставались лишь телефонные звонки. Другие делились семейными историями, а она молчала, ведь ее семья не была поводом для гордости. У кого-то была мама, а у нее ее не было. Однако она слишком зацикливалась на том, чего у нее не было, и не замечала, как много друзей ее окружало, как тети старались заменить ей маму, как рядом всегда был дедушка и как папа вложил средства в школу, дав ей возможность крепко стоять на ногах. И странным оказалось вдруг понять, что даже самые простые вещи, такие как теплая машина, заботливо приготовленная еда, мир за окном и дорога домой, тоже принадлежали ей.       — Вот это другое дело, — с улыбкой сказала Майя, уловив перемену в лице Хоуп. — Может, по такому случаю покрасим одну прядь волос? Как насчет синего? А-ля Кэти Перри. Или розовый, а-ля юная дива корейской эстрады. Вообще все зависит от твоего настроения. Холодные тона будут успокаивать, а яркие добавят энергии.       — Могу забацать классное длинное каре: впереди ниже ключиц, сзади коротко. Будет классно, — сказала Хоуп.       — Притормози коней, милая, — рассмеялась она. — А то у папы с дедулей точно инфаркт случится.

***

      Струи воды, стекавшие по спине, обвивали тело горячими лентами, утяжеляли волосы, но не приносили ни облегчения, ни покоя. Вода оставалась всего лишь водой: не врачом, не спасителем, не силой, способной исцелить. Сколько ни очищай кожу, душу все равно не отмыть. Резким движением он перекрыл воду и шагнул на холодный кафель. Ладонь провела по запотевшему стеклу, стирая пар и обнажая отражение. Там, в зеркале, уже не было того, кто некогда дышал коварством. Глаза, когда-то зажигавшие страх в каждом, кто осмеливался на них взглянуть, теперь оставались пустыми. Черты лица сгладились, а ямочки на щеках, что раньше появлялись при улыбке, стали редкими гостями. Вы спросите, где же Клаус Майклсон? Ответ прост: Нигде. Его больше не существовало. В ванной комнате стояла только оболочка, то, что осталось от него, или, точнее, то, что из него получилось. Двенадцать лет… Достаточно ли этого, чтобы залечить рану? На первый взгляд — да. Все же весь мир открыт перед тобой, бери и строй заново свою жизнь, заполняй пустоту, иначе слетишь с катушек. Даже сама природа не терпит пустоты: выгоревшие земли зарастают травой, птицы вьют гнезда на заброшенных чердаках, а трещины в скалах обрастают мхом. Конечно, он не сидел сложа руки, продолжал править городом, плел новые интриги, позволял себе мимолетные удовольствия, но все это оставалось не более чем филькиной грамотой. Так все-таки двенадцать лет — это много? Для обычного человека это почти целая жизнь, для бессмертного лишь миг. Поэтому речь идет вовсе не о времени, а о готовности и желании отпустить, шагнув дальше. Был ли он готов и хотел ли он этого? Нет. Ведь какое право он имел на счастье, если вина все еще прожигала? Как мог впустить в сердце другую, когда рядом росла дочь, похожая на свою маму почти как две капли воды? Обернув вокруг талии накрахмаленное полотенце, он вышел из ванной и двинулся по коридору, где за закрытыми дверями пустовали многие комнаты. Да, формально с ним жила Фрея, но видел он ее редко, ведь, избавившись от тетушки, она вовсю вкусила жизнь. Кай тоже числился среди жильцов, хотя по факту больше времени торчал в тюремных мирах, чем в реальности. Во-первых, он все-таки глава клана, а во-вторых, жутко хотел примерить на себя корону героя и эффектно притащить Лилит на блюдечке. Вот только его квест терпел фиаско, хоть он и возможно наткнулся на нужный мир, пейзаж которого напоминал чистый апокалипсис с руинами городов и выжженными полями. Но даже если он угадал, впереди оставалась проблема масштаба: искать в таком огромном мире одного человека было все равно что искать иголку в стоге сена, особенно если учесть, что та, кого он искал, либо скрывала себя заклинанием, либо уже была мертва. Что касается остальных, то к нему время от времени заглядывала Майя. Энтони же стал его собутыльником — не другом, конечно, но тишина была хуже, а пару бутылок в хорошей компании никто не отменял. А вот что сказать об Элайдже, так он жил в соседнем здании и, подобно Марселю, появлялся только тогда, когда нужно было решить вопросы. Ребекка же и вовсе колесила по миру. Впрочем, так и тянулись месяцы и годы, в которых хватало и хорошего, и плохого, но настоящая беда обходила их стороной. Но мы ведь знаем, что рано или поздно она все-таки постучит в дверь.       — Ты… Вырезал сердце… На сердце? — проговорила Фрея. Глаза ее были прикованы к говяжьему сердцу, на котором красовался резной символ, напоминающий второе сердце. Она скрестила руки на груди, взгляд ее метался между этим «шедевром» и Каем, который стоял с выражением лица, словно только что создал нечто достойное выставки в Лувре.       — А что ты хотела? Чтобы я отдал тебе свое сердце? — произнес он. — Это было бы немного сложнее…       — Нет же! — ответила Фрея, шагнув ближе к столу и указав пальцем на обугленные остатки лука. — Я хочу, чтобы ты перестал забавляться! Пока ты тут играл в мясного Пикассо, твой лук сгорел к чертям! У нас не так много времени. Скоро придут гости, а у нас ничего не готово. Займись делом!       — Ладно, ладно, разумеется, ваша милость, я немедленно приступлю к готовке, — лениво протянул Кай. — Только… Может, ты все-таки попробуешь расслабиться? Просто посмотри на свое лицо… Жуть! Фрея, может, чайку попьешь? — предложил он. — Не отказывайся, у меня есть знаменитый китайский Би Ло Чунь. По легенде, этот чай позволяли собирать только девственницам, которые клали сорванные листочки себе за пазуху… — наклонившись ближе к ней, Кай понизил голос до шепота и добавил: — Отчего чай приобретал особо пикантный аромат. Фрея, закатив глаза, мельком взглянула на действия Кая и вдруг заметила, как он положил на сковороду целый кусок мяса, не удосужившись снять с него бумагу, отчего та начала подгорать.       — Это что еще за бредятина? — воскликнула она.       — Вот слепота куриная, такое проглядел… Раздраженно схватив сковороду, она оттолкнула его в сторону и стала сдирать подгоревшую бумагу.       — Отойди! Все приходится делать самой!       — Ну и ладно, — произнес он, отступая. — Не очень-то и хотелось. Но, если вдруг понадобится помощь в жарке, зови меня. Всегда хотел тебя сжечь. Кай скрестил руки на груди и задумчиво посмотрел на Фрею. Да, между ними что-то было. Эти шутки-прибаутки, сахарные улыбки, зрительный контакт и якобы случайные прикосновения. Казалось, что все это так или иначе имеет какой-то подтекст, но на самом деле нет. Кай в отношениях с противоположным полом не был заинтересован и вообще недоумевал, чего все так с этим носятся. Отношения??? Кому это нужно?! В жизни есть вещи куда приятнее. Сникерс, например. Или холодное пиво в жару. Зачем углубляться в эти эмоции и путать себя с обязательствами, когда можно наслаждаться простыми радостями? Запах еды наполнил воздух, когда шаги стали слышны на лестнице. Взгляд сразу упал на идеально засервированный стол: тарелки, бокалы, вилки, ножи — ничего лишнего. В центре — ваза с цветами, а свечи, едва тлеющие, отбрасывали мягкий свет на белоснежную скатерть. На кухне, как настоящая героиня ситкома, хлопотала Фрея, а в углу, увлеченный украшениями Кай надувал розовые шарики.       — Ты уверен, что розовые подойдут? — бросил Клаус, подняв одну бровь. — Может, фиолетовые, ты же знаешь, Хоуп уже не в том возрасте. А вообще, лучше их убрать.       — Розовый — это классика, — ответил Кай, подкидывая шарик в воздух. — Ты же не хочешь, чтобы тут было как в похоронном зале? В дверном проеме показался первый гость, который показушно расправил на себе одежду, словно только что сошел с подиума.       — Это роскошная жизнь! И я был бы тебе весьма благодарен, если бы ты не встречал своего братишку с таким видом, будто мир успел нагадить тебе и испортить последний рулон туалетной бумаги. Клаус, не отрывая взгляда от своего брата, пнул один из розовых шариков ногой, отправив его прыгать по полу.       — Я надеялся, что ваше прекрасное транспортное средство встретит свою судьбу на полпути и не сможет доставить тебя сюда, Кол, — произнес тот. — У нас тут такая уютная компания… Была. Кол действительно вернулся в мир живых и, похоже, переживал лучший период своей жизни, чему немало способствовала теперь уже его официальная супруга Давина, с которой они обосновались в другом городе, но все же недалеко от Нового Орлеана.       Семья была в разгаре подготовки. Давина присоединилась к Фрее на кухне, нарезая овощи для салата, когда в доме показалась Ребекка с букетом тюльпанов в одной руке и подарочным пакетом в другой. Почти сразу за ней вошли Марсель и Энтони, добавив в дом еще больше суеты, отчего Клаус откупорил бутылку бурбона. Один глоток алкоголя эквивалентен таблетке обезболивающего, снотворного и пачке успокоительного в одном. Нехорошо, да, нехорошо. Но он уже отвык от того, что в доме может быть та-а-к шумно, а наблюдать за этими семейными сборищами, возникавшими только по праздникам, было и вовсе тошно.       — Кто-то из остатков табака нарисовал мне усы на единственном семейном портрете! Кол, не меняя безразличного выражения лица, сунул руки в карманы брюк и лениво покачался на пятках, а Кай, заметив это, мигом понял, кто стоял за этим «шедевром».       — За что?       — За прошлый год, — произнес Кол, едва заметно усмехнувшись.       — У тебя не все дома? Ты же вроде успокоился!       — Успокоился, — согласился Майклсон. — Пока ты не коснулся моих волос в прошлом году!       — Ты сам попросил тебя подстричь!       — Ничего подобного, я просил только подровнять концы! — ответил Кол.       — Я так и сделал!       — Это… — достал свой телефон Кол и проскроллил фотографии, пока не нашел ту самую, где на его затылке торчали неровные пряди. — Не называется «подровнять концы», безрукий придурок! Кай ахнул, лицо заметно побледнело, а глаза расширились от удивления, когда он увидел на фото затылок, где пучками торчали неровно выстриженные полосы.       — Ну, это… Пойми, чувак, красота — понятие субъективное… Да и прошел год!       — Я знаю, что я — чрезвычайно привлекательный парень, но после этого я даже не дотянул до уровня Брюса Ли, — произнес Кол.       — Кто такой Брюс Ли? — спросил Паркер.       — Кто такой Брюс Ли?! Боже мой. Мы больше не можем быть друзьями… Семейная атмосфера, столь близкая к идеалу, окутывала комнату своим уютом, словно мягкий плед, пока вновь не распахнулась входная дверь. На пороге стояли Элайджа и Хейли. Бурбон, еще недавно весело плещущийся в желудке, теперь заставил его сжаться. Клаус стиснул зубы, ощущая, как знакомо, мучительное чувство закипает в его груди. Он был уверен, что каждый из присутствующих провалился под лед, в реку воспоминаний.       — Да ну бросьте, — произнесла Ребекка. — Вам не кажется, что уже давным-давно пора зарыть этот топор войны?       — У нас, как ты знаешь, сестра, впереди целая вечность, — спокойно ответил Элайджа. Если остальные смогли отпустить то, что случилось с Хейли и Лилит, то Элайджа так и не смог. Он не только не простил брата, но и окончательно разочаровался в нем. Клаус же, вместо того чтобы склонить голову и признать вину, лишь возмущался, ведь в его глазах то, что брат отвернулся, было ничем иным как предательством.       — Может, раньше Хоуп и верила в вашу театральную постановку, будто между вами все прекрасно, но она уже не ребенок. Рано или поздно поймет, что ее папа и дядя едва переносят друг друга. И тут, как будто под влиянием этих слов, на пороге появилась она. Хоуп. Девочка, которая стала, сама того не ведая, искуплением, надеждой и прощением для всей семьи. Но теперь она повзрослела. Глаза, подчеркнутые черными стрелками, сочетались с губами, покрытыми блеском. Волосы были собраны в небрежный пучок, из которого на лицо спадала ярко-красная прядь, а в руках она держала пакет с логотипом известного магазина женского белья.       — Мне повезло, хорошо, что я не стал покупать ей набор для Барби с миниатюрными замками, как некоторые тут… — шепнул Энтони Клаусу, стараясь не рассмеяться.       — Эни, это не набор для Барби, а комплект для королевы вампиров с древним замком, куда входит собственная армия миньонов, личный дракон и несколько сотен карманных монстров для защиты личных границ…       — Ну конечно, как же я не подумал…       Дом Майклсонов в этот вечер дышал жизнью — не от грохота сражений или топота непрошеных гостей, а от звона посуды, мелодичного гула голосов и смеха. Клаус не мог перестать улыбаться, а его душа снова ощутила тот нежный и вместе с тем огненный взрыв, который дарил ощущение, будто он только что отпил глоток солнца и проглотил несколько облаков. Рядом была дочь, семья и друзья, и хоть это звучало слишком громко, ведь где-то под этим столом прятались обиды, разногласия и старая вражда, но не сейчас. В центре стола возвышался фесенджан, густой орехово-гранатовый соус с мясными шариками, фирменное блюдо Фреи, которое Кол называл нелепым месивом, хотя на деле оно было изумительным. Его сопровождал рис басмати с тонким ароматом шафрана, а рядом красовался запеченный ягненок, густо натертый травами и лимонной цедрой, с хрустящей румяной корочкой. В стороне стояла большая миска свежего салата, щедро политого бальзамическим соусом, а компанию всему этому составляли закуски: мини-тарталетки с кремом из сыра фета и меда, украшенные грецкими орехами, ломтики багета с паштетом из куриного фуа-гра и мелко нарезанным зеленым луком, а также сырное ассорти с чеддером, бри и голубым сыром, дополненное оливками и сладким финиковым джемом.       — Кому передать? — спросила Фрея, приподняв тарелку с закуской. — Новый рецепт, стоит попробовать.       — О, нет, — отозвался Кай, с сомнением поворачивая голову к тарелке. Он поднял один ломтик багета, внимательно его рассматривая. — Сначала я должен убедиться, что это съедобно и не вызывает остановку сердца.       — Дуралей…       — Дай и мне, — присоединился Клаус. — Если ты умрешь, то, так и быть, я умру с тобой. Фрея нахмурила брови, наблюдая за ними. Подтолкнув локтем и Клауса, и Кая, сидящих по обе стороны от нее, она не смогла сдержать улыбки, когда их смех эхом прокатился по столу.       — Ну, хватит вам, — сказала она. — Я пойду за бутылкой вина. Что взять?       — Бордо, 1787 года, как всегда, — откликнулась Ребекка. Как только Фрея ушла, взгляд Кая невольно скользнул по столу, и он остановился на Коле с Давиной. В тот же момент он пожалел, что посмотрел — сцена, которую даже дьявол предпочел бы не видеть…       — Ути-пути, как мило, — сказал Паркер, изображая рвотный жест. — Вы еще не начали плеваться радугой при виде этих двоих? Серьезно, мне иногда кажется, что я получаю передоз ванили, когда рядом эти двое. В прошлый раз на ужине я едва не завел роман с Клаусом, так сильно эта сладкая парочка заморочила мне голову своим милым видом. Кол медленно провел средним пальцем по своему лицу, невзначай почесав нижнюю губу, в то время как Кай, также подняв средний палец, плавно провел им по левой брови.       — Знаете, — вдруг поднялась из-за стола Хоуп, постучав ножом по бокалу. — Наверное, это мой лучший день рождения, потому что я впервые поняла, какая у меня большая семья и как много вы для меня делаете. На миг все, конечно, опешили, но тут же растянулись в улыбках, и вразнобой посыпались реплики вроде «Ах ты наше счастье» и «Малышка, ты же знаешь, что ты для нас все», но сбоку среди этого шума вдруг раздалось хлюпанье.       — Ты что тут сопли разводишь, будто к тебе это вообще относится? — хмыкнул Кол, скосив взгляд на Кая, который протяжно высморкался в салфетку. — Или ты забыл кое-что из своей биографии и с кем общается наш лучик?       — Возмутительно! Оскорбительно! Я требую сатисфакции!       — Ах, дядя Кай, — вмешалась Хоуп, поджав губы. — Тебе еще предстоит длинный путь, но я благодарна и тебе. Никогда не забуду тот вечер, когда ты научил меня стрелять из дробовика, и…       — Ты учил мою девочку стрелять?! — ошарашенно выдохнул Клаус.       — Стой, стой, стой, не глотай меня раньше времени, — заговорил Кай, вскинув руки. — Давай вернемся к предыстории, ладно? Ты сам оставил меня с семилетним ребенком, у которой случилась паника из-за темноты и мифических монстров под кроватью. Вот и пришлось импровизировать. Я вытащил дробовик, показал, где держать и куда жать и убедил ее, что ни один монстр не рискнет высунуться, пока оружие в ее руках. Сработало лучше любой колыбельной! Через десять минут она вырубилась, а я впервые в жизни почувствовал себя нянькой года!       — Ты сказал… В семь лет???       — Ну… Может, я слегка преувеличил, — начал запинаться он, нервно дернув плечом. — Или наоборот, преуменьшил. Да какая, в сущности, разница? Я ведь не в спецназ ее готовил, всего лишь показывал, как не терять контроль, когда накатывает темнота. А темнота, между прочим, это не просто выключенный свет, а штука коварная: там и скрип половиц, и воображаемые шаги в коридоре… — бормотал он, но его резко схватили за футболку.       — Пап, я вообще-то собиралась продолжить.       — Душа моя, продолжай, — отозвался он. — А я пока откручу ему голову и прикручу обратно, сделаем вид, что так и было, хорошо?       — Я хотела поблагодарить и тебя… — начала она, отчего тот тут же разжал пальцы, отпустив футболку местного балабола и выпрямился. — Но начну все-таки с тети Фреи, — затроллила она, вызвав смех за столом. — Спасибо за кулон, знаю, ты вложила немало сил, чтобы уместить в нем воспоминания… Эм, а где, кстати, сама тетя Фрея? Тишина накрыла стол, который показал, что тарелки давно опустели, а обещанное вино так и не появилось.       — Я проверю, — бросил Клаус, резко поднимаясь из-за стола. Элайджа поднялся следом, но оба замерли, услышав шаги, эхом раздающиеся из коридора.       — Да расслабьтесь вы, — усмехнулся Кол, приобняв Давину за плечи. — Наша вечно потерянная сестра, скорее всего, просто решила устроить себе приватную дегустацию в погребе. Однако ожидания рухнули, когда из-за угла появилась фигура, явно не принадлежащая Фрее. В комнату вошла женщина в длинном чeрном платье, подол которого скользил по полу.       — М… Матушка?! — выдавил Кол.

***

      Конечно же, Хоуп едва успела открыть рот, как ее тут же отправили в свою комнату, и, признаться, это было вполне оправданно. Внизу стояла Эстер. Свежая, как огурчик. Та самая, которая в своe время не только пыталась убить собственных детей, но и делала всe возможное, чтобы еe внучка вообще не появилась на свет. Но если этот аргумент все еще не казался достаточно веским, вот вам еще один: Далия. Угу. Одно упоминание этого имени вызывает мороз по коже и желание тут же выкопать себе яму и лечь в нее добровольно. И представьте себе, пока все шутили, болтали и доедали последние крошки, эта ведьма умудрилась пробраться в дом и похитила Фрею… Блестящий расклад, выливающийся в такой пиздец, что его масштабов даже не охватить.       — В этом жалком городишке кто-нибудь способен умереть по-настоящему? — спросил Кол.       — Думаю, все искренне надеялись, что это будешь ты, — произнес Паркер, растянув губы в издевательской ухмылке. Кол шумно втянул воздух и театрально закатил глаза.       — Говоришь, тебя воскресила Лилит? — начал Клаус, барабаня пальцами по столу. — Ну так и где она? Эстер грациозно опустилась в кресло, закинув ногу на ногу. На запястьях поблескивали кандалы, блокирующие магию, и сама она без лишних сцен признала, что их надела на нее Лилит, потому что барабанная дробь и выход новой серии Санта-Барбары… Эстер воскресла в своем теле и вновь оказалась ведьмой, хотя умирала, вообще-то, в облике вампира. На столе лежало все необходимое, чтобы раз и навсегда покончить с тетушкой: кинжал, терпеливо дожидавшийся своего часа целых двенадцать лет, и миска с еще теплой кровью той, кого она действительно любила. Вот только где сама Далия? Клаус смотрел на мать исподлобья, стиснув челюсти так, что казалось, скулы вот-вот прорежут кожу. Сердце бешено колотилось, словно решило, что жить в этом теле ему нафиг не надо, и пыталось выломать себе путь наружу через ребра. Но мать упорно держала язык за зубами… Шумно выдохнув, он запрокинул голову, и, закрыв глаза, попытался загнать гнев обратно в клетку. В голове всплыло что-то из тех странных техник успокоения, которым когда-то обучал его старик Энтони: я цветок лотоса, плывущий по зеркальной глади утреннего озера… Теплый ветер касается моих лепестков, а солнце заливает всe вокруг золотым светом. Мир тих. Я тих. Я цветок лотоса, плывущий по невъебически спокойной реке на закате! Оооооммн…       — Лотос сейчас кого-нибудь утопит, если не перестанут играть с моим терпением! — процедил сквозь зубы Клаус, ударив кулаком по столу. — Говори, где они! Где Лилит?! Где Далия?! Где Фрея?! Или мне перейти к более проверенным методам? Например, сдеру с тебя кожу и повешу ее рядом с шариками, как праздничный декор. Эстер едва успела сделать глоток воздуха, прежде чем фигура сына нависла перед ней. Его глаза пылали гневом и тревогой, но сильнее всего она ощущала бездну между ними — отсутствие любви. Вместо этого был холод, который пронизывал насквозь.       — 15-й Чартерс-стрит, — произнесла Эстер. — Старое здание, давно заброшенное. Два века назад там вешали предателей. Они там.       — Вот так бы и сразу, — изрек Клаус, едва заметно качнув головой. — Паркер, Давина, Хейли, Марсель и Энтони — присматриваете за Хоуп. И чтоб ни одна муха не пролетела незамеченной. С этими словами Майклсоны, не теряя ни секунды, направились к выходу, увлекая за собой мать. Дверь громко хлопнула, а в груди екнуло: а вдруг они больше не вернутся?       — Может, сыграем партейку? — предложил Паркер, перебирая в руках колоду карт Uno. Вместо ответа на него обрушился шквал осуждающих взглядов. Давина, опершись на подлокотник кресла, вскинула бровь. Марсель, сложив руки на груди, недовольно покачал головой. Энтони, прислонившийся плечом к стене, лишь слегка повел глазами в его сторону.       — Что? — развел руками он. — Хватит делать вид, будто я единственный придурок в комнате. Я тоже переживаю, просто хотел отвлечься. Именно в этот момент с грохотом распахнулась дверь, и на лестнице показалась Хейли.       — Хоуп в комнате нет! — едва выдохнула она, хватаясь за перила.       — Поздравляю, коллеги по надзору, мы только что официально облажались, — сглотнул он, сминая карты в ладонях. — Кто-нибудь знает, как Клаус реагирует на такие новости? Потому что у меня подозрение, что сначала он сотрет нас в пыль, а потом спросит: «Ну так где она?».       Небо затянуло рваными тучами, и мрак накрыл мир плотным покрывалом. Лишь лунный свет, пробиваясь сквозь ветви, дрожал, как перепуганный ребенок. Фрея стояла на коленях, заключенная в сияющий круг, не дающий сделать ни шага наружу. Все было предельно ясно: ее поезд-таки прибыл. Но этот рейс точно не был тем, что она себе представляла. Тут не было удобных кресел, не было пятизвездочного сервиса и коктейлей с зонтиком. Нет. Конечная станция — Ад, как и двенадцать лет назад.       — Как ты выбралась?       — За эти годы, проведенные в заточении, я пережила не одну афганскую войну, — произнесла Далия, шагая в пределах круга. — Полмира перевернула, сражалась за свободу, как дикая зверюга, но всякий раз, когда мне казалось, что я на шаг ближе к выходу, эта гадина тянула обратно. В итоге в бесконечной череде битв была утрачена кровь Беннеттов, единственный ключ к спасению. Когда нам обеим стало ясно, что из этого проклятого места выхода больше нет, ну… Мы изрядно помутузили друг друга, а потом разошлись в разные стороны, — заявила она. — Три года ни слуху, ни духу, а потом, откуда ни возьмись, появляется колбочка с кровью, прямо подарок с небес, — усмехнулась она, не веря собственной удаче. — И вот теперь я здесь.       — А Лилит? Где она? — спросила Фрея. Далия замолчала, ее взгляд скользнул по темному пространству, словно она пыталась найти ответ, который на самом деле не знала. Очевидно было только одно — обе они сражались за право быть единственной, кто выйдет из этой тюрьмы. Но действительно ли только Далия выбралась? Кажется, нет. Слух уловил шаги — точные, уверенные, как механическая работающая машина. Эти шаги она могла отличить от тысячи других, они были знакомы ей до боли.       — Ох, Лилит, — едва выдавила Далия. — Никакие слова этого мира не смогут описать, как я пиздецки рада видеть тебя.       — Не сомневаюсь, — произнесла Лилит. — Тебя и вправду распирает от радости. Из ниоткуда, словно по щелчку пальцев, из тени вышла толпа. Мужчины и женщины, молодые и старые, с застывшими лицами и ледяными взглядами. Каждого из них Далия напоила своей магией, превратив в послушное оружие. Все тот же старый номер. Ничего удивительного.       — Знаешь, — откинула с лица выбившуюся прядь Далия. — Я тут как-то замоталась. Вот и не успела подготовить для тебя шоу-программу с фанфарами и пышными похоронами. Но, думаю, пара идиотов тебя вполне развеселит. Далия вскинула руку, и люди, как марионетки немедленно окружили Лилит.       — Послушай меня, — заговорила она вновь, останавливая своих людей. — Бери ноги в руки и катись отсюда. Да, вот так просто. Мой благотворительный фонд щедр и великодушен, потому что я заколебалась снова видеть твою рожу, а к тому же ты ведь прикипела к этому ребенку, — сказала она, и взгляд ее скользнул к животу Лилит, где перемен пока еще не было видно. — Конечно, кто бы не привязался? Все эти годы в тюремном мире ты умирала снова и снова, и каждый раз умирал и ребенок. Каждый раз. Лилит действительно пережила множество мучительных «смертей»: ее сбрасывали с высоты, ломали шею, вырывали сердце, топили в ледяной воде. Но она была бессмертным существом, которого можно лишить жизни лишь особым оружием, и даже тогда это не имело бы значения, ведь в тюремном мире она, ребенок и Далия находились в статусе заключенных. А значит, ни время, ни смерть не имели силы, поэтому ребенок всякий раз возвращался к жизни и неизменно оставался на сроке тех самых двух недель, с которыми оказался в том мире. Совсем иначе обстояло дело в мире Кая: там Лилит была лишь гостьей, а значит, ребенок подчинялся законам реальности, где время текло, развитие продолжалось, а смерть имела силу.       — А теперь подумай, родная, — добавила Далия. — Один удар, одно неудачное падение, и все. Конец твоей беременности. Комок, вставший в горле, пришлось с усилием проталкивать дальше вместе со слюной. Как и двенадцать лет назад, Лилит была готова рискнуть всем, даже собственной беременностью, лишь бы Хоуп осталась свободной и в безопасности, ведь иного пути просто не существовало. Далию нужно было остановить. Ее кровь должна пролиться здесь и сейчас, какой бы ценой это ни обошлось. Она выпрямилась, и ее тело преобразилось: мышцы напряглись, как натянутая тетива, а руки поднялись в защитном жесте.       — Вы только посмотрите, — фыркнула Далия. — Мать года. Толпа рванула вперед, как бараны, спешащие на заклание, но она двигалась быстрее, скользя в стороны и легко уходя от хаотичных ударов. Один из нападавших оказался слишком близко и угодил в ее хватку, как рыбешка на крючок. Он повис в воздухе, яростно дрыгая ногами, пока ее пальцы не раздавили ему гортань. Алые капли брызнули веером, заливая пол и задевая лица тех, кто все еще продолжал махать руками, больше рассекая воздух, чем попадая в цель. В какой-то момент они, видимо, решили, что одновременная атака даст им преимущество, но увы.       — Fes Matos Insindia! — произнесла Лилит. По пальцам прошла волна магии, и уже через миг тела вспыхнули, как новогодние гирлянды. Вопли пронзили пространство, а запах паленой плоти ударил в нос. Лилит сделала несколько шагов назад, и ее взгляд упал на одного из врагов, который каким-то чудом избежал пламени. В следующее мгновение она уже оказалась у него за спиной и, вцепившись в волосы, рванула с такой силой, что вместе с головой вырвала наружу цепочку шейных позвонков, нанизанных на спинной мозг. Все. Толпа превратилась в пепел и мясо. Осталась только Далия. Скрестив руки, Лилит приподняла бровь, глядя на Далию. Та попыталась ухмыльнуться, но хрен там, улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. Где-то вдали раздались шаги, сначала тихие, но с каждым моментом становившиеся громче. У Лилит перехватило дыхание, как будто невидимая рука сжала ее горло, но она заставила себя обернуться. И вот. Перед ней стояли Майклсоны. Настоящие. Живые. Ее семья, ее дом. Не призраки, и даже не иллюзия. А среди них был он — Кол. Конечно, она надеялась, что он вернется, но кто мог знать наверняка? Майклсоны уставились на Лилит, застыв каждый на своем месте, словно мухи в янтаре, в странной смеси облегчения и недоумения. Даже Далия замерла с приоткрытым ртом, но причина ее шока была совсем иной.       — Мгмх, хм, — едва внятно пробормотала Далия, пытаясь осмыслить происходящее. — Моя сестра в цепях? Ее слова вырвались сами собой, как будто это не она говорила, а какой-то внутренний механизм, включившийся на автопилоте. Но, как только шок отступил, ее лицо исказилось, а на губах появилась улыбка.       — Так вы собираетесь купить себе свободу? — рассмеялась она. — Но я тоже кое-что принесла… Не сказав больше ни слова, Далия вытащила из-за спины кол из белого дуба. Клаус прищурился и едва не расхохотался от нервов, ведь чертовски хотелось спросить, откуда, мать его, она вообще откопала этот сувенир, если последние такие штуки вроде бы давно канули в тартарары.       — Кол один, нас трое, — подметил он. — Даже если пустишь его в ход, двое других тебя порвут.        — Логично, но не дальновидно, — хмыкнула ведьма. Раздался взрыв, и кол рассыпался на мелкие частицы. Белая пыль мгновенно заполнила пространство, окутывая все зыбким туманом. Частицы проникли в пазухи, сжигая легкие, пробираясь к сердцу. Кожа Древних покрывалась сетью ало-синих прожилок, расползающихся с ужасающей скоростью. Даже Лилит, чувствовала, как каждая клетка тела выворачивается в агонии. Белый дуб не мог ее убить, но встряхнуть до основания — запросто. Эстер, видя, как ее дети умирают, ощутила, как ее внутренности сжались. Сердце плутало, как заблудившееся животное, беспомощно метаясь в груди.       — Сестра, стой, — мягко произнесла она, сделав несколько шагов вперед. — Ты победила, Далия. Ты получила все, чего желала, даже первенца нового поколения. Ты переиграла нас всех.       — Да что ты тут заливаешь? — перебила Далия, прищурившись. — Начни лучше с того, что всего этого не случилось бы, если бы ты не нарушила клятву! Мы поклялись держаться вместе до конца, а ты предала меня ради жалкого животного, да еще и допустила, чтобы наш род продолжился этим убожеством!        — Ты обвиняешь меня? — дрогнул голос Эстер. — После всего, что ты сделала? После того как вынудила меня отдать тебе первенца… Мою дочь? Далия умолкла только для того, чтобы презрительно фыркнуть. Ну да, конечно, во всем виновата она, а не сестра, которая, зная все риски, повела себя как последняя дурында. Если бы она не бросила магию, то, может, и справилась бы со своим бесплодием сама.       — Итак, Эстер, попрощайся с последним ребенком. Заклинание навалилось на Фрею, как бетонная плита, сброшенная с небоскреба. Казалось, легкие засыпали песком, и каждый вдох срывался хрипом. Эстер буквально ощутила, как земля уходит из-под ног. Она была виновата во всем, что пережили ее дети. Она была причиной, почему ее сестра стала такой, и настал момент поставить точку в этой истории…       — НЕТ! Звонкий крик эхом разлетелся по заброшенному зданию, и в проеме появилась девчонка. В ее лице проступало что-то смутно знакомое: чуть курносый нос, та же форма бровей, мягкий овал лица, голубые глаза и волосы… Точь-в-точь как у Лилит. Далия слегка склонила голову набок, как будто рассматривала экзотическое существо, которое только что выполнило сальто мортале.       — Пардон, — приложила руку к сердцу ведьма. — Малышка Хоуп, разве детское время не закончилось? Пора бы в кроватку. Кажись, Вселенная решила от души поржать, потому что перед ней стояла девчонка с физиономией матери, которую она собиралась забрать. Хотелось самой хохотнуть над таким приколом, но пока в голове вертелся этот бредовый каламбур, малышка уже сделала первый шаг.       — Fractum aetheris, solutio potestate! В тот же миг белый круг, что сковывал Фрею — исчез, а частицы белого дуба вырвались из легких. Далия едва успела осознать, что происходит, как почувствовала, что холодный металл цепи туго обвил ее шею.       — Дай мне возможность искупить свою вину, — изрекла Эстер. — Остаться с тобой навсегда, так, как я должна была это сделать с самого начала. Теперь или никогда. Но Майклсоны не могли так быстро прийти в себя. Их дыхание было поверхностным, легкие все еще сжигались болью, а сине-красные вены постепенно отступали волнами. Кинжал покоился на полу, его лезвие поблескивало в лунном свете, пока его не коснулась рука Лилит. Пальцы крепко обвили рукоять, и кинжал мгновенно пронзил сердца двух сестер. Карие глаза Далии буравили голубые глаза Эстер, но в этом взгляде уже не осталось прежней ненависти. Она протянула руку и коснулась плеча сестры. Ее тело дрожало, едва удерживаясь на ногах, но она сделала шаг вперед. Эстер подалась навстречу и крепко прижала ее к себе. Смерть подарила им покой и открыла двери в загробный мир, где они, наконец, могли быть вместе.       — М… М-Мам? Воздух исчез. Казалось, во всей Вселенной не осталось ни единой молекулы кислорода. Когда-то Хоуп говорили, что можно пережить почти все, если представить себя героиней кинофильма, если вообразить, что происходящее вокруг — всего лишь сцены из длинной киноленты. Иногда трагичные, порой смешные, но непременно со счастливым финалом. И вот сейчас должен был появиться режиссер, поднять руку и крикнуть: «Снято!» Визажист поправит волосы, художник-постановщик заменит солнечный свет на драматичные порывы ветра, но… Мама все еще не исчезла… А Хоуп отчаянно убеждала себя, что все происходящее — лишь игра воображения. Здесь ее быть не могло. Она не могла стоять перед ней. Это все — иллюзия.       — Хоуп, — произнес Клаус, мягко подтолкнув дочь вперед. — Мама вернулась. Она была готова поклясться, что ей послышалось, но настойчивость отца заставила ее непослушные ноги шагнуть вперед. Неуверенные шаги постепенно сменились на быстрые, а затем — на бег. Она рванула с места, и, не сдерживая слез, утонула в объятиях матери. Лилит чувствовала, как дочь не прекращала вздрагивать от всхлипов, и от этого ей самой хотелось взвыть во всю мощь легких. Ее малышка, ее девочка стала такой большой… Сколько она пропустила… Сколько времени ушло. Она подвела дочь. Себя. Подвела их обеих. Подняв полные слез глаза, Лилит встретилась взглядом с Клаусом. В груди пробежала неловкость — та, что бывает между близкими людьми, которые когда-то были всем друг для друга, но теперь между ними не оставалось ничего.       За окном опустилась глубокая ночь, укрывая землю своим бархатным саваном. В доме воцарялся покой. Где-то внизу хлопнула дверь, раздалось тихое журчание воды, затихал огонь в камине, лишь изредка напоминая о себе коротким треском.       — Она все знает, — известил Элайджа, наблюдая, как Клаус нервно вышагивал по деревянному полу. — Наш младший брат, как мы все прекрасно знаем, совершенно не способен держать язык за зубами, — произнес он с подчеркнутым спокойствием, которое, очевидно, должно было успокоить брата, но, как и следовало ожидать, лишь усилило его беспокойство. — Лилит уже успела поговорить со всеми и скоро придет. Конечно, злиться она будет, это неизбежно. Но постарайся, Никлаус, хоть раз проявить смирение и попытаться вымолить прощение. Или хотя бы сделай вид, что пытаешься. На поддержку это вообще не смахивало. Больше походило на то, что ему всучили в руку веревку и между делом подсказали, на какой балке удобнее затянуть петлю.       — Эх! Если вдруг будет намечаться третья мировая, вы мне свистните, — подмигнул Кол, закинув полотенце на плечо. — Спрячу свою задницу в бункере. Клаус даже не удосужился отреагировать, но младший брат явно не собирался оставить все так и остановился в дверном проеме:       — Кстати, хотел пожелать удачи Лилит, но потом вспомнил, что удача тебе куда нужнее, братец, — произнес Кол, расплываясь в широкой улыбке. Вот и все. Декоративная подушка тут же взвилась в воздух и метнулась в лицо младшему брату, но он успел захлопнуть дверь. Клаус раздраженно цокнул языком, но тут из-за угла появилась Лилит. Подбородок ее взметнулся вверх, подзывая его, и он успел лишь глубже втянуть воздух, прежде чем последовать за ней в спальню, ту самую, что когда-то служила убежищем. Это был их маленький мир, где время теряло вес, а все, что оставалось за стенами, не имело значения. Между ними плелась тишина, тонкая и цепкая, как паутина. Клаус понимал, что именно ему следовало бы заговорить первым, но он медлил не из-за нехватки слов, напротив, их было столько, что хватило бы, пожалуй, искупить все грехи человечества. Хотелось шептать извинения, повторяя до першения в горле, как он ее любит. Хотелось заливающимся рыданием мямлить о той утраченной связи, что когда-то давала ему силу. Но все это казалось слишком.       — Я был эгоистом, — начал Клаус, в отчаянии потер лоб и провел рукой по волосам, пряча взгляд. — Я совершал поступки, которые ранили тебя, и раз за разом подрывал доверие. Каждый раз, когда вспоминаю, что творил за твоей спиной и прямо перед твоими глазами, кровь в жилах стынет. А в тот день, когда мы столкнулись с Далией, я окончательно утратил рассудок и вообразил, что лишь мне одному под силу спасти нашу дочь, — изрек он. — Я был слишком самоуверен, ведь даже она предупреждала меня, что ты не сдашься так просто, но я не придал ее словам значения. Я обесценил твои силы, забыв, что ты, как и я, разорвала бы этот мир когтями ради нашей дочери, и именно об этом мне следовало помнить.       — Мы все понемногу виноваты в том, как все обернулось, — проговорила она, взглядом цепляясь за шкатулку, книги, подушки и флакон духов, которые когда-то сама принесла в эту комнату и которые по-прежнему стояли здесь, словно двенадцать лет так и не пролетели. — Ты, как всегда, не доверился своей семье и не доверился мне, и этим только сильнее встревожил Элайджу и Ребекку. Фрея, парализованная страхом перед собственной тетей, уверяла всех, что знает ее как облупленную, но именно это привело к ошибке. А я посреди всей этой круговерти решила, что не время говорить о беременности, хотя, возможно, если бы поступила иначе, то ты учел бы это в своем безумном плане и все обернулось бы совсем по-другому.       — Нет, нет, нет, — покачал он головой, прикрыв глаза и задержав дыхание. — Я сам взял на себя защиту нашей дочери, сам принял решение действовать в одиночку, и значит, последствия этого плана, все, во что он обернулся, лежат исключительно на мне.       — Ты осознал свою вину, и, если верить всему, что мне довелось услышать, остальные нашли в себе силы простить тебя. Что ж, я тоже простила, — произнесла она. — В конце концов, прошло уже достаточно времени, чтобы даже самые глубокие раны перестали кровоточить. Клаус ожидал всего, что угодно: смертельного проклятия, пыток, наказания, пощечины, криков. Но прощение? Это было за пределами его воображения. Видимо, поэтому он решился, и его рука медленно легла поверх ее, проверяя, правда ли это была она. Лилит невольно напряглась, ожидая того самого старого ощущения, когда сердце сжималось в сладкой муке, а по телу пробегал ток, но ничего не пришло. Совсем ничего. Его рука больше не жгла, не оставляла следов на душе, не вызывала ни дрожи, ни замирания. Его большой палец поглаживал кожу на ее запястье, и даже это незатейливое движение больше не приносило того старого ощущения, которое когда-то наполняло мир яркими красками. Она взглянула на него, пытаясь поймать его взгляд, настроиться с ним на одну телепатическую волну, надеясь ощутить в груди хотя бы слабое дуновение тепла, но вместо этого почувствовала, как холодный иней заполнял легкие. Что-то изменилось. Вернее, изменилось все. Слишком много всего произошло, и, возможно, обстоятельства уже не были подходящими. Или же она, или он, утратили ту искру, что когда-то делала их подходящими друг для друга.       — Быть с тобой, наверное, было самым авантюрным решением моей жизни, — произнесла Лилит, не отрывая взгляда от его глаз. — Многие девочки растут с мечтой о принце, который подарит им сказку, но это точно был не мой случай. Я ждала того, кто схватит меня за волосы, вытянет из болота и встряхнeт так, чтобы я наконец смогла дышать, — мягко улыбнулась она, когда почувствовала, как его рука крепче сжала ее. — Да, я знала, что с тобой легко не будет. Испытания, кровь, предательство, враги, разочарования — все это не было для меня открытием. Я сознательно пошла на риск, потому что полюбила тебя и твою семью такими, какие вы есть. Но любовь не о том, чтобы стоять на месте, она требует движения. Она дарит шанс измениться, хотя бы чуть-чуть и дает возможность отпустить старые шрамы. Твоя любовь сделала это со мной, и я верила, что смогу ответить тем же, но нельзя исцелить того, кто сам не желает этого, нельзя вести за собой того, кто не хочет идти. И наконец я смогла это принять, отпустить, а значит, наша история подошла к концу. «Раз, два, три — замри!» И в этот момент Лилит увидела, как плоть может стать камнем. Клаус буквально окаменел. Если бы его сейчас вытолкнули из окна, при ударе о землю он наверняка рассыпался бы на куски.       — Мы с тобой навсегда связаны узами, ведь у нас общие дети. Ради них мы будем поддерживать друг друга и находить общий язык, но все же наши пути расходятся.       — Погоди, ты ошибаешься, — едва выговорил он, когда она резко вскочила с кровати. Его колотило изнутри, как передержанное в сети зарядное устройство, а перед глазами плясали сотни разноцветных точек. — Твоя любовь разрыла завалы моей души и вытащила наружу те крошечные частички света, что там еще оставались. День за днем ты вливалa в меня веру, вставала на мою сторону даже тогда, когда я был не прав. Ты сделала более чем достаточно, а вот я — нет. Я раз за разом тянулся к образу, к которому привык, и задумывался о переменах только тогда, когда уже терял то, что было мне дорого, — произнес он и, сам того не осознавая, поднял руку к ее щеке, но она мгновенно отстранилась. — Лилит, я знаю, что не достоин ни крупицы твоего дыхания, ни сердца, ни самой души и уж точно не имею права просить еще один шанс, ведь мне предстоит доказать делами, что я уже не тот, кем был раньше.       — Ты не так понял меня, Никлаус. Речь идет вовсе не о вторых или третьих шансах, а о том, что наши пути расходятся, и не потому что я хочу наказать тебя, а потому что я переболела тобой, — вздохнула Лилит. — Я переросла эти отношения, отпустила тебя и отпустила твою семью. Как-никак прошло много времени, за которое мои чувства к тебе ушли. Дверь, когда-то их общей спальни, захлопнулась, и он почувствовал себя как человек, оставшийся на проводе телефонной линии, когда собеседник без зазрения совести просто повесил трубку. Он опустился на кровать, локти уперлись в колени, а руки накрыли лицо. Естественно, особых надежд на этот разговор не возлагал, но и к такому финалу не был готов. Он знал, что она не бросится к нему в объятия, и был готов шаг за шагом доказывать своe право быть рядом, сколько бы лет это ни потребовало. Но, пожалуй, он не учел, что чувства могли угаснуть, и тогда вся борьба теряет смысл, ведь разве можно вернуть сердце, которое разлюбило? Разве способен огонь вспыхнуть там, где остался лишь пепел?

***

      Солнечные лучи жарили так, что приходилось прикрывать лоб ладонью, чтобы рассмотреть картину на площадке. Один мальчишка рыдал над растаявшим мороженым, другой гонял голубей, третий с азартом скатывался с горки. Вся эта мирная картинка сменилась в один миг, когда баскетбольный мяч несколько раз ударился об асфальт и шмякнулся на лавку, опрокинув стаканчик кофе. Майя только и успела ахнуть, провожая взглядом струйку, что растекалась по асфальту вместо того, чтобы греть желудок. Подбежавший пацан виновато выпалил «ой, простите» и юркнул прочь с мячом. Ну да, простите, только вот новый кофе никто не принесет, как и завтрак, который уже с аппетитом доедает собака.       — А ну, фу! Собакам нельзя сладкое! Хочешь потом часами сидеть в очереди у ветеринара, слушать про воспаленный желудок и ждать, пока тебе поставят капельницу? Наклонившись, она вырвала булочку с изюмом из пасти животного и, поджав губы, метнула ее в мусорный бак.       — Мама! Он забрал мою лопатку!       — Она первой закопала моего трансформера, и он теперь в плену! Затрахавшаяся Майя, из которой с самого утра вытянули все соки, глубоко вздохнула. Быть мамой близнецов… Ты думаешь, что раз уж они дети одного возраста, одного роста, да еще и лица одинаковые, то должна быть хоть какая-то гармония. Но нет! Каждый день — это мини-апокалипсис, где любое событие превращается в соревнование. Кто первым добежит, кто громче крикнет, кто стащит больше игрушек.       — Украл, спрятала, — устало повторила Майя, — Сейчас вы еще распилите песочницу на двоих, а мне потом убирать! Но крики продолжались:       — Ма-а-а-а-ма!       — Что там еще, кроме вашей войны за игрушки? Инопланетяне в песочницу приземлились? Песок закончился?!       — Тут тетя какая-то странная пришла. Майя привязала поводок к лавочке и направилась к песочнице, но, подойдя ближе, замерла. Раньше она не понимала, что значит потерять дар речи, но теперь, увидев Лилит, не могла вымолвить ни слова. Та выглядела чересчур реальной, стояла перед ней как ни в чем не бывало, и в голове мелькнула единственная здравая мысль: «Да ну нахрен, опять ведьминские приколы». Вздохнув, она решила проверить, из какого теста на этот раз сделана подруга, шагнула вперед и влепила по щеке так, что хлопок эхом прокатился по всей площадке. Лилит пару секунд моргала, пытаясь уложить в голове, что только что произошло, а потом спокойно отвела руку и вернула Майе пощечину.       — Мам, вы деретесь, потому что не поделили игрушки? — спросил мальчик, сжимая в руках трансформера.       — Мам, тетя, держите лопатки и забирайте песочницу, ладно? — предложила девочка. — Только не ругайтесь, жить ведь надо дружно! А мы пойдем в классики поиграем. Лилит разразилась звонким смехом, скользнув пальцами по горящей щеке. Ее взгляд упал на детей, которые, позабыв о недавней ссоре, уже с увлечением обсуждали правила игры в классики.       — Чeрт бы подрал… Так это все-таки ты? Это ведь ты, правда? Майя обняла ее так крепко, что та едва могла дышать. Горячие слезы сорвались с ее глаз, обжигая кожу и оставляя влажные дорожки на щеках.       — Секундочку! — шмыгнула носом Майя и, резко отстранившись, принялась лихорадочно рыться в своей сумке. Пальцы лихорадочно перебирали вещи, пока наконец не нащупали телефон. Смахнув слезы тыльной стороной ладони, она торопливо набрала номер. После нескольких гудков в динамике прозвучал знакомый голос:       — Да, дорогая?       — Готовь костюм! — выдохнула она сквозь счастливые всхлипы. — Все, теперь мы можем пожениться! На другом конце линии наступила короткая пауза, а затем раздался удивленный смех:       — Твоя подружка наконец-то отбыла срок и вышла на свободу? Майя обернулась к Лилит, ее взгляд стал мягче, а глаза вновь наполнились слезами.       — Да, — прошептала она, улыбаясь сквозь слезы. — Теперь мы можем быть счастливы.       — Ты уже сделала меня счастливым, — раздался голос Адама. Майя подпрыгнула, радостно завизжала и закружилась на месте.       — Я выхожу замуж!       — Почему только сейчас?       — Потому что у меня не было главной подружки-невесты! — выпалила она, не прекращая радостно подпрыгивать. Лилит застыла, слова подруги задели ее за живое. В горле пересохло, и она молча сглотнула, ощущая, как внутри теплой волной разливается что-то щемяще-прекрасное. Но вместе с этим теплом на нее навалилась тяжесть вины — осознание того, что ее отсутствие столько лет удерживало подругу от этого важного шага. Под тенью большого дерева, чьи ветви качались под легким ветром, подруги сидели на лавочке. Лилит поглаживала собаку, которая, свернувшись клубком, уютно устроилась у ее ног и тихо посапывала.       — Ты бы видела! Родила я в такси, потому что застряли в пробке! Да, представляешь, близнецы — мальчик и девочка. Оливер и Оливия… А как Адам мне предложение сделал! На парковке у супермаркета, представляешь? Встал на одно колено между тележками! Я чуть не умерла со смеху, но сказала «да». Правда, потом он исправился и сделал все как положено — после матча, прямо на поле. Ну а сейчас я старшая медсестра в клинике, а Адам стал тренером в профессиональной футбольной лиге. Лилит слушала, пытаясь переварить поток информации. Майя говорила так быстро, что ее слова сливались в одно целое.       — Слушай, я не хочу вмешиваться… — произнесла подруга. — Но у вас есть Хоуп, и на подходе еще один ребенок. Может, стоит попробовать все восстановить?       — Ты права, у нас есть Хоуп, и вскоре будет еще один. Но дети… они не могут решить все проблемы, — сказала она. — Бывает, что любви не хватает, чтобы все исправить, а у нас ее даже нет.       — Значит, за новую главу? — произнесла Майя, поднимая стаканчик с кофе и посмотрев на подругу с легкой улыбкой.       — За новую главу, — ответила Лилит, чокаясь с ней.

***

      В доме Майклсонов вдруг раздался грохот. С лестницы, перепрыгнув последние три ступеньки, с невероятной скоростью мчалась Хоуп. Ее сонный взгляд пробежал по комнате, скользнул по лицам, не задерживаясь ни на одном, пока наконец не остановился на маме. В этот миг она окончательно поняла, что это не сон. Все было реально. Вокруг собралась вся ее семья, а вчерашний день рождения действительно оказался лучшим. И ведь это только начало. Главное теперь суметь удержать свое счастье в руках и всеми силами отбиваться от коварства судьбы.  Дом наполнился ароматами свежей выпечки, ванильного печенья, крепкого чая с нотками бергамота и свежевыжатого апельсинового сока. Глаза вспыхивали, наполняясь звездами и кометами, сияя ярче любого света, ярче самого Эксельсиора. Только вот часы мерно тикали, напоминая, что пора возвращаться.  Хоуп потянулась за сумкой, но мама перехватила ее.       — Нам пора выезжать, — сообщила Лилит. Не все сразу поняли, что Лилит имела в виду под словом «нам». В комнате настала пауза, и взгляды начали перепрыгивать с нее на Клауса.       — Вам? — переспросил Кай. — Нет-нет, подождите, то есть Хоуп пора в школу — это понятно, а остальные? — бросил он взгляд на каждого, разводя руками. — Эти двое исчезнут, как только Хоуп уйдет за порог, — кивнул он на Хейли, Элайджу и Марселя. — А эти? А ну, этих мы и так не ждали, — усмехнулся он, кидая взгляд на Давину и Кола. — Ребекка, как всегда, уедет, а Фрея будет шататься непонятно где. А я что? Останусь с Клаусом и дедулей Энтони? Это так выглядит ваше «вместе и навсегда»? Я-то думал, когда ты вернешься, все вернется на свои места, а тут…       — Я понимаю, что за это время вы выстроили свои ожидания и теперь, наверное, разочарованы, — произнесла Лилит. — Но мне пришлось оставить дочь, когда она была еще совсем маленькой. Я пропустила ее первые шаги, ее первые слова. Я не была рядом, когда она училась писать, когда завела друзей и впервые пошла в школу. Я пропустила целых двенадцать лет — годы, которые она провела без меня, когда становилась тем человеком, которым она является сейчас. Конечно, все понимали, что мать должна быть рядом со своей дочерью, чтобы наверстать упущенное и провести вместе каждую минуту и каждый день. Но, так или иначе, они лелеяли мечту, что ее возвращение станет тем самым последним элементом, которого так не хватало. Они верили, что вот теперь, наконец, семья соберется под одной крышей, в этом огромном, холодном доме, который долгие годы стоял пустым. Однако, чтобы собрать пазл, необходимо было сначала привести все его части в порядок.       — О, я вижу, без нас тут все разваливается на глазах. Ну что ж, великое бремя снова на моих плечах. Будем считать, что мы с Давиной милостиво согласны навещать вас по выходным. Рядом стояла Ребекка, и все взгляды невольно устремились к ней. Она лишь слегка махнула головой, как бы молча заявляя: «Ну уж нет, я еще не готова». Ее мечта все еще не сбылась — дом с белыми ставнями и аккуратным заборчиком, где она и ее возлюбленный будут ворковать, наслаждаясь уединением. Марсель, стоявший напротив, бросил на нее взгляд с едва заметной тоской, веря, что она передумает и у них все-таки может что-то получиться после всех этих лет, но Ребекка лишь поджала губы и снова покачала головой. Остальные, между прочим, тоже молчали. Никто не собирался встречаться чаще, чем диктовали обстоятельства. Жить под одной крышей? Ну уж нет, спасибо. Каждый за это время выстроил свою жизнь, привык к ней и уж тем более никто не горел желанием снова делить пространство с тираном.       — А мы будем смотреть по обстоятельствам, — заполнила паузу Лилит. — Если школа позволит, постараемся тоже приезжать по выходным. Подойдя к двери, Хоуп несколько раз обернулась, проверяя, все ли в порядке с папой. Мама уже объяснила ей вкратце, честно, без лишних деталей, что они больше не вместе, но взгляд все равно задерживался на нем. Когда она увидела, что он улыбнулся и помахал на прощание, она вышла, думая, что с ним все в порядке, хотя на самом деле это было совсем не так.       Ключи, найденные в бардачке, наконец оказались в замке зажигания. Лилит усмехнулась, заметив на брелоке маленькое золотое зеркало в изящной рамке. Сразу стало ясно, кому оно принадлежит. Естественно, Ребекке, которой придется задержаться в городе на неопределенное время, ведь ее транспортное средство забрали. Поправив салонное зеркало заднего вида, она смогла лучше разглядеть дочь, склонившую голову над телефоном и улыбающуюся во все зубы.       — Моя подруга Джози, дочка Аларика, пишет, что я пропустила очередное нападение гремлина, и что теперь у нас в школе учится какой-то феникс… Странно, однако, что так мало произошло… О, кстати, по пути заедем в Макдольнас? Я хочу мороженое МакФлурри с шоколадом, и … МАМ?! — взгляд ее застыл на новом сообщении от подруги. — Ничего не хочешь сказать? Лилит слегка ухмыльнулась, не поворачивая головы.       — Ты будешь работать в моей школе?! — подалась вперед Хоуп.       — Именно, — подтвердила она. — Пришлось немного подтолкнуть звонками твоего директора, но все уладилось. Пока не знаю, какие классы мне дадут, но ко мне дополнительно будут обращаться ученики, которые рискуют навредить себе или окружающим из-за отсутствия самоконтроля. Хоуп спиной рухнула в сиденье, задумавшись, насколько это хорошая идея. С одной стороны, мама действительно понимала всю эту сверхъестественную кухню и знала, как обращаться с учениками, которые взрываются на ровном месте. Она и сама на своей шкуре испытала, что значит потерять контроль, и не раз сталкивалась с теми, кто переживал то же самое, поэтому имела право говорить не из книжек, а из собственного опыта. Пожалуй, именно этого школе и не хватает. Но с другой стороны… Родитель в школе — это всегда проблема. Во-первых, каждый ее шаг теперь будет под наблюдением. Даже случайная ошибка с заклинанием попадет маме на стол. Во-вторых, не так-то легко будет сбежать с урока. А в-третьих… В третьих открылась пассажирская дверь, и в машину сел Клаус. Повисшая тишина ощущалась дискомфортной и давящей, плотной, как спрессованная вата, сквозь которую нужно было как-то пробраться.       — Папа, — тихо проговорила Хоуп. — Главное условие, при котором я могу оставаться в школе, — чтобы ни один из Майклсонов, и уж тем более Кай Паркер, не ступили на землю Мистик Фоллс.       — Да, я помню, — кивнул он, обернувшись к ней. — Я не нарушу обещание. Буду жить за городом. Между Лилит и Клаусом было около пятидесяти сантиметров, не больше, но по ощущениям — целая галактика, полная звездных скоплений и вселенных. И, хотя в давящей тишине он какое-то время избегал ее взгляда, в конце концов он собрал свои яйца в кулак.       — Я знаю, что не сдержал всего, что когда-то обещал. Но одно я все еще могу выполнить, — сказал он, глядя на нее. — «Он был твоей первой любовью. Я намерен стать последней. Сколько бы времени это ни заняло», — повторил Никлаус когда-то данные обещания. Даже обычному слуху было четко слышно, как скрипел руль под пальцами Лилит, когда она сжимала его. В зеркале заднего вида были заметны широко раскрытые глаза Хоуп. Лилит уже знала этот взгляд. Это были те самые глаза, которые появляются в моменты, когда ты стоишь на пороге первого столкновения с реальностью. Первые крики, первые ссоры родителей, когда невидимая грань между детским миром и взрослой реальностью рушится. Она проглотила недовольство, понимая, что спорить сейчас бесполезно, а тем более при ребенке заводить разговор о том, что ему нужно выйти из машины. Ключ провернулся в замке зажигания, и двигатель ожил громким рыком. Машина покинула узкие улочки Нового Орлеана, оставляя позади колониальные здания с чугунными балконами и зелеными гирляндами. Болота с кипарисами и свисающим мхом сменились полями тростника и кукурузы. На горизонте мелькали фермы с красными амбарами, а жаркое солнце расплавляло дорогу, создавая миражи. Хоуп сидела на заднем сидении, прижав лоб к прохладному стеклу, и наблюдала, как пейзаж за окном меняется с каждым километром. В машине звучала песня «Dream On» от группы Aerosmith. Родители что-то обсуждали: где будут жить, чем займутся, какие планы на ближайшие дни. Их голоса звучали спокойно. Хоуп не могла понять, старались ли они ради нее или это была их попытка снова найти общий язык. Но она точно знала одно: отношения, как роман, до последней страницы не знаешь, чем все закончится.

ПОСВЯЩЕНИЕ

Знай свою ценность и никогда не соглашайся на меньшее, чем ты заслуживаешь.