Девушка в красном

По крайней мере, ситуация обрела ясность. Когда делаешь шаг с обрыва, жизнь моментально принимает очень четкое направление.

Терри Пратчетт

      Пять месяцев непрерывного труда вместили в себя вылазки за пределы города и поездки в другие страны, спасение пятнадцати учеников от неминуемой гибели, два случая предотвращенного пожара, грозившего обратить школу в пепелище и семь столкновений с тварями, среди которых ожившая прямо на территории кампуса горгулья. Но и это было далеко не все, потому что помимо прочего добавлялись еще и десятки, а то и сотни уроков у младших и старших классов: от классических вроде «Защиты от чудовищ» до скучной математики, ведь каждый должен уметь сложить два и два. Такой перечень подвигов тянул уже не просто на грамоту с золотым кантом, а на полноценную медаль с торжественной церемонией, где президент лично жмет руку, тем более что все это оказалось заслугой лишь одной учительницы, у которой не было ни аттестата о среднем образовании, ни тем более педагогического диплома.       — Мы, сверхъестественные существа, не просто отличаемся от обычных людей, мы неизмеримо их превосходим, и согласитесь, временами так и тянет это продемонстрировать, — произнесла Лилит, прохаживаясь возле своего письменного стола и изредка задерживая взгляд на учениках, устроившихся за партами. — Конечно, можно двадцать раз проверить, что вокруг никого нет, прежде чем впустить клыки в чью-то шею, но именно тогда на крыше обязательно объявится какой-нибудь зевака с глазами, как у орла. И вот тут-то начинается вся беда, потому что человек, столкнувшись с тем, что не вписывается в привычную логику, поступает всегда одинаково: он либо уничтожает, либо старается подчинить и использовать ради собственной выгоды, — проговорила она. — Перевожу на более понятный язык: вас могут прибить на месте, могут запереть в клетке рядом с медведем и превратить в цирковой номер или же решить, что вы весьма интересный экспонат для изучения.  Латунная ручка медленно опустилась, и дверь с протяжным скрипом распахнулась, впуская в класс несколько опоздавших мордашек.       — Мисс Блейк, простите за опоздание, — сказал темнокожий подросток по имени Рафаэль. — Вчера было полнолуние, и мы всю ночь гонялись за зайцами, так что после такого марафона подняться на первый урок оказалось задачкой не из легких. Лилит сдержанно улыбнулась и кивнула в сторону парт, после чего ученики поспешно заняли свои места. Вот только среди опоздавших оказался Лэндон, больше смахивающий на птичью породу, чем на собачью, как и вампир Калеб и ведьма-дочь. Ловить их на лжи и читать нотации не имело смысла, ведь опоздали они всего на десять минут, да и спасибо хоть за то, что вообще дошли до урока.       — Ну конечно, мисс «Отличительная Особа» снова вышла сухой из воды, — шепотом буркнула Лиззи, бросив взгляд на Хоуп.        — Странно наблюдать, как учительница, которая при каждом удобном случае читает нотации опоздавшим и провинившимся, в этот раз даже бровью не повела, — высказалась Алиса, обернувшись с передней парты. — Интересно, почему…       — И, правда… Интересно, почему, — с нарочитым ехидством протянула Лиззи, подергивая бровями, на что Хоуп тут же метнула в ее сторону взгляд, ясно намекающий, что длинный язычок лучше свернуть в рулетик, стянуть веревкой и засунуть обратно, иначе можно остаться без него. Такая реакция имела объяснение, потому что, когда Лилит изъявила желание работать в школе, никто не встречал ее с караваем и медовухой, не замолвил словечка и уж точно не дал шанса похлопать красивыми глазками. Скорее уж от нее пытались отделаться пинками, и потому ей пришлось надавить на Аларика, пробудив в нем жалость, тогда он согласился, но сразу же выставил два строгих запрета: никто не должен был знать, что она мать Хоуп, и никто не должен был догадаться, что в ней живет сущность трибрида. Все это было лишь предосторожностью, ведь, по мнению директора, малейшая утечка таких деликатных подробностей неминуемо притянула бы ненужное внимание и накликала бы еще больше тварей, которые и без того прут изо всех щелей. Вот только какой же это секрет, если кроме него самого знали еще трое, в числе которых была и Лиззи?       — Августинское общество впервые заявило о себе еще в середине девятнадцатого века, — громко произнесла Лилит, бросая взгляд на задние парты, которые разболтались, и класс тут же погрузился в тишину. — Это было тайное братство ученых, проводивших опыты на вампирах, но их методы куда больше походили на пытки, и если вы думаете, что подобные общества давно вымерли, то вынуждена вас разочаровать, они существуют и по сей день. Ученики, что до этого сидели с видом скучающих страдальцев и слушали вполуха, вдруг дружно вытянулись.       — Да, жажда власти и любопытство у людей даже более живучие, чем тараканы на кухне. Так что в следующий раз, когда вам взбредeт в голову блеснуть силой или магией в футбольной игре против средней школы Мистик Фоллс, помните, подобные выходки обернутся не овациями, а койкой в лаборатории. Ой, а вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец. Трое виновных опустили глаза, поджав губы в надежде, что беда проскочит мимо, а в коридоре как раз прозвучал звонок, возвещая об окончании урока.       — Ну что, сестрица, угадай, кто снова оказался прав? — сказала Лиззи, дернув молнию пенала так резко, что язычок застежки отлетел и покатился по полу. — Я же говорила, что ваша гениальная затея обмануть противников закончится катастрофой.       — Не драматизируй, — произнесла Джози, закинув тетрадь в сумку и накинув ее на плечо. — Сомневаюсь, что она вообще догадывается, кто за этим стоит.       — Лиззи, Джози, а куда это вы так торопитесь? Четыре листа формата А4 сами себя не напишут, — подметила Лилит, и обе в ответ выдохнули с такой силой, что мебель в классе едва не поднялась в воздух. — Я жду подробное объяснение, какие риски вы создали для одноклассников, преподавателей и всего персонала школы. Какие именно пункты устава нарушили, чем руководствовались и почему не остановились. Не забудьте написать, как собираетесь восстанавливать доверие: будете дежурить в коридорах, помогать младшим с заданиями, сортировать книги в библиотеке или ограничитесь чисткой туалетов. И сразу предупреждаю: никаких песен про то, что оно само, или что виноват сосед по парте, — перечислила она, и при этом взглядом проводила третьего виновника, который уж слишком бодро засобирался к двери. — Это и Вас касается, Калеб.       — А я-то тут при чем?       — Учитывая Ваш рост, прыжок на матче выглядел более чем подозрительно, потому что выше собственной головы Вы взлететь не должны были.  Рюкзак соскользнул с его плеча и упал на пол, а сам он обреченно плюхнулся на стул. Все, пиши пропало, и самое обидное заключалось в том, что это было лишь малой частью наказания.       Прошло немало времени, отшумели уроки и дополнительные занятия, и лишь тогда появилось свободное окно для проверки тетрадей. У младших по-прежнему хромала латынь, старшие корпели над сочинением о том, как справляться с агрессией, и среди прочих перлов особенно выделялся один, где автор рассудил, что если желание прикончить ближайшего человека становится нестерпимым, стоит подумать о чем-то хорошем, но если в памяти так и не нашлось ни одной светлой крупицы, то, пожалуй, лучше уж довести задуманное до конца. Лилит откинулась на спинку кресла и, слегка покачавшись на нем, протянула руку к сумке, чтобы выудить оттуда бутылку с багровой жидкостью. Взгляд скользнул в окно, за которым вид и впрямь тянул на иллюстрацию к какой-нибудь доброй сказочке, где ровные лужайки стелились зеленым ковром, а ветви цветущих вишен были увешаны розовыми соцветиями, но стоило картине стать приторно-идеальной, как в ней нашлось место и злодею.       — Мистер Рэндолл… — приподнялась с кресла она и отворила створку окна. — Что Вы забыли у моего окна? Насколько я помню, на этом участке Вы бодро орудовали секатором всего пару дней назад.       — А, ну, знаете… — пробормотал садовник, поправляя перчатки. — Я пропустил пару веточек, а они уже тянутся к стеклу и, глядишь, заслонят солнце, да и раму царапать начнут.       — Ну да, ну да, всего-то пара веточек, подумаешь. Только вот это куда больше похоже на почерк одного засранца, одержимого контролем и безопасностью, чем на обычную заботу о саде.       — Не понимаю, о чем Вы, мадам. Посмотрим, как та пташка запоет, когда его спросят напрямую, и как его нос потянется к небу, точь-в-точь как у Буратино. Она могла бы поспорить на всю свою смехотворную учительскую зарплату, что в этом замешана рука бывшего. Поэтому, когда рабочий день подошел к концу, она решила поймать его с поличным, завела свою подержанную машину и выехала за пределы города, направляясь к его дому. Уже через пару миль асфальт сменился на ухабистую накатанную землю, и скрежет подвески намекал, что рано или поздно она оставит здесь бампер.       — Где ты, дьявол во плоти? Видимо, в прошлый раз я недостаточно ясно объяснила, что в телохранителях не нуждаюсь! — прокричала она, заходя в дом и двигаясь по коридору, который тянулся, как очередь к врачу в районной поликлинике. — Выходи, коронованный король нарциссов и ходячий красный флаг размером с Техас!       — Однако, как же быстро ожил этот дом с твоим приходом, Лилит. В воздухе стоял теплый, аппетитный аромат мяса с хрустящей хлебной крошкой и душистым перцем. Энтони расплылся в широкой улыбке и обнял Лилит, чей взгляд тут же зацепился за прихоть ее дочери — золотистого лабрадора семь месяцев от роду, появившегося в доме не по доброй воле хозяина, а под напором уговоров и семейного давления. Щенок, едва завидев ее, радостно залаял и рванул навстречу, но вся эта бурная преданность рухнула в одну секунду, как только Энтони потянулся к сковородке. Маленькая предательница замерла на месте, распахнув пасть, вывалив розовый язык и весело махая хвостом, окончательно променяв Лилит на кусок отбивной.       — Знал бы, что ты собираешься заглянуть, приготовил бы двойную порцию, — сказал он, аккуратно поддевая деревянной лопаткой мясо и перекладывая его на тарелку, прикрытую сверху салфеткой. — Или тебя уже перестало тянуть к человеческой еде? Пальцы потянулись к краю тарелки, и это говорило само за себя. К слову, беременность протекала спокойно: ни токсикоза, ни слоноподобных отеков, ни амнезии, ни тех эмоциональных качелей, когда слезы льются из-за слишком трогательной игрушки в детском отделе или развязывается война с мужем, притащившим мороженое не того сорта. Было лишь пристрастие к человеческой пище, и то в умеренных пределах, а не жор из голодного края. Но все-таки оставался еще один нюанс…       — Как день прошел? Надеюсь, Аларик не сваливает на тебя горы обязанностей.       — Да все нормально, — ответила Лилит с легкой фальшью в голосе, ведь пахала она как лошадь, а нехватка кадров в школе ощущалась повсюду, но жаловаться не смела, потому что полюбила эту работу до безумия. — Правда, если и есть о чем мечтать, так это убрать перемены. Стоит лишь отвернуться, и твой младшеклассник уже катится, как тот самый колобок, прямо в пасть волка. Половина сочной отбивной исчезла во рту, а вторая взмыла вверх и сразу же угодила в клыкастую пасть.       — Клаус строго-настрого велел больше не подкармливать Катерину, ведь ее миска и без того ломится, — оповестил Энтони, убавив огонь под сковородой. — Сказал, что эта прожорливая душа скоро начнет походить на свинью, останется лишь хвост закрутить.       — Ах ты ж, тиран добрался и до тебя, — произнесла она, склонившись к щенку и почесав его за ушами, на что тот откликнулся жалобным воем, мол, да, милочка, жить под одной крышей с таким хозяином — то еще удовольствие, ведь лишили всех радостей жизни. Лакомствами не делятся, даже хрустящие крошки со стола спылесосить не дают, лакшери ботинки больше не позволено превращать в жевательную игрушку, а любимые раскопки в саду оказались под строжайшим запретом. — Ничего, родная, скоро ты сама поймешь, что настоящая свинья в этой семье совсем не ты. Похлопав щенка по макушке, она потянулась к холодильнику, намереваясь достать оттуда кувшин домашнего лимонада, но рука замерла, когда взгляд упал на поверхность, сплошь увешанную пестрыми полароидными распечатанными снимками, прихваченными магнитами. Стоило признать, что львиная доля снимков запечатлевала дочь, однако взгляд неизменно спотыкался о куда более лишние кадры, где Лилит и Клаус красовались бок о бок. Хотелось бы сказать, что за эти месяцы они сдвинулись с мертвой точки, но нет. Они упорно топтались на месте, как два барана. Хотя все-таки стоит сказать, что Лилит допускала мысль о возвращении, ведь у них были общие дети, но всякий раз ее останавливало понимание, что два бессмертных существа обречены на дорогу без конца, где сама идея возродить отношения выглядела не надеждой, а приговором. Достаточно вспомнить клятву «Вместе и Навсегда», что сделала Майклсонов пленниками собственной семьи и превратила любовь в тяжелую обязанность. Клаус, разумеется, не мог оспорить подобную логику, но и складывать оружие без боя не собирался. Правда, его методы оставляли желать лучшего, ведь он снова прибегал к тому самому приему, который однажды уже сработал — нарушал ее личные границы в надежде разжечь искру страсти. Взять хотя бы фотографию со свадьбы Майи, где Клаус и Лилит танцевали, и он решил, что это самый подходящий момент для поцелуя, за что мгновенно получил в бубен. Но с того дня он больше не переступал черту, не позволял себе лишних касаний или прочих вольностей, разве что оставалась одна нейтральная зона — ее живот, где рос их общий ребенок и где никакой шлагбаум поставить было невозможно.   Еще один прием заключался в назойливом навязывании собственного общества, напоминавшем пиявок, что липнут к коже, когда выбираешься из озера. Стоило лишь взглянуть на фотографию из деловой поездки во Францию, где Лилит собиралась всего лишь забрать нескольких учеников в Америку, а Клаус увязался за ней и упорно превращал рабочую миссию в подобие романтической прогулки. Та же история повторилась в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и Сан-Франциско.   Все остальные приемы сводились к тому, что изнуряли настолько, что нельзя было ни вздохнуть, ни пернуть. То контроль за каждым шагом, то чрезмерная забота, то вечное желание завести душещипательные разговоры в стиле «давай снова поговорим о нас». Естественно, все это не приносило плодов, потому что давление стирало остатки искренности и лишь подчеркивало отчаяние, превращая происходящее в жалкую попытку любой ценой вернуть то, что когда-то им принадлежало.  Но все же не все было так плохо. К примеру, несмотря на разногласия, они умудрялись сохранять удивительное равновесие хотя бы в одном — в родительских вопросах. Их взгляды на воспитание во многом совпадали. Если один из родителей говорил дочери «нет», второй неизменно поддерживал ту же позицию. В этом плане у них все складывалось идеально, прямо чики-пуки, тютелька в тютельку, душа в душу, полный отпад и, одним словом, красота.       — Дорогая, — поприветствовал Клаус. — Как поживают мои девочки? Ничего не заметили, а? Или это Лилит придиралась к мелочам, уловив в его обращении только «дорогая» и «мои», словно она не бывшая невеста, а законная супруга. Кусок сочной отбивной, уже благополучно оказавшийся в желудке, внезапно принялся бурлить, напоминая вулкан, чья лава грозилась захлестнуть ближайшие окрестности.       — Надо же, а я уже было обрадовалась, что не увижу тебя, решила, что ты либо укатил в свое королевство, либо случайно повесился, облагораживая свои виноградники. Русые брови выгнулись в дуге, а зелено-голубой взгляд скользнул к Энтони, выискивая объяснение, что он на этот раз сделал не так, раз Лилит снова покрылась змеиной чешуей.       — Мясо остыло до той самой кондиции, когда оно вкуснее, чем прямо с огня, — встрял Энтони, снимая с себя фартук, плотно обвязанный вокруг талии. — Самое время его попробовать и закусить редиской с нашей грядки. Я, между прочим, сам ее вырастил, так что не отнекивайся. Кончик языка толкнулся о передние зубы, готовый выдать язвительное «да не всралось мне это мясо», но отбивная уже оказалась во рту, и оставалось только выбрать: жевать или эффектно подавиться. В такие моменты Клаус особенно ценил старика Энтони, видя в нем золотого мужика, который выполнял необходимую роль огнетушителя, вот только Лилит вовсе не разделяла его мнения. Какой к черту огнетушитель, если он больше походил на вокзальную цыганку, которой опасно взглянуть в глаза, иначе кошелек опустеет вместе с кольцом на пальце? Все это представляло собой мелкую, тщательно продуманную мошенническую схему, в которой Энтони отвлекал, а Клаус пользовался моментом. Как раз сейчас она проворачивалась снова, потому что ладони наглеца уже начали исследовать каждый сантиметр живота, а возразить было попросту невозможно, ведь отбивнушку еще предстояло дожевать.       — О, привет, малышка, — расцвел в улыбке Никлаус, ощутив толчок своей дочери под ладонями. — Папа по тебе скучал. Все это можно было принять за злой умысел, некую мелкую пакость, но алое свечение ее живота доказывало, что произошедшее оказалось лишь случайностью. Вот он, коварный нюанс беременности, когда внутри рос не просто ребенок, но и, по сути, паразит, вытягивающий из матери все соки. Кусок мяса пришлось буквально протолкнуть в глотку, и уже следом сорвался такой пронзительный вскрик, что кожу обоих мужчин пронзили триллионы крошечных иголок. Лилит вцепилась пальцами в плечи Клауса, вытягивая из него магию, как делала прежде ради облегчения, но в этот раз пришло лишь легкое подобие передышки, и то с гулькин нос. Благо у дочери включилась то ли совесть, то ли элементарная логика, что превращать маму в мумию — затея плохая, и она наконец угомонилась.       — Мне показалось, или раньше эта кроха не тянула из тебя силу так долго? — с заметной тревогой спросил Энтони, пристально всматриваясь в Лилит.       — Какая же это кроха? — испустила она протяжный вздох. — В ней уже больше килограмма. На самом деле Лилит на этот раз знатно навалила кирпичей, как и сам Никлаус, который вдобавок, похоже дошел до предынсультного состояния. Подушечки ее пальцев все еще вонзались в ткань его футболки, а его ладони не спешили покинуть ее живот, продолжая медленно скользить по нему. Их взгляды сцепились, и к его изумлению в эту редкую минуту близости не последовало ни закатывания глаз, ни недовольного цоканья, ни привычной тирады о его подлости, так что казалось, лед наконец тронулся и проявленная забота принята. Однако радоваться было рано.       — Садовник — это ведь твоих рук дело? — начала она, скрестив руки на груди, и в ответ получила лишь ангельское личико, как у ребенка, что прекрасно понимает, о чем идет речь, но упорно строит из себя невинного агнца. — Держал его где-нибудь среди своих виноградников, пока остатки вербены не вышли из крови, потом внушил бедняге следить за мной и докладывать о каждом шаге. Слишком узнаваемый почерк, Никлаус.       — Понятия не имею, к чему ты клонишь, но ты же знаешь, если какой-нибудь недотепа осмелится досаждать тебе, утомлять своим присутствием или просто окажется неприятен одним лишь лицом, назови его имя и фамилию, и я позабочусь, чтобы уже завтра его не оказалось на рабочем месте. Невооруженным глазом было видно, что разыгрывалась дешевая комедия, однако в голову начали пробираться мелкие муравьишки, тащившие на своих спинах песчинки и сухие травинки, закладывая их в конструкцию, которая пустила по нейронам сомнения. А вдруг она зря тявколку открыла? Может, садовник и правда всего лишь копался в кустах, ведь прямых улик у нее не было.        — Ох, вы только посмотрите, который час… — пробормотала она и проскользнула к дивану, ухватив оттуда сумку и закинув ее на плечо. — Через полтора часа у меня начинается вечернее дежурство, а я даже в душ еще не успела сходить.       — Какая еще вечерняя смена, любовь моя? — вспыхнул недовольством он. — Ты отработала шесть часов и носишь под сердцем ребенка, а теперь собираешься бегать по коридорам, вылавливать похотливых подростков и укладывать чужих детей спать? Даже элементарные нормы трудового кодекса…       — Ох… Однако снова становится трудно дышать… От твоей гиперопеки, — оборвала его она. — Это всего лишь два часа, после меня заменит сам Аларик. И, кстати, раз уж речь снова зашла о твоей заботе, вспомнилось мне одно упущение. Ты ведь собирался подарить ящик вина из собственного урожая на свадьбу Майи, но так и не привез его. Самое время исправить промах и отправить тот самый ящик прямо ей в Лос-Анджелес. У них с Адамом как раз через неделю годовщина отношений. Ноги вынесли ее в длинный коридор, где тусклый свет лампы растягивал тени по стенам, а за спиной семенил с важным видом щенок, каждые пару шагов оборачивая морду на тех двоих, что остались позади. Черные, блестящие глаза, похожие на бусинки, недвусмысленно выражали мысль: «Да, скатертью дорожка! Теперь-то у меня начнется райская жизнь, и, даже если ради нее придется разожраться до свинячьих размеров, это вовсе не страшно». Вот только прямо перед его влажным носом с глухим щелчком захлопнулась дверь, перечеркнув все мечты и вынудив опустить грустно-пушистый зад на холодный пол.       — Эни, и что же нам теперь делать?       — Предлагаю признаться и сдаться с поличным, что все ящики из погреба этого дома мы опустошили.        — А может, ты, друг мой, все же придумаешь вариант, который не обернется очередным разочарованием? — хмуро глянул на него Клаус, а затем медленно отвел взгляд к окну, за стеклом которого уже было видно, как машина тронулась с места. — Разве это похоже на безопасную поездку для беременной женщины? Я ведь предлагал купить ей джип, как и предлагал дом в Мистик Фоллс, но вместо этого она снимает жалкую комнатушку у какой-то старухи.       — Вы расстались, поэтому было бы странно, если бы она продолжала сидеть у тебя на шее. Да он бы все конечности вверх поднял за то, чтобы она сидела у него на шее, ведь там уже обосновалась добрая половина его родни, и такой расклад вовсе не напрягал, а напротив дарил сладкое чувство собственной нужности.       — Хватит гонять воздух, — заявил Энтони, выходя во двор. — Пора заняться делом и прикрыть лавочку нашим опоссумам. Дело было действительно срочное, потому что прожорливые твари умудрились сожрать половину урожая винограда, кроты перекопали двадцать соток земли, а жуки-паразиты сгрызли листья подчистую. Клаус задержал взгляд на том, как Энтони, натянув резиновые перчатки, разводил в ведре пестициды, после чего взгляд его скользнул к массивному шкафу из закаленного металла с чеканными створками, внутри которого был дробовик. Присвоив себе оружие, куда убедительнее всей этой химической чепухи, он принялся за дело, оставив на кухонном гарнитуре телефон, на который вскоре поступило сообщение, известившее, что спокойная жизнь закончилась.

***

      Весна в Новом Орлеане вела себя как школьница в чeрной футболке с надписью «I’m fine», — вроде бы, март по календарю должен был сулить зелень и цветочки, а на деле выдалось сплошное месиво из луж, хмари и крутящегося по улицам мусора. Весна никак не вызывала бабочек в животе, скорее напоминала сезон, который особенно радует суицидников. Именно последнее попадало в самую точку для Клауса Майклсона, чьи мысли кружились вокруг подвала, где ржавый крюк и веревка на шее выглядели все более привлекательным вариантом. Удивительно, но город, за который он когда-то рвал зубами и когтями, чтобы назвать своим, теперь не приносил ни покоя, ни ощущения силы, только затяжную усталость и мигрень. Семья, которую он веками стремился держать рядом, чтобы не остаться в одиночестве, теперь становилась той самой причиной, по которой всерьез хотелось собрать вещи и бежать до Мексики. Как-никак, столько лет он плюс-минус был один, а за последние месяцы и вовсе превратился в классического интроверта, для которого весь круг общения сводился к Энтони, маячащему где-то на фоне, к Катерине, которая то ткнет носом в голень, то утащит носок, и к Лилит с дочерью, иногда заезжающим в гости. Основную компанию теперь составляли росточки, цветочки, кустики, виноградики и парочка местных птичек. Поистине прекрасная компания. Никто не спорил, не тыкал в грудь старыми обидами и не зачитывал вслух многотомник его грехов за последние тысячу лет.       — Я явился в этот город, потому что меня уверяли, что надвигается нечто сродни концу света, рисовали картины грядущего апокалипсиса и твердили, что без меня все обратится в прах, — изрек Клаус, подушечками пальцев выбивая по дереву размеренный такт. — Но на деле я нахожу всего лишь старого приятеля Люсьена, решившего слегка развлечься в Новом Орлеане.       — Слегка? — повторил возмутительные слова Элайджа. — Улицы находят усеянными изуродованными телами, и если подобное безрассудство продолжится…       — Да, да… Весьма драматический конец сверхъестественного сосуществования, где всем вам придется собрать свои монатки, — перебил он, отмахнувшись. — В городе завелся один жалкий таракан, которого раздавить носком ботинка проще простого. Уверен, дорогой братец, с подобным пустяком ты управишься сам.       — Видимо, ты позабыл, что Люсьен ясно дал понять, что меж нашими родословными зреет давний конфликт, готовый в любой миг перерасти в войну, — напомнил Элайджа, а в ответ получил лишь короткий вздох, который можно было истолковать как снисходительное заверение в отсутствии повода для паники. — И если вспомнить о том, что каждая родословная неразрывно связана со своим создателем, то для наших врагов весьма соблазнительно устранить кого-либо из нас, чтобы тем самым расправиться с целым родом. К этому всему ты слышал пророчество, предвещающее наше падение, но, несмотря на это, все же предпочитаешь бросить семью. Все это было сказано тоном сварливой мамаши, которая пиздецки недовольна своим ребенком.       — Весьма громкое заявление, когда речь идет о войне между нашими родословными, так что правильнее будет сказать, что бросаю я тебя. Тонкая линия губ разомкнулась, зрачки карих глаз расползлись по радужке, и подобная реакция пробила плотину.       — Удивлен? Странно… Разве не ты отвернулся от меня, бросил собственного брата? — спросил Никлаус, поднимаясь с дивана и шаг за шагом стирая между ними дистанцию. — Ради чего все это напускное благородство, жалкое позерство и тщательно взлелеянная обида? Ах да, разумеется… Ради девицы, что все эти годы грела постель другого.       — Твоя гордыня, выходит, никак не может примириться с тем, что лишь один брат, в отличие от прочих, за все эти годы так и не простил тебя? — отозвался Элайджа, приподняв подбородок. — Быть может, все дело в том, что убийство Хейли ты вознес на пьедестал геройства и не упускал случая потешаться над этим вместо того, чтобы проявить хоть малейшее раскаяние?       — Ты, Элайджа, должен был уже давно понять, что злишься вовсе не на меня, а на нее, — заявил он, размахивая указательным пальцем в воздухе, желая продавить им череп брату. — Ведь именно превращение в гибрида избавило ее от оков полнолуния и открыло путь к брачному союзу с Джексоном, что дало возможность разделить свой дар со всей стаей. Именно это и рвет тебя изнутри, что она выбрала их, а не тебя, несмотря на все твои попытки разыгрывать перед ней рыцаря в доспехах.       — Нет, твое деяние остается для меня предательством, Никлаус.       — У меня не было…       — У меня не было выбора! — встрял Паркер, пародируя Клауса, и даже не забыл добавить британский акцент. — Если бы я мог подбросить монетку в фонтан и загадать себе пару лишних часов, я бы с удовольствием это сделал, но увы, пришлось втереться в доверие тетке, потому что вы, кретины, бездарные стратеги и слепые болваны, своим планом тащили нас прямиком в лапы смерти!       — Ты можешь прикрываться поспешностью решений или отсутствием времени, но я остаюсь убежден, что ты мог поступить иначе и бла-бла-бла-бла, — подключился Кол, изображая Элайджу. — Серьезно, вам не надоело? Двенадцать лет одно и то же, и я ведь был уверен, что титул самого занудного нытика в нашей семье навеки закреплен за Финном, но вы умудрились переплюнуть даже его. Клаус и Элайджа метнули взгляд на двух шутов, и впервые за долгие годы их мысли совпали: обе головы прекрасно смотрелись бы на люстре вместо ламп.       — Две недели потрачены впустую, и никакой катастрофы я здесь не вижу, ровно как и не верю в пророчество какой-то цыганки, — сообщил Клаус. — Счастливо оставаться. Стянув с крючка куртку из плотной темно-коричневой кожи, он торопливо набросил ее на плечи и уже собирался покинуть дом, но, когда двери распахнулись настежь, стало ясно, что дорога к его любимым грядкам откладывается.       — Сегодня погибло шесть моих волков, — проговорила Хейли, сверля взглядом Клауса, которому было явно по барабану. — И все это дело рук твоего старого приятеля.       — К этому еще добавьте, что ко мне заявилась какая-то женщина и разнесла в щепки меня и моих ребят, — известил Марсель, подкинув еще один камень в мешок проблем. — Она хотела завербовать меня в какое-то древнее сообщество.       — Дай угадаю: рост пять футов семь, телосложение как у богини, в бою свирепа, как гадюка, — перечислил Элайджа и в подтверждении своих слов получил кивок. — Это Ая, моя протеже. В средние века мы основали братство, именуемое Неясыти, стремясь объединить выдающиеся умы ради лучшего будущего, но все рухнуло, когда отец нашел нас.       — Еще одна твоя бывшая? — поинтересовалась Хейли, и отсутствие какой-либо реакции с его стороны оказалось красноречивее любого ответа.        — Я долгие годы полагал, что она мертва, но оказалось, что Тристан спас ее и прибрал к рукам наше сообщество, превратив его в сборище эго-маниакальных социопатов, — продолжил он. — Следовало полагать, что раз явился Люсьен, то рано или поздно объявился бы и Тристан со своей сестрой. Проблема, которая сперва казалась малюсенькой херней, внезапно разрослась до ебических размеров, и обладателю русых кудряшек хотелось встряхнуть волосами и вылететь из дома так, чтобы пятки сверкали, лишь бы не видеть эту стерву.       — Что за дело такое, что нельзя обсудить по телефону и оставить до утра? — вдруг прозвучал голос Фреи. Судя по тому, как она, переступая порог, чуть не шмякнулась на пол, глаза никак не могли навести фокус, а красная помада расплылась на губах подобием улыбки Джокера, было понятно, что, как и большинство свободных женщин, она проводила свой пятничный вечер в клубе.       — Лицо у тебя, конечно, круто разукрашено. Хочешь, я буду называть тебя «фонариком»? — любезно предложил Кай, тут же возникнув рядом. — Своим таблом ты ночью сможешь освещать город. Глаза закатились так высоко, что смогли разглядеть собственный череп.       — Странное дело, — протянул Малакай с задумчивым видом. — Как так вышло, что ты пришла одна? Это же из серии редких природных феноменов, ну там вроде снежного человека. Обычно после бара ты тащишь какого-нибудь типа, который утром роется в холодильнике и съедает мой йогурт, а его, между прочим, я сам готовил с гранолой и ягодами, это тебе не абы какой из магазина, а настоящий авторский шедевр. И, кстати, раз уж заговорили про все эти загулы и их последствия… — проговорил он. — Помните тот ковер, который Клаус так обожал и выставлял как музейный экспонат, потому что по легенде он когда-то принадлежал семейству Романовых, а потом его пришлось выкинуть? Так вот, спешу вас огорчить, ковер был убит не кровью врагов, его убила Фрея! Угу, да-да. Девчонка совсем не умеет пить. Вот же собака сутулая, крыса подзаборная и скотиняка немытая в придачу! Вывалил тайну с таким видом, словно без этого Вселенная разлетелась бы к чертям.       — Хватит глазеть. Да, я убила тот ковер, — призналась она. — А ты, индюк, уймись уже и смирись с тем, что тебе никогда не светит оказаться на месте моих кавалеров.       — С этого места поподробнее, — потребовал Никлаус, оказавшись вплотную к Каю. — Какие у тебя намерения в отношении моей сестры?       — Так он влюблен в меня с первого взгляда.       — Чушь собачья! — тут же бросил Кай, прогнувшись в пояснице так, что еще миг и можно было подавать его в виде кренделя к пиву. — Какое еще «с первого взгляда», у меня зрение минус два!       — Напомню, что я созвал вас не ради этого балагана, а ради куда более серьезного дела, — заявил Элайджа. — Есть некая ведьма, обладающая редчайшим даром узревать грядущее и облекать свои видения в пророчества…       — Он, как всегда, преувеличивает, — перебил Никлаус. — На деле же речь идет об очередной шарлатанке, которая заставила выпить свою кровь и напророчила нам всем скорую гибель. Подразумевалось, что все сейчас дружно хохотнут, но на деле у всех лица были кирпичом.       — Да ну, — фыркнул он, когда сестрица, как ошпаренная курица, рванула к столу и начала расставлять магические безделушки. — Каким образом может сбыться пророчество, если единственное оружие, способное нас прикончить, давно в щепки разлетелось?       — Ты так в этом уверен? — спросила Фрея. — Пророчество о вашей гибели может сводиться не только к белому дубу, но и к иным средствам, и это нужно выяснить, — добавила она, водрузив перед собой тяжелую бронзовую чашу с тонкой гравировкой. — Вы выпили кровь ведьмы, произнесшей пророчество, и она все еще в вас. Через нее я смогу проверить, заслуживают ли ее слова доверия. Два тонких пореза на запястьях выпустили багровую жидкость в чашу, но дальше дело как-то не шло: то ли заглянуть в пророчество требовало конских сил, то ли парочка лишних коктейлей напрочь снесла концентрацию.       — Чтобы магия сработала, — начал Кай, наблюдая за бесплодными потугами Фреи. — Она должна идти либо от любви, либо от радости, либо от праведного гнева…       — Положи арматуру.       — Это волшебная палочка! — возмутился он, крепко сжимая в руках ржавый кусок железяки, вытащенный явно с ближайшей стройки. — Доверьтесь мне. Стоит огреть этой палочкой по башке, и из ведьмы магия польется со всех щелей. Магия действительно хлынула, хотя железяка так и не встретилась с башкой и вины за собой не несла. Из ушей, глаз и носа потекла густая кровь, а все тело затрясло так, будто ноги угодили на оголенный провод. Старшие братья кинулись к сестре, стремясь вырвать ее из слишком тяжелого ритуала, но вместо этого сами рухнули в пророчество, внезапно раскрывшееся перед ними.       — Один пал, пятеро остались, Но и года не пройдет, троих не станет. Перед глазами мелькали картинки, сменявшие друг друга так быстро, что различить их толком было невозможно. Где-то промелькнул накрытый скатертью стол с опрокинутой сервировкой, следом вспыхнули три силуэта, крепко держащиеся за руки.       — Клятвы свои в прах растоптали, Монстра во тьме сами призвали. Видение оборвалось на возникшей в полумраке фигуре, очертания которой никак не прояснялись.       — Что это? — первым заговорил Элайджа, когда несколько пролитых капель крови на столешнице дрогнули и сложились в три имени на языке викингов.       — Это именно те, о ком идет речь. Те, кому суждено умереть, — произнесла Фрея, глядя на имена Ребекки, Клауса и Элайджи. — Один падет от рук друга, другой — от врага, а последний — от рук семьи.       — Бррр, жутковато… Хотя я бы сказал: даже разочаровывающе жутко. Три имени? Я-то рассчитывал на что-то помасштабнее, в духе «мы все умрем», — проговорил Кай, разочарованно скривившись, ведь, по его мнению, уж если ужинать с судьбой, то она обязана подавать карму на десерт, а значит, в списке должна была оказаться и та самая врушка, что выставила его влюбленным дураком. — Собственно, что я хотел сказать? А, точно. Пока вы тут коллективно тряслись, мне жизненно необходимо было спрятать свою волшебную палочку. Так что я ненадолго отошел и, знаете, иду себе, поднимаюсь по лестнице и вдруг ловлю странное ощущение. Ну знаете, когда взгляд зацепился за деталь, которой точно не должно быть в интерьере. И вот теперь вопрос на миллион: как давно у нас в холле, прямо возле входной двери, валяется труп? Раздувшиеся носовые пазухи втянули воздух, но не уловили ни малейшего металлического оттенка крови и уж тем более зловония разложения, что ясно намекало на очередной бредовый стендап одного идиота. Но все же ноги понесли в холл, где с каждым шагом все явственнее проступал густой аромат лаванды, раскиданной щедрыми охапками и умело скрывающей истинный запах. Возле двери на подушке из свежей зелени действительно лежала молодая девушка с перерезанными запястьями, запекшаяся кровь на которых ясно свидетельствовала, что смерть настигла ее несколько часов назад. Никлаус заметно помрачнел, когда взгляд зацепился за белый конверт с четкими краями, покоившийся на груди покойницы. Схватив его и развернув, он пробежал глазами по строкам: «Роза красная, лаванда синевой, найди меня, пока я не пришла за тобой». Подписи не оказалось, да и в ней не было нужды, имя отправителя послания было очевидно.

***

      Когда-то подобные игры в кошки-мышки казались забавными и даже романтичными, но теперь выглядели глупой детской выходкой, сродни моменту, когда ты спешишь на важную встречу, а мелкий внезапно устраивает прятки и заставляет тебя сквозь матюки искать его по шкафам. В самом сердце города шумела ярмарка, где торговые лавки стояли плечом к плечу, предлагая антикварные вещи, изделия ручной работы и аппетитную еду. Проходя вдоль них, Никлаус находил подсказки в самых разных вещах, сперва в картине в золоченой раме с видом на Парижский мост, а после — в потертом футляре из красного дерева от скрипки. Въевшийся в обонятельные рецепторы запах лаванды вновь ударил в нос, когда он проходил мимо магазина парфюмерии, и это заставило его вернуться и войти внутрь.       — Я знала, что ты найдешь меня, — с придыханием произнесла девушка, делая шаг навстречу. — Здравствуй, любовь моя. Воспоминания густым туманом заслонили глаза, накрыв их тяжелым пологом. Это было то самое время, когда Эстер заперла в Клаусе сущность оборотня и тем самым подписала себе смертный приговор. Однако все это привело к тому, что семье пришлось бежать от ярости отца. Так шли годы, полные страха и бесконечных пряток, в которых жизнь была далеко не сахар. К счастью, или скорее к несчастью, дорога вывела их в южную Францию, где они встретили Люсьена, который служил при дворе. Бедолагу по всем правилам ждала участь мертвеца, ведь увидел он то, чего увидеть не должен был, однако ловко подкинул мысль о том, что сумеет провести их во дворец и обеспечить укрытие. Именно там Никлаус впервые увидел дочь графа де Мартеля Аврору и ее брата Тристана. Люсьен, правда, шептал, что от этой семьи стоит держаться подальше, но подобные запреты всегда звучали скорее как приглашение, особенно, когда речь заходила о девушке, чья красота могла вскружить голову любому. Ее кожа напоминала фарфор, глаза сверкали изумрудной глубиной, а длинные огненные волосы вились до самой поясницы, создавая облик лесной феи. Только с тех пор прошло больше десяти столетий, и та, что стояла сейчас перед ним, уже несла в себе черты иного времени с прямыми и заметно укороченными волосами, в которых исчезла вся прежняя сказочность.       — Тысяча лет, — протянула она, вырывая его из раздумий. — Неужели это было так давно? Смотрю на тебя, и как будто это было вчера…               — Аврора… — шепотом слетело с его губ. — Зачем ты здесь?          — Я здесь по той же причине, что Люсьен и Тристан, — невозмутимо ответила она. — Чтобы защитить моего сира. Правда, если бы ты обратил меня, как я и просила, то я бы пыталась защитить тебя. Уж больно много недостающих деталей, но одно оставалось правдой: именно Клаус оказался режиссером и сценаристом истории, которая вполне могла обернуться иначе. Все-таки мог бы выбрать девочку попроще, а не дочь графа, которая обязана была хранить чистоту до брака, ведь именно она считалась разменной монетой в политических играх. Но да ладно… Говорят же «сердцу не прикажешь», но также говорят «не теряй голову». Было плохой идеей одновременно крутить роман с Авророй и строить дружбу с Люсьеном, который был к ней неравнодушен, ведь то и другое одинаково тянуло на весьма печальный финал. Как и следовало ожидать — любая тайна рано или поздно всплывает наружу, что, собственно, и произошло. Конечно же, Люсьен застукал их, и момент для этого оказался хуже некуда, потому что именно в тот час по коридору проходил Тристан. Надо сказать, тот был жестокий по натуре, как и его отец, и каждый понимал, чем могла обернуться подобная сцена, где глубокой ночью сестру застигли наедине с мужчиной, и если Клаусу удалось вовремя скрыться, то второму удача не улыбнулась.  На бедняге не осталось живого места, а лицо превратилось в обезображенное месиво, но именно тогда все обернулось цепочкой случайностей. Майклсоны впервые узнали, что их кровь способна исцелять, однако Люсьен воспринял это как знак того, что тоже стал чудовищем, и, ослепленный жаждой мести, бросился на Тристана. Правда, никаких сил у него не оказалось, поэтому все закончилось смертью, которая открыла еще одну истину: человек, умерший с кровью вампира в организме, сам обращался в вампира. Вот так, сам того не ведая, Клаус обратил Люсьена, и со временем об этом узнала Аврора, возжелавшая того же для себя.  Можно было понять ее порыв остаться рядом с любимым навеки, но сам он, любя ее не меньше, не желал обрекать ее на участь монстра.       — Ребекка давно пустилась в кругосветное турне в поисках лучшей жизни, так что тебе незачем беспокоиться о ней, — уверил Клаус. — И, поверь, моя сестра не настолько глупа, чтобы дважды совершать одну и ту же ошибку.       — А первой ошибкой было?        — Довериться тебе. Одним нажатием вся игривость с ее лица смылась в унитаз. Да, она перерезала себе запястья, обвела подружку вокруг пальца слезами и сказками о том, что брат никогда не позволит ей быть с Никлаусом, а потому жить в мучениях не имело смысла. Ребекка, естественно, перепугалась и, спеша остановить кровотечение, дала своей крови, умоляя впредь прекратить глупости, а та, добившись своего, с улыбкой шагнула из окна. Разве ее поступок не выглядел как величайшая жертва? Разве это не показало, насколько сильно она хотела быть рядом с ним? Разве это не доказывало, какой безмерной была ее любовь?       — Почему ты так холоден со мной? — едва слышно вымолвила Аврора, не скрывая слез, скопившихся в ее глазах, и дрожи, что проступила в голосе. — Я знаю, нам не впервой причинять друг другу боль. Когда-то нам это даже нравилось, помнишь? — произнесла она, и словно по щелчку пальцев грусть исчезла с лица, уступив место похотливому огоньку. Но, увидев, что он даже бровью не повел, как вуаля, и слезы снова наполнили глаза. — Хочешь узнать, почему я здесь? Потому что тысячу лет я не могла вычеркнуть из памяти твои прикосновения, твой запах, твои глаза и вкус твоих губ. Я здесь ради тебя. Ради этого…         За все время ее пламенной речи она подошла к нему так близко, что он ощутил каждый изгиб ее тела. Изумрудный взор был устремлен на столь желанные губы, и расстояние в один дюйм почти позволялo ей почувствовать их вкус, но, заметив, как уголки его рта изогнулись в усмешке, она сама отпрянула.       — Дорогая, за все эти столетия я ни разу не вспоминал о тебе, но прекрасно помню твои ментальные проблемы, которые, похоже, напрочь вышибли тебе память, — произнес он, склонившись над ней грозовым облаком, отчего ее колени предательски подогнулись. — Но ничего, я напомню тебе, как ты назвала меня жалким чудовищем, не достойным ничьей любви, а уж тем более твоей. Видел он, как напротив глаза наполнились болью, вот только сказанное им было лишь слабым отблеском того удара, что она нанесла когда-то. Аврора для него была тем самым лучиком надежды, что даже с его темной натурой и признанием в убийстве собственной матери она не сбежала, а осталась рядом, приняла его и полюбила.       — Как ты смеешь упрекать меня в этом, когда меня вынудили на такой шаг? — с нотками истерики вспыхнула Аврора, но стоило его бровям сойтись к переносице в явном замешательстве, как ее голос тут же смягчился. — Так ты не знаешь? Не знаешь, что сотворил твой брат? Не знаешь, как в тот день, когда ваш отец настиг вас, я тоже была готова бежать вместе с вами, но путь мне преградили? Он произнес слова, что ранили меня больнее любого клинка: «Ты не нашей крови, ты станешь лишь обузой». В отчаянии я попыталась доказать, что мы с тобой близки, что нас связывает куда больше, чем он способен вообразить, что я храню знание о тайне, о которой не ведает даже он. Если бы я могла повернуть время вспять, я бы ни за что не позволила себе и заикнуться о том, что тогда привлекло его внимание, — прошептала она, пока слезы стекали по щекам, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. — Думаю, именно тогда он впервые применил внушение, потому что слова, которые я клялась хранить в тайне, сорвались с моих уст неудержимым потоком. Но на этом он не остановился… Он вложил в мои губы ложь о том, что я никогда не любила тебя, а потом обратил Тристана и заставил нас троих притворяться вами. Целое столетие мы скитались, спасаясь от гнева вашего отца, пока внушение не рассеялось. В давней истории вдруг сместились акценты, и это поколебало до основания, выбив почву из-под ног. Клаус ощущал, будто стоял на железной дороге, а каждое слово, сорвавшееся с уст Авроры, превращалось в мчащийся поезд, раз за разом рассекавший его тело.       — Элайджа мстил тебе за то, что ты отнял жизнь у матери, — произнесла Аврора, вновь приблизившись к нему. — А я всегда любила тебя, — прошептала она, приподнявшись на носочки и сокращая расстояние до его губ. — И люблю до сих пор, Ник.

***

      Поленья в камине трещали и осыпались углями, а огонь, облизывая древесину, подбрасывал вверх искры, что растворялись в черном зеве трубы. Шаги в холле, переходящем в коридор, приближались, и каждый их удар отдавался в стенах тяжелым стуком судейского молотка, утверждающего приговор.       — Судя по твоему двухдневному отсутствию, осмелюсь заключить, что занят ты был вовсе не поисками оружия, способного положить конец нашему бессмертию, а восполнением утраченных веков в объятиях своей бывшей, — с горечью произнес Элайджа, ставя пустой бокал на гладкую поверхность стола и неторопливо поднимаясь с кресла. — Однако как же удобно растормошить старые обиды именно тогда, когда мы должны быть едины против наших врагов.       — Обидой ты называешь то, что сотворил со мной и Авророй?!       — Мне пришлось поступить так, ибо я защищал семью! Ты хотел увлечь за собой девицу с неустойчивым нравом, к тому же обремененную братом-психопатом, который непременно последовал бы за нами! Как же я должен был поступить, Никлаус, когда за нами гнался отец? — спросил он. — Но, несмотря на все твои предательства, я неизменно оставался рядом с тобой.       — И почему же все эти годы ты оставался рядом? Из-за чувства вины… — вымолвил Клаус и заметил в лице брата тень потрясения. — Ты возложил те слова на ту, которую я любил всем сердцем! Они выжгли во мне все светлое, оставив лишь ярость и обиду! Разумеется, Элайджа отдавал себе отчет, что слова, произнесенные им тогда, рождались из гнева и жгучего чувства предательства, вызванного поступком брата. Так же понимал он и то, что между Клаусом и Авророй была любовь, а не мимолетная страсть, но их связь длилась чуть больше года, и потому он и представить не мог, что сказанное тогда оставит столь глубокий след и изменит личность его брата.       — Нет, Никлаус, — вскинул руку он, предвидев, что тот намеревался пустить в ход кулаки. — Все эти годы я оберегал тебя, защищал, усмирял и сглаживал последствия твоих опрометчивых деяний. С тех пор прошло немало времени. Ты испытал новую любовь, и потому разумнее всего оставить произошедшее в прошлом.       — Ах, ты говоришь о тех отношениях, где я допустил немало ошибок? Но разве не твое предательство породило во мне вечный страх быть оставленным? Ту ревность и ту неуверенность, что нашептывали мне о том, что чудовище не может быть достойным любви? И разве не это толкало меня на шаги, из-за которых я потерял ту самую любовь, о которой ты сейчас говоришь? Оба прекрасно понимали, что дело шло к мордобою, но в тот самый миг двери распахнулись, впуская посторонних.       — Ник, мы нашли то самое оружие о котором тебе рассказала Аврора, — известила Фрея, и оба брата разом переключились с готовности разукрасить друг другу лица на дело куда более серьезное. — Это золотая монета, способная заключить одного или нескольких человек в пределы магической границы. Своего рода темница.       — Стало быть, нам надлежит отыскать ее прежде, чем она окажется в руках врага.       — Она у нас, — с самодовольной ухмылкой заявил Кай, запустив руку в карман джинсов и извлекая ту самую монету. — Помните ту ведьму, что назвала меня нарушителем баланса природы, паразитом, выродком и в общем выдала целый список эпитетов? — намекнул он, будто за все это время встретилась лишь одна такая особа, а не целая вереница. — Разумеется, влепить ей по заднице я тогда не мог, ведь вы снова подписали свой великий мирный договор, но немного пошатать ее уютное болотце я себе позволил. И знаете что? Именно там я и нашел эту прелестную вещицу. Ну? Самое время для бурных оваций! А губу-то он нехило так раскатал, искренне ожидая аплодисментов, но достались ему лишь скупые кивки, означавшие не больше, чем снисходительное «респект».  В воздухе разлилась мелодия, и рука потянулась к карману джинсов, откуда извлекла телефон.       — Ты знаешь, я всегда был рядом, помогая тебе справляться и с приступами ярости, и с той тяжелой виной, что разъедала тебя изнутри, — донесся из динамика голос Энтони. — Кроме того, моя правнучка больше всего на свете желает увидеть родителей вместе, и потому я делал все, что было в моих силах.       — Либо ты к чему-то клонишь, либо мой бар опустел на пару бутылок.       — Все шутки шутишь? Может, Лилит и простила тебя и, быть может, уже не хранит зла за все содеянное, но это вовсе не значит, что она не извлекла уроков, — произнес он. — Как, например, то, что ты склонен скрывать правду.       — Нет… Скажи, что она не направляется в Новый Орлеан.       — Нет, — отозвался Энтони, и лишь тогда Клаус позволил воздуху покинуть легкие, расценив звонок как предостережение. — Она вернулась вчера, убедившись, что никакой угрозы нет, а ты всего лишь весьма неплохо проводишь время со своей бывшей… Ты хоть понимаешь, к чему это привело? Моя внучка лежит в больнице с угрозой выкидыша! Лицо предало первым, затем горло, легкие и сердце. Гудки, рвущиеся из динамика телефона, болезненно отзывались в ребрах. Это был тот миг, когда жизнь лишилась ровного основания и круто пошла на излом. Еще мгновение назад сидел на заднице, а теперь летишь вниз по отвесному склону, вопя и захлебываясь страхом.       — Ты рассказал Лилит о своей истории с Авророй? — произнес Элайджа с оттенком недоумения, ведь веками Никлаус не только запрещал упоминать ее имя, но и отрицал сам факт того, что когда-то существовала эта любовь. — Или, быть может, это сделала Ребекка?       — Разумеется, она знает обо мне все, я ведь намеревался жениться на ней… — ответил он, и вдруг на его лице промелькнула горькая усмешка. — Я же хотел сказать ей правду, но нет! — развел руками он, наливаясь яростью. — Вы все спелись, сыграли на ее положении и нашей разлуке, вбили мне в голову, что стоит мне заговорить, и она решит, что мне безразличны и она, и ребенок! Ведь какой любящий человек станет давать повод для волнений? Я, идиот, позволил вам продавить себя, и теперь снова в ее глазах сплошное разочарование.       — Никлаус, ты нам нужен здесь, — произнес Элайджа, преграждая ему путь. — Поверь, все мы обеспокоены, но твое появление рядом с ней лишь усугубит ее состояние.

***

      Стены, выкрашенные в бледно-желтый цвет, по замыслу психологов должны были умиротворять нервную систему, но на деле лишь доводили до того, что дергался то правый, то левый глаз. Общая палата задумывалась как пространство поддержки, где время можно скоротать в разговорах с соседками по несчастью, но на деле они напоминали назойливых мух, вечно лезущих с расспросами. Да и за пятнадцать лет, что пролетели между первым приездом Лилит и ее возвращением в Мистик Фоллс, больница ничуть не изменилась, невольно навевая мысль, что бюджет штата утекал кому-то в карман, а не на ремонт и хоть какое-то обновление.       — Время посещения ограничено. У Вас один час, — сообщила медсестра, впуская в палату очередного родственника, который пришел точно не к Лилит, ведь ее уже навестили и дедушка, и дочь, но шаги все же остановились у ее койки.       — Как ты себя чувствуешь? Взгляд на миг оторвался от ноутбука, где крутился сериал, а мысли отметили, что Энтони можно смело вычеркнуть из списка родственников, раз проболтался и в итоге Клаус оказался перед ней.       — Как наш ребенок?       — Простите, — встряла соседка, высунув любопытный нос из-под глянцевого журнала. — Разве ты не говорила, что отец твоего ребенка умер?       — Я имела в виду, что он умер в моем сердце, — пояснила Лилит, выдернув из уха наушник. — А в физическом плане, к несчастью, он живее всех живых…       — Я понимаю, что ты расстроена, — прошептал Клаус, придвинув к себе табуретку и усаживаясь рядом. — Но…       — Расстроена? — переспросила она. — Я расстроена тем, что всего неделю назад оплатила ремонт стиральной машины, а она снова сломалась. Расстроена, что твой щенок порвал голубой кардиган ручной работы, который я привезла из Парижа для дочери, — перечислила она, вернув взгляд на ноутбук. — И еще расстроена тем, что твоя персона помешала мне получить положенную дозу Дженсена Эклза вперемешку с шоколадом и импульсивными покупками на Алиэкспресс. Вот это действительно меня расстроило, а твое свидание с бывшей… Ну, скажем так, неприятненько.  По палате прокатились охи и ахи, а кто-то даже вставил свои три копейки, назвав его мерзавцем, засранцем и подонком.       — Все мужики одинаковые, думают лишь тем, что болтается у них между ног, — громким шепотом прокомментировала женщина с соседней койки, делая вид, что обращается к подруге, хотя явно хотела, чтобы ее услышали все. — Сделать ребенка — это пожалуйста, а как отвечать за него, так сразу ноги в руки и бегом подальше.       — Лилит, я обязательно все объясню, но скажи, что я могу сделать для тебя сейчас? — тихо произнес он, наклонившись ближе. — Может, нужно что-то принести или купить?       — Есть одна вещь, которую ты и правда можешь для меня сделать. Для этого придется собрать всю мужественность и признать, что ты пустослов, — огласила она и заметила, как мышцы его лица свело судорогой. — Но так ведь оно и есть. Чувств к тебе у меня больше нет, поэтому о ревности речи быть не может, но когда я увидела ваше свидание и тот поцелуй, легкое недоумение все же возникло, ведь в другом городе есть девушка, которая вынашивает твоего ребенка, а ты некогда раздавал ей громкие клятвы вроде «пусть хоть небо рухнет, пусть весь мир встанет против меня, но я все равно верну тебя». Так что будет честно хотя бы напоследок признать, что сдержать слово ты не способен.       — Какой еще поцелуй? — резко бросил Никлаус, сцепив пальцы на коленной чашечке. — Не было никакого поцелуя! Была прогулка и совместная трапеза, и называть это свиданием попросту смешно. Все сводилось лишь к тому, чтобы вытянуть сведения о замыслах врагов, и на этом все.       — Ладно, допустим, поцелуя и правда не было, — пожала плечами Лилит и заметила, как на лбу у Клауса едва не проступило неоновыми буквами «Ты сейчас издеваешься?». — Я не стала ждать развязки и предпочла сберечь свои нервы. Слишком уж красноречиво вы смотрелись, стоя вплотную, и слишком охотно твои губы раз за разом отпускали это приторное «дорогая»…       — Я всю жизнь так обращался ко всем вокруг, — перебил он, давясь возмущением. — «Дорогая», «дорогуша» — это часть моей манеры, не имеющая ничего общего с флиртом, и уж когда мы были вместе, я не припомню, чтобы ты на это жаловалась.       — У меня было ОЧЕНЬ много времени, чтобы разобрать все до мелочей, — произнесла она. — Когда мы были вместе, твои словечки в адрес других женщин выглядели не привычкой, а отсутствием уважения ко мне… Стоп… Мы сейчас вовсе не о прошлом. Речь идет о настоящем, где ты уверял, что изменился, а на деле снова скрыл от меня правду.        — Да, я виноват, — признался Клаус. — Но в тот момент я решил, что опасность не столь велика и можно… — прикусил язык он, когда в тишине уловил ее усталый вздох. — … Это не оправдание, и я все равно должен был поделиться всем, что касается моей семьи, ведь ты часть ее… У тебя есть все причины не доверять мне, сомневаться в каждом моем слове, потому что я не раз показывал, насколько низко способен пасть ради цели, — произнес он. — Я помню танец с Камиллой и тот миг, когда вонзил клинок в сердце брата ради одного лишь города, но уверяю тебя, что даже такой древний и порочный, как я, все же способен учиться на собственных ошибках, — продолжил он. — Лилит, я не знаю, что именно ты видела или слышала, но между мной и Авророй ничего не было. Возможно, тебе показалось, что открывшаяся правда могла по щелчку воскресить во мне старые чувства, но я все же не настолько сентиментальный дурак. Ну вот и здравствуй, классика жанра, где кое-кто раздул из мухи слона. Лилит и подумать не могла, что докатится до роли той самой девчонки, которая накрутит себя и нафантазирует больше, чем есть. Поцелуй оказался чистой выдумкой, рожденной ее уверенностью, что Клаус способен на все, а вот прогулку, которую она поспешила окрестить свиданием, еще можно было обсудить, но, честно говоря, то, что действительно произошло, стояло ой как далеко от того слова, которым она его назвала.  Боковым зрением она зацепила картину, как мужская ладонь тянется к ее округлившемуся животу, и тут же резко оттолкнула ее.       — Как ни крути, правду ты от меня скрыл, и на этот раз не отделаешься красивыми речами, как бывало раньше. Время идет, налоги растут, проезд дорожает, и мой курс тоже, так что за каждую ошибку теперь придется платить вдвое дороже.       — Отнимешь то единственное, что у меня осталось? — откинулся назад он, коснувшись головой бетонной стены. — Я отдал тебе золотой кинжал, так возьми его и вонзи мне в сердце, потому что я этого не вынесу.       — Окей, договорились.        — Прекрасно.        — Просто чудесно.  Дверь палаты тихо отворилась, и в проеме показался дежурный акушер-гинеколог в сопровождении медсестры с планшетом для записи. Он коротко поприветствовал будущих матерей и, двигаясь от койки к койке, задавал уточняющие вопросы о самочувствии и проверял данные КТГ.       — Добрый вечер, доктор Хант, — первой заговорила Лилит, когда он наконец приблизился к ее кровати. — Надеюсь, Вы пришли сообщить, что я могу наконец покинуть эти стены, ведь уверяю Вас, со мной все в порядке.       — А данные говорят об обратном. За последние полчаса частота сердцебиения плода держалась выше нормы, а схватки фиксировались трижды, — отметил он и сначала посмотрел на нее, а затем на неизвестного мужчину. По одинаково скрещенным на груди рукам нетрудно было догадаться, откуда взялись такие показатели. — Мы усилим дозу токолитиков, чтобы снизить маточную активность, и добавим легкое седативное, чтобы уменьшить уровень стресса. Вам необходимо соблюдать строгий постельный режим и полностью исключить любые эмоциональные всплески или разборки, ведь сейчас важнее всего сохранить беременность. Губы сжались в тонкую линию, а вина тяжелой волной захлестнула душу Клауса.       — Скажи, что я могу принести для тебя, и это тут же окажется на твоей тумбочке, — спросил он. — Может, бутылку гранатового сока, корзинку черники, новый сборник детективов или пачку острых миндальных печений, к которым ты так пристрастилась в последнее время?       — Я бы не отказалась от пятизвездочного отеля с огромным бассейном, где солнце греет мою кожу, а тайский массажист бережно разминает мои пальчики, — объявила Лилит, поправив подушку и устроившись так, будто лежала вовсе не в палате, а на шезлонге. — Потому что четыре стены и запрет на свободу слишком напоминают об одной моей психологической травме.       — Тебе прописали строгий постельный режим, а не тряску в машине, но будь уверена, я устрою тебе здесь все удобства пятизвездочного отеля. Если бы он только догадывался, до каких горизонтов разрастутся ее прихоти, то, пожалуй, махнул бы рукой на машину и сразу заказал вертолет до ближайшего курорта. Список капризов пух, как тесто на дрожжах: сперва в палате появился настольный фонтанчик с тихим бульканьем, следом появился проектор, превращавший потолок в иллюзию морских волн, потом все больничные подушки сменились на гипоаллергенные из бамбукового волокна, а на каждой тумбочке благоухал диффузор с апельсином и мятой. И при всем этом от него не сорвалось ни единого «не хочу», «не буду», «надоело», «спасите, помогите». Он исполнял абсолютно все, лишь бы девушка, носившая его ребенка, была счастлива, правда, для этого приходилось еще и остальных дам осчастливить, потому что, по ее мнению, несправедливо, когда весь пирог достается одному, а другим остается только захлебываться слюной.       — Ну надо же, хоть плакат «Добро пожаловать в рай» на стену вешай, —  вздохнула блондинка у окна, пока рядом колдовал мастер по наращиванию ресниц.       — Я целую неделю просила мужа достать мороженое Tillamook со вкусом яблочного штруделя, то самое, где в каждом кусочке есть крошки овсяного штрейзеля и запеченное яблоко, — возмущалась соседка. — Он только фыркал и твердил, что такое можно найти разве что на западном побережье и у нас его точно нет. А здесь, пожалуйста, не прошло и двадцати минут, и оно уже у меня на тумбочке. Ну разве не мужчина мечты?       — С этим не поспоришь, — подхватила еще одна беременная, тянувшая лет на тридцать пять. — Красавец при деньгах, к тому же щедрый и готовый ради любимой на все. Да, мерзавец похотливый, но, поверьте моему опыту, это куда меньшая беда, чем равнодушный муж на диване. Так что, милочка, хорошенько подумай, ведь такое сокровище уводят в один миг. Ну уж нет, лучше завести тридцать кошек, ворчать на соседей за шум, пересматривать старые мелодрамы и коллекционировать пестрые кружки, чем снова доверить свое сердце этому мужчине.       — Очаровывать он умеет, спору нет, но на эту удочку я больше не клюну, — заявила Лилит, не отрывая взгляда от плазменного экрана в шестьдесят пять дюймов, где шел любимый сериал. — Да и чувств к нему у меня больше нет.       — Моя бабушка любила повторять, что без любви проживешь, а вот без денег с голоду сдохнешь, — сказала соседка, и как раз в этот миг заметила в проеме двери Клауса с полными пакетами в руках. — Бедняжка, да она тебя совсем замотала. Ни стыда ни совести у твоей милочки. Кончик языка щелкнул о небо, пока глаза следили за тем, как он извлекал из пакетов заказанное добро. Каждому досталось по карамельному фраппучино, а следом пошел разброс лакомств: кусочек чизкейка Нью-Йорк, бананово-ореховый хлеб, панини с индейкой и брауни. И все это при том, что продукция была из Старбакс, ближайший филиал которого находился не меньше чем в четырех часах езды от Мистик Фоллс.       — Что-то ты быстро, — протянула Лилит, принимая из его рук крафтовый пакет и пластиковый стаканчик, а краем глаза заметила, как он поставил на тумбочку пузырек лака для ногтей. — Только это, между прочим, вовсе не фуксия. Ты же художник, разве не знаешь, как выглядит этот цвет?       — Если у тебя уже составлен новый список пожеланий, то я прямо сейчас могу отправиться за ним и прихватить тот оттенок, который тебе нужен, — отозвался Клаус, снова опускаясь на табурет и доставая из кармана небольшой брелок с серебристым отливом. — Очень умно было отправить меня за цветком папоротника, но неужели ты и вправду думала, что я настолько глуп и не столь начитан, как мой брат, чтобы не знать, что папоротники не цветут, — произнес он, положив на тумбочку брелок с выгравированным символом несуществующего цветка и заметил, как ее рот, переполненный панини, уже собирался раскрыться в возмущении. — Нет-нет-нет, секундочку, ты не уточнила, в каком виде хочешь свой трофей, так что довольствуйся этим. Даже слепой понял бы, что Лилит наглела, как кошка у ведра с рыбой, но в действительности она пыталась выпихнуть Клауса из города, где он уже вторые сутки торчал, хотя появляться ему здесь было строго запрещено. Все уговоры и просьбы ни к чему не приводили, потому что он твердил, что предельно осторожен, что его никто не видел и вообще на запрет Аларика он клал одно место. Губы сомкнулись на пластиковой трубочке, и первый глоток оставил прохладу в горле. Боковым взглядом зацепив брелок, она коротко хмыкнула и потянулась к лаку для ногтей, но флакон исчез прямо из-под носа.       — Позволь мне сделать это самому, — попросил он, откручивая флакон лака, из которого блеснул ярко-розовый оттенок. — Смотреть на то, как ты пытаешься дотянуться до собственных ног с таким животом, будет так же нелепо, как собака, гоняющаяся за хвостом, — высказал он и получил в ответ закатившиеся к потолку глаза и протяжный вздох — явный предвестник словесного поноса. — Я не пытаюсь ухаживать за тобой и не ищу повода лишний раз прикоснуться, это всего лишь забота. Скажем так, накрасить ногти можно и самой, но задача эта крайне неудобная и вдобавок стеснит пространство нашему ребенку. Ее глаза были такими же холодными, как ледники Гренландии, но он не отвел взгляда. Секунда сменяла секунду, и за это время он заметил, как ледники под лучами солнца начали таять, после чего она наконец откинулась назад и выставила ногу.       — Батюшки… — ахнула соседка, умиляясь увиденному. — Где же такое чудо найти?       — Чудо ты ненаглядное, что ж так криво-то, а? — отметила Лилит, глядя, как лак упрямо ложился на кожу вокруг ногтя. — Будто первый раз кисть в руках держишь.       — Вся проблема в этой паршивой кисти, у которой ворс расползается во все стороны, к тому же участок холста милипиздрический до такой степени маленький, что даже Пикассо не сумел бы справиться, — проворчал он, закручивая флакон и оценивая свое творение. — Если ты хоть немного разбираешься в искусстве, то сразу поймешь, что это вовсе не криво-косо, а чистый экспрессионизм, где важна не четкость линий, а выражение эмоций через мазок.       — О да, великий мастер, твой экспрессионизм явно превосходит все границы ногтя, тут уже не поймешь, где он начинается, а где заканчивается, — заявила она, глянув на мазню и мимоходом отметив, что в список покупок стоит добавить ацетон. В этот момент до барабанных перепонок донесся гул вибрации, повторившийся несколько раз. Взгляд перескочил с размазанного лака на его лицо, и хоть можно было списать это на игру воображения, казалось, что кожа с каждой секундой бледнела сильнее, а значит, ничего хорошего в сообщениях не было. — Тебе пора.       — Это подождет, ничего серьезного, — попытался соврать он, но выдал себя тем, что сжал телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он медленно поднял глаза в надежде, что она не уловила эту деталь, но увы. — Связь с Ребеккой пропала, — признался он. — Она должна была вернуться из Таиланда еще несколько часов назад, но на звонки не отвечает. Возможно, просто забыла написать и сейчас за рулем.       — Тебе все же стоит поехать и проверить. Если останешься сидеть тут, сложа руки, я начну беспокоиться, а мне это противопоказано. Внутри все скрежетало, словно кошка вцепилась когтями в обивку дивана и рвала ткань до самой основы. Он поднялся с табурета, сунул телефон обратно в карман и какое-то время переминался с ноги на ногу, пытаясь оттянуть момент. Взгляд блуждал, цепляясь то за ее глаза, то скользя ниже, как бы намекая, можно ли? Когда веер ее ресниц сомкнулся, а легкий кивок головы стал ответом, он опустился на край кровати, протянул руки и подушечками пальцев осторожно коснулся округлившегося живота. Вокруг звучала целая какофония: тихое пиканье мониторов, приглушенные голоса персонала в коридоре, стрекотание цикад и гул машин за окном. Но все это тонуло в одном — в мелодичном постукивании крохотного сердца под его ладонями. Пальцы выводили бесконечные круги по ткани пижамы, и он сам не заметил, как склонил лоб к изгибу ее шеи. В груди распускалось чувство, похожее на то, как из промерзшей за зиму земли пробиваются первые ростки, жадно тянущиеся к свету ради глотка тепла. Медленно отстранившись, он провел кончиком носа вдоль ее кожи, как услышал короткое низкое рычание.       — Чшшш, тише, волчонок, — прошептал он, едва отстранившись. — Я вовсе не пытался переступить грань, всего лишь подвела координация, — улыбнулся он, доставая из кармана бумажник. — Возьми, она безлимитная. Если малышка среди ночи попросит лазанью, морковный торт или любую другую прихоть, я хочу, чтобы у тебя всегда была возможность исполнить ее желание. Маленький прямоугольный кусок пластика хранил в себе целое состояние, способное оплатить частный остров посреди океана, десяток личных самолетов, пентхаус на Манхэттене, яхту длиной в футбольное поле, коллекцию картин, которые обычным смертным показывают только в музеях. Но речь шла о будущем ребенке, не так ли? И отец, как-никак, обязан обеспечивать его, правда? Ну и что уж тут, раз дают, то бери, а совесть и гордость можно пинками вышвырнуть за дверь.       — Ладно… — протянула она, забирая карту из его руки, и он на миг застыл, а затем расплылся в довольной улыбке, почти как ребенок, которому неожиданно позволили съесть еще одну конфету.       — Постараюсь вернуться как можно скорее, — сказал он, поднимаясь. — И помни, я всегда на связи. Проводив его взглядом и услышав мягкий хлопок двери, что все же отозвался ударом в грудь, она ощутила, как тревога за давнюю подругу расплескалась, подобно пролитому красному вину на ковре, которое уже не вывести никакими усилиями.       — Срочно нужно расслабиться, — пробормотала она, потянувшись за телефоном. — Как насчет того, чтобы пригласить в палату массажистов?       — Мы только за! — в унисон отозвались соседки.

***

      На массивном дубовом столе с инкрустацией из бронзы в виде строгих геометрических линий лежала карта мира, на которой рубиновые капли так и не сдвинулись с места. Вокруг чадили толстые восковые свечи, их пламя одно за другим угасало, оставляя тонкие струйки дыма всякий раз, когда с губ слетало заклинание поиска. Написанные письма, призванные достичь адресата, обращались в труху прямо в руках, отчего тревога набирала высоту, достигая Бурдж-Халифы.       — Как оказалось, Люсьен и Тристан все это время разыгрывали дешевую пьесу, изображая врагов, а на деле действовали заодно, — сообщил Никлаус, распахнув двери в читальню. — А на нашу сестру напали Неясыти, но Аврора уверяет, что успела ее перехватить и теперь она в ее руках.       — Ничего обнадеживающего… — хмыкнул Элайджа, пробежав пальцами по подлокотнику кресла, обтянутого кожей сапфирового оттенка. — Однако любопытно, каким образом ты раздобыл эту информацию? Уж не расположил ли ты Аврору к себе столь смелыми и, смею заметить, распутными методами? Легкие внутри распахнулись, как крылья бабочки, и тут же схлопнулись, решив, что в словах старшего брата нет ничего нового, ошеломляющего или достойного того, чтобы жертвовать собственным спокойствием ради опровержения его домыслов.       — Ребекка уже пала от рук врага, — осторожно начала Фрея, глядя на обоих братьев. — Если вы и дальше позволите трещине между вами расти, пророчество исполнится. То ли показалось, то ли и впрямь взгляд сестры чаще задерживался на том брате, кто за века не раз поднимал руку на семью, но как именно было, уже не имело значения, потому что внутри поднялся красный флаг, предвещающий шторм.       — Ах, конечно, кто же еще в этой семье способен на предательство, если не я? — грустно усмехнулся он, шагнув вперед. — Только вот большая часть моих так называемых грехов сводилась лишь к тому, чтобы защитить семью от отца! Разумеется, я осознаю ваши опасения и понимаю, почему ваши задницы так сжались, ведь двенадцать лет назад вы отвернулись от меня и забрали мою дочь, которую я не видел целых два года! — разорался он, и в комнате повисло «опять двадцать пять». — Я бродил по Европе, оставляя города тонуть в крови, потому что остался ОДИН. Вина точила меня, отчаяние давило, пустота сжирала изнутри. Да, причиной раздора в этой семье стал я, и все это было мне по заслугам, но не задумывались ли вы, что пророчество возникло из-за вас? Каждый из вас дал клятву, и каждый из вас ее нарушил! Ребекка отправилась искать свою любовь, Элайджа, клявшийся идти рядом даже во мраке, отвернулся, Кол… А что взять с Кола? У него давно другая семья, имя которой Давина, — хмыкнул он, резким движением откупорив графин с виски и наполнив бокал почти до краев. — Конечно, со временем меня начали окружать люди, которых я меньше всего ожидал увидеть рядом. Марсель, к примеру, частенько появлялся, но лишь тогда, когда над городом нависала угроза, а вовсе не для того, чтобы узнать, как держится тот, кто когда-то вытащил его из грязи и воспитал как собственного сына. Вернулась и потерянная сестра, решившая поселиться под моей крышей, возможно, лишь потому, что аренда жилья в этом городе оказалась ей не по карману. Навещала меня и подружка семьи, которая лучше бы вовсе не появлялась, ведь каждый ее визит был напоминанием о том, кого я утратил. И ах да, как же я мог забыть про Кая… Выродок, урод, мразь, чудовище, от которого отвернулась вся его семья, и именно на этой почве мы нашли странную связь. Ну и старик Энтони, который, между прочим, навещал мою дочь чаще, чем ты, Элайджа, и при всем своем презрении ко мне был рядом и поддержал тогда, когда в ее семь лет кто-то из вас решил, что самое время рассказать ей правду о том, что ее отец сделал с ее матерью. Моя дочь возненавидела меня! Легкие только успели наполниться воздухом для облегченного выдоха, что тирада наконец подошла к концу, как поднялся указательный палец.       — Ребекка, Элайджа, Кол… Те, кто дал клятву, но все равно ее нарушил, — произнес он, задержав взгляд на старшем брате, а младший успешно улизнул от этого повторяющегося спектакля. — Но несмотря на то, что произошло за эти двенадцать лет… Я клянусь… Ни один из вас не падет от моей руки. Глаза предательски блеснули, а под конец голос дрогнул, хоть он изо всех сил пытался удержать его ровным. Казалось естественным, что в ответ должен был прозвучать такой же обет, вроде «Ник, мы тоже не поднимем на тебя руку, ведь ты наша семья. Что бы ни случилось и как бы ни изворачивался путь, мы ведь клялись быть вместе и навсегда», но в комнате стояла вязкая тишина.       — Так вот как оно оказалось, а я-то не сразу понял, что именно ты тогда имел в виду, — оживился Кай, делая несколько шагов вперед. — Помнится, однажды ты сравнил меня с вещами, которые со временем не портятся, а становятся лучше. Ну там, сыр с плесенью или перебродивший виноград. Только прозвучало это тогда как оскорбление и ясно показало, насколько сильно ты меня терпеть не можешь. Ну серьезно, кто вообще сравнивает людей с испорченным молоком или давленой ягодой?       — Какой же ты все же идио…       — Да-да, мы уже все в курсе, — улыбнулся тот. — Я тоже тебя люблю, чудовище мое.        — А я смотрю, мы тут плавно скатились, — с полным недовольством на лице вернулся в комнату Кол. — Может, уже вернемся к теме?       — Устроим завтра ужин, где мы пристрелим двух зайцев разом, — начал Элайджа, неторопливо поправляя серебряные запонки на манжетах. — Тристан станет нашим инструментом давления, ведь Аврора не отдаст брата на растерзание и будет вынуждена назвать место, где держит Ребекку, а Люсьен, завидев, что их общий корабль пошел ко дну, предсказуемо подожмет хвост и разорвет союз.       — Зачем ждать до завтра, если можно сделать это прямо сейчас?       — Потому что нам необходимо время на подготовку, Никлаус, — произнес он и, опершись ладонями о подлокотники, поднялся с кресла. — Если Тристан слишком долго не даст о себе знать, Неясыти мигом заподозрят неладное и бросятся его выручать. И если бы ты не пропал на два дня, то знал бы, что это общество разрослось до таких размеров, что речь идет уже не о горстке фанатиков, а о целой армии, к рядам которой примкнули ведьмы, практикующие темную магию. Следовательно, сперва нам следует отвлечь их, и лишь затем действовать.       — Я не пропал, а был…       — Был там, где не должен был быть, — перебил Элайджа, приблизившись к нему. — Тем самым создал угрозу, привлекая ненужное внимание к городу, где…       — Хватит, так у нас ничего не выйдет! — Фрея, поднявшись с дивана, обошла стол. — Я понимаю, между вами нет доверия, лишь злость и обида, но все это нужно отставить в сторону и объединиться, —проговорила она. — Сделаем так. Раз Марсель признался, что его пытались втянуть в ряды Неясыти, он и отвлечет их. Элайджа с Колом займутся подготовкой ужина, а ты, Ник, снимешь картину в холле, чтобы твоя одержимая бывшая не увидела свою соперницу. Только без ваших игр и демонстративных попыток поставить кого-то на место. Нам нужно как можно скорее найти Ребекку.       — А мне что делать? — поинтересовался Кай, вскинув руку.       — Есть одна комната в подвале, — усмехнулась Фрея, скользнув мимо него к дверям. — Запри себя там изнутри.       — Обосраться, как я жду, когда этот ужин наконец стартанет и все закончится в нашу пользу. Тогда все снова встанет на свои места, жизнь вернется в привычное русло, а я наконец смогу исполнить свою давнюю мечту — провести время с вашей сестрой, — вдруг осмелился Кай, и в тот же миг голова Клауса повернулась почти на двести семьдесят градусов, как у совы. — Просто представьте: синее море, солнце жарит, волны качают яхту, я и она рядом… Тонет.       Во внутреннем дворе дома был установлен длинный стол, накрытый белоснежной скатертью с вытканным узором насыщенного зеленого цвета. На отполированных до зеркального блеска фарфоровых тарелках из лиможского сервиза покоились аккуратно сложенные тканевые салфетки. Рядом были разложены серебряные столовые приборы и расставлены хрустальные бокалы из венецианского стекла, а в центре тянулась изысканная композиция из темных тюльпанов, анемонов с угольной серединкой и веточек лавра, вплетенных в плотную зелень эвкалипта. Уже были поданы холодные закуски, среди которых выделялись тарталетки с кремом из зеленого горошка и мятой, мини-кростини с козьим сыром и маринованной спаржей, шпажки с копченым лососем и запеченным фенхелем, украшенные микрозеленью горчицы, а также тонкие рулетики из телятины с пюре из артишока и каплей лимонного масла. Атмосферу дополняла обильная зелень, среди которой начали распускаться первые бутоны, переплетенные с гирляндами теплого света. По периметру двора стояли мраморные вазы, наполненные лимонами и ветками фейхоа, а между ними мерцали низкие композиции из белых и зеленых свечей. В общем, дорого-богато. В самый раз, чтобы спустить с небес самопровозглашенных богов и напомнить им, кто здесь на самом деле царь и Бог.       — Какая неожиданность, — заметил Тристан, ставя на стол бутылку бордо. — Полагаю, ты, как всегда, пришел с пустыми руками. Вижу, годы минули, а манер ты так и не набрался.       — А я-то думал, что манеры проявляются в том, как ведут себя в гостях, а не в том, что в хозяйский дом приносят. Видимо, ошибся, — отшутился Люсьен. Улыбка легла на его лицо, как стикер, скрывая жало, которое вцепилось в кожу и напомнило, что сколько бы лет ни прошло, он все еще был ниже других, даже если окончил несколько университетов, владел влиятельными компаниями и обладал состоянием, достаточным, чтобы спокойно мериться кошельками.       — Простите за опоздание, наводила последние штрихи, хотелось выглядеть хорошо, — произнесла Аврора, входя через арку. — Ну и ну, мой старый друг Люсьен!       — Здравствуй, Аврора, — поднялся он со стула, застегнув пуговицу на пиджаке глубокого черного цвета. — Давно не виделись, выглядишь… — слова оборвались, когда взгляд его скользнул по ее фигуре и оказался в плену воспоминаний. Сердце екнуло, переполненное чувствами, что так и не оставили его, и, видимо, это невольно отразилось на лице, потому что Аврора, насытившись его восхищением, тут же отвернулась к тому, кого ждала. В этот миг жало вонзилось глубже, вплетаясь в русло крови и кружась по венам и артериям, не находя выхода.       — Ник! Элайджа, вышедший вместе с Клаусом, прищурил глаза до тонких щелок, наблюдая, как мадемуазель де Мартель закрутилась и завертелась перед его братом в темном платье с короткими рукавами и пышными воланами, подчеркивающими аристократическую белизну кожи.       — Добро пожаловать, — поприветствовал Элайджа, распрямляя спину. — Жаль, что мы встретились при столь неприятных обстоятельствах, однако перед нами общая угроза, ведь пророчество предсказало мне и моей семье гибель в течение этого года, и моя сестра уже оказалась в беде, — сообщил он, метнув взгляд, что щелкал с одного лица на другое, где, разумеется, кадык дернулся у Люсьена, а вся мимика выдавала полный спектр растерянности. — Поскольку вы столь рьяно жаждете уберечь нас от бед, то предлагаю нам объединиться. Но, как всем хорошо известно, ни один союз не возможен без абсолютной честности. Поэтому начнем наш сегодняшний вечер с открытого признания вашего тайного союза. Че-то Люсьен не допер, разве в воздухе не запахло свежевыротой ямой? Тогда с чего это Тристан, зараза такая, двинулся к столу так, будто вышагивал по мраморному подиуму, выстроенному в его честь, а Аврора за ним запорхала, словно прогуливалась по аллее меж цветущей сирени.       Церемониться никто не стал. Время, отведенное на закуски, сжалось до размеров кнопки уличного домофона, и через пару минут на столе уже стояло горячее блюдо: розовая телятина на косточке в тонкой корочке из дробленого кориандра и черного перца, уложенная на подушку из карамелизированного фенхеля и печеного пастернака, политая густым сливочным соусом с дижонской горчицей. Все это сопровождал бокал выдержанного бордо с нотами черной смородины и вишни.       — Раз уж нынче стало позволительным переходить к сути прежде, чем вино успеет раскрыться, я, с вашего позволения, начну, — заговорил Тристан, дождавшись, когда вся прислуга скрылась за дверью, и, схватив нож, вонзил его в мясо, с которого тут же выступил сок. — Мы с Люсьеном, как вам всем прекрасно известно, всегда презирали друг друга, и, если бы мы открыто показали, что общая угроза объединила нас, вы бы нам попросту не поверили, а потому, дабы не порождать ненужных подозрений, мы продолжили играть роли заклятых врагов.       — Разумеется, вам все это может показаться… Как бы выразиться… Странным, — присоединился Люсьен, пригубив вино и неторопливо покрутив тонкую ножку бокала между пальцев. — Но все именно так, как мы сказали. Никаких скрытых намерений, никаких уловок. Мы пришли, чтобы защитить и вас, и себя.       — Любопытная стратегия рассказывать нам тут сказки о защите, когда на деле все вертится вокруг одного медальона, — заявил Никлаус, стерев весь пиздеж. — Однако, оружие, которое вы так отчаянно искали, чтобы обернуть против нас, находится в надежных руках.       — Полагаю, этой информацией поделилась моя сестра… — метнул укоризненный взгляд Тристан, получив в ответ лишь легкое пожатие плеч от Авроры. Плеча Люсьена коснулась холодная ладонь, и обернувшись, он нос к носу столкнулся с самой Смертью с косой наперевес, которая прошептала: «Все, котик, тебе хана, билетик в один конец уже пробит». Изначально вообще-то союз заключался исключительно между Тристаном и Люсьеном, а Авроре полагалось находиться в монастыре Гум в Дарджилинге, где тибетские монахи должны были вытянуть из нее всю дурь. Но куда же там? Носик, разумеется, полез именно туда, куда настоятельно просили не совать. Ну да ладно, что случилось, то случилось. Однако какого хрена она играла не на их стороне, а плела колоски с врагами? И, судя по тому, как Тристан испепеляющими стрелами прожигал Аврору, а она переводила их в купидонские и запускала в Клауса, мозги у нее напрочь отсутствовали.       — Послушайте, господа, — взял дело в свои руки Люсьен. — Все знают, что вы сильные, могущественные и непоколебимые, поэтому всякий, кто решался вас тронуть, выставлял себя клиническим идиотом. Однако смерть Финна показала, что жизнь каждого вампира связана с жизнью первородного, породившего его, а смерть Кола это подтвердила, — продолжил он, когда слева лениво взметнулась рука, мол, алло, я вообще-то жив. — Так вот, все эти нападения вместе с пророчеством ясно показали, что вы слабы, и не сочтите за дерзость, но нас, созданных вами, это откровенно пугает. Все же, как-никак, тысячи судеб лежат на ваших плечах, и каждый из нас понимает, что одна ваша ошибка способна стоить нам существования, поэтому мы решились прибегнуть к монете, которую, увы… Вы раскрыли. Зубцы вилки подцепили ломтик карамелизированного фенхеля и закинули его в рот, пока глаза неотрывно смотрели на рыжее личико, с которого вот-вот должны были рухнуть розовые очки. Тем временем два представителя семейства Майклсон привычно уперлись рогами и принялись отрицать очевидное, уверяя, что они вовсе не слабы и что вся история с Финном на деле была иной. Якобы зануда, у которого даже во сне рот не умолкал о том, что все они паразиты, сам решил, что такое существование стало для него тяжкой ношей, и покончил с собой, а вдобавок все это было приправлено ха-ха-ха и хи-хи-хи.       — Слухов о вас и впрямь хватает, — продолжил Люсьен. — Одни, возможно, приукрашены, другие сомнительные, но парочка все же нашла подтверждение. Например, говорят, что была некая женщина, которая дала наследие этой семье. Интересно, как вообще подобное оказалось возможным?       — Что ж, о таком обычно не принято говорить за столом, но раз уж ты настаиваешь, скажу прямо — я хорош в постели, — отшутился Никлаус, хотя почувствовал, как все тридцать три позвонка вытянулись аж до потолка. Тихий мелодичный смех отвлек его, и он глянул на свою бывшую возлюбленную, которая тут же воспользовалась моментом, запорхала ресницами, занесла прядь волос за ухо и кокетливо выставила плечико. Клаус вовремя не отвел взгляд и, видимо, тем самым невольно выдал ей карт-бланш, после чего отчетливо почувствовал, как носок женской туфли медленно скользнул снизу вверх по его голени. За всей этой картиной, а если уж честно, то с самого появления гостей, неусыпно следили глаза Элайджи. Конечно, отмечал он, что от брата не исходило ни улыбок, ни жестов, которые можно было бы принять за ответный интерес, но сам факт того, что он позволил бывшей занять место рядом с собой, выводил его из себя.       — Я слышал, что та самая женщина была трибридом, как жаль, что…       — Какая глупость. Это всего лишь слух, — мягко перебила Аврора, прыгнув левой бровью. — Та женщина мертва. Если бы у нее и вправду был столь высокий статус, то подобного исхода просто не могло бы быть.       — Слух это или нет, не столь важно. Важно, что чувства были настолько сильны, что дело шло к свадьбе, не так ли? — сказал Люсьен, и его слова легли отпечатком на лице Авроры. Как это так? Это что же выходит, она веками хранила любовь, а он взял и позволил себе влюбиться в другую? Однако в следующую секунду выражение ее лица переменилось, видимо, она вспомнила, что соперница давно кормит червей. — К сожалению, бедняжка почила, и пусть ей земля будет пухом, — махнул рукой он. — Но память о ней так и не угасла. Ник столько лет искал, искал, искал и наконец нашел девушку, поразительно похожую на утраченную, и даже имя у нее оказалось то же — Лилит. Картинка вышла настолько кинематографичная, что всем показалось, будто перед глазами прокатился перекати-поле, а где-то вдалеке прозвучало ку-ку. Но тут то ли кто-то поперхнулся, то ли промычал, то ли еще какой-то звук донесся, а нет, через секунду стало ясно, что это был такой хохот, что не только посуда на столе звякнула, но и ваза на комоде подпрыгнула.       — Вот же умора! — несколько раз хлопнул себя по бедру Кол. — Согласитесь, эти переговоры чертовски утомительные, мы тут сидим будто на похоронах. Но, Люсьен! Друг ты наш драгоценненький! Ты скрасил этот вечер! — он похлопал его по плечу так, что тот едва не свалился со стула. — А можно мне теперь ведро попкорна, а лучше сразу два?       — Пытаешься выставить меня дураком? А вот снимки говорят об обратном, — усмехнулся Люсьен, когда рука скользнула под пиджак, нырнула в задний карман и вытащила прямоугольный снимок, который он положил в центр стола и несколько раз похлопал ладонью. Нет, выходит, он не просто дурак, а идиот с фантазией размером с Гранд-Каньон. Фотография, лежавшая на столе, была сделана несколько месяцев назад на открытии модного кафе в соседнем от Мистик Фоллс городке, куда Хоуп уговорила родителей съездить. Кадр прямо-таки олицетворял счастливое семейное гнездышко. Вот только каким образом Люсьен умудрился разглядеть в этом другое лицо? Возможно, где-то наслушался сказок о двойниках и решил, что природа выдала партию Лилит сразу в двух экземплярах? Аврора первой протянула подушечки пальцев к фотографии, но Клаус перехватил ее раньше, разорвал снимок на мелкие кусочки и швырнул обратно на стол.       — Всего лишь одна неудачная ночь, которая, как назло, обернулась беременностью, — заявил Клаус, охотно подпитывая бредовую теорию. — Да, имена совпали, и, возможно, они чем-то схожи, но никаких чувств ни к этой женщине, ни к той, что умерла, у меня нет. Поэтому, дорогая… — вдруг осекся он, прочистив горло. — Мой дорогой брат, который вечно наставляет меня на путь истины и читает проповеди о том, что мужчина обязан отвечать за свои поступки, вынуждает меня время от времени навещать ее лишь затем, чтобы он перестал жужжать над моим ухом. Слишком уж подозрительно все это выглядело, потому что если бы какая-то особь женского пола и вправду ничего не значила, фотографию бы не раскрошили в пыль, а оставили валяться, как ненужный чек из магазина. Поэтому да, внезапная волна, да нет, не волна, а целый ураган, шквал ревности ударил Аврору прямо под дых.       — Я все думаю, что я тут забыл? — начал рассуждать Кол, прокручивая бокал в пальцах, отчего вино колыхнулось. — Пророчество меня никак не касается, да и семья меня, мягко говоря, особо никогда не жаловала. Вся эта заварушка проходит мимо меня, и знаете почему? Потому что «А»: я умер, и моя родословная стерта, так что никаких угроз мне уже не светит. «Б»: я ваш младший братик, которого вы так любили пинать за то, что из-за его бурных утех с местными дамочками нас постоянно отыскивал отец, хотя, напомню-ка, ни разу так и не посадил нас на шампур. И «В»: нынешняя проблема всплыла исключительно благодаря вам, ведь именно вы обратили трех идиотов и тем самым приписали себе целую кучку проблем. Так что скажите на милость, кто у нас в семье самый проблемный, а? Я же говорил, что я тут один-единственный паинька. Двое братьев уставились на это чудо в перьях, которое по нелепой случайности числилось их родней и явно позабыло, что смысл ужина заключался не в том, чтобы устраивать цирк с конями внутри семейства, а в том, чтобы рассорить гостей.       — Дела, как я вижу, не идут вовсе, — раздался голос Фреи, и все обернулись к лестнице, где она уже спускалась быстрым шагом. — Раз вы, дорогие братья, так увлечены ужином и пустыми беседами и предпочли прохлаждаться вместо того, чтобы спасать собственную сестру, то позвольте мне прервать ваш праздник живота и наконе перейти к делу, — подошла к столу она. — Я хочу знать, что ты сделала с Ребеккой.       — Подождите… — проговорил Люсьен, скосив взгляд на двух дам, чьи глаза сцепились так, что воздух меж ними готов был заискриться. — Ребекка у Авроры?       — Ох! — торопливо скинула тканевую салфетку с колен Аврора и поднялась со стула. — Прости, дорогуша, но из-за пророчества вы стали вести себя как глупцы, а я не позволю вашей глупости погубить меня, — произнесла она, подойдя к брату и положив руку ему на плечо. — Я не могу доверить Ребекку никому из вас и не могу возложить такую ношу на нее саму, поэтому я поместила ее в безопасное место, — продолжила она, произнося каждую реплику с затяжной драматической паузой и позволяя взгляду скользить по лицам собравшихся, в то время как с губ не сходила улыбка. — Туда, где никто не сможет ее ранить. Более того, ее никто не сможет даже отследить. С Ребеккой ничего не случится, пока она будет… На дне океана. Кровь загудела в ушах, собственный голос отдавался эхом, как из бочки. Мир вокруг переливался рваными пульсациями, а краски стремительно смывались и обращались в тусклую сепию. Окружающие думали, что, как бы, время же лечит и тысячелетие должно было пойти на пользу, но нет. В рыжей голове по-прежнему царил кавардак, такой, словно какой-то вандал пробрался под свод черепа и как следует повеселился с нейронами, переставив их местами.       — Ты блефуешь… — процедил Клаус сквозь зубы, сжатые так крепко, что хруст прошел от уха до уха, а суставы на пальцах сжались в кулак. — Скажи, что ты блефуешь.        — Лучше скажите спасибо. Она сохранней некуда, — выдала Аврора, пытаясь сохранить невозмутимость, но, сама того не замечая, добавила в голос истеричности. — Да и скучать ей не придется, есть там всякие крабики, осьминожки… Кулак взметнулся в воздух и обрушился на стол так, что цветочная композиция растрепалась. Несколько бутонов опали, лепестки рассыпались по скатерти, а бокалы опрокинулись, разлив свое содержимое. Элайджа, наблюдая за этим, прекрасно понимал ярость брата, ведь сам закипал не меньше, но бардак на столе до мельчайшей детали повторял ту самую картину из пророчества. Это что, такой намек от Вселенной, что рано или поздно им все равно придет конец? Клаус резко поднялся и шагнул к Авроре. Тристан тут же рванулся наперерез, но Элайджа поймал его за шкирку, как дворового пса, и впечатал лицом в стену. Люсьен же поднял опрокинутый бокал, плеснул в него вина и сделал долгий глоток. Ах… Срамота-то какая! Пойти что ли утопиться? Знал ведь, что не стоило связываться с сынишкой графа. Знал, на что способна рыжая бестия, но и представить не мог, что она выкинет ТАКОЕ. Даже сама Смерть, что все еще топталась рядом, поаплодировала, мол, дайте этой дурочке орден Дарвина за самый глупый и короткий маршрут к собственной могиле.       — Какой дивный поворот событий, — расстроенно фыркнул он, но все равно расплылся в ехидной ухмылке.       — Заткнись, Люсьен, или я вырву тебе язык!       — Осторожнее с угрозами, Ник, — нахмурил брови тот. — Думаешь, я явился сюда без подготовки? Случись что со мной, и твоя вторая версия Лилит окажется прямо на этом столе, зажаренной покруче индейки на День благодарения.       — Снова я слышу это имя!        — И впрямь… Снова это имя, — прозвучало из уст Кола, а рука его легла на плечо Люсьена и сжала сустав до хруста. — Кажется, скатерть на столе уже испачкана, так почему бы не содрать с тебя кожу и не постелить ее вместо нее?        — ТЫ! — рявкнул Клаус. — Вернешь тело Ребекки в целости и сохранности как можно скорее. Или я…       — Или что? — с придыханием встряла Аврора. — Что же ты сделаешь, любовь моя? Улыбка гадины расползлась шире, чем у Чеширского кота, позаимствовавшего у Шляпника его обаятельное безумие.       — Тебе я ничего не сделаю, — сообщил он, глядя прямо ей в глаза. — Можешь продолжать сидеть за этим столом, наслаждаться вином. Я позабочусь, чтобы официанты подали первое блюдо из глаз твоего брата. Следом в меню закуска из его пальцев. Потом перейдем к горячему: ребра, жилы, внутренности…  Тонкие пальцы коснулись груди, что вздымалась так яростно, а густые ресницы хлопали, не веря услышанному.       — Как ты смеешь? — дрогнули ее голосовые связки. — Мы столько прошли вместе и разделили сокровенный дар! Я отдала себя тебе, словно святыню. Да, минули века, но я слышала, как билось твое сердце, когда ты увидел меня, а теперь ты предаешь меня?       — Сокровенный дар, говоришь? Как же я мог забыть, — произнес он, и ноздри его раздулись так, что вот-вот должны были выпустить пар. — Ты сама призналась, что намекнула моему брату о тайне, которую я доверил тебе. И что же ты сделала потом? НИ-ЧЕ-ГО. У тебя была тысяча лет, чтобы явиться ко мне и рассказать о предательстве Элайджи, но ты этого не сделала! Более того, ты украла мою сестру, вот и я взамен забираю твоего брата. Разве это не справедливая эквивалентность? Влага блеснула в изумрудных глазах, а воздух хлестнул так, что шея хрустнула, повернувшись на добрых девяносто градусов. Клаус на своевольничество Фреи лишь томно выдохнул. Ну серьезно, та, что сама упрекала их в пустом времяпрепровождении, своими же руками растянула его.

***

      — Зря братец корчит рожу так, будто его вот-вот хватит инфаркт, ведь, похоже, она там в полном порядке и отлично развлекается. Кол зашел в зал, который впору было окрестить павлиньей приемной для мажоров, где стеллажи ломились от бутылок редкого виски и коньяка, а на полках красовались коробки с кубинскими сигарами. А вот главным экспонатом в этой комнате был Тристан, который пока еще пребывал без сознания, но был крепко привязан веревками к стулу.       — О чем это ты? — оторвался от игры в змейку Кай, и Кол тут же развернул экран к нему, где была видна выписка по счету: сто пятьдесят долларов на доставку еды из «Счастливой панды», четыреста долларов маникюрному салону «Розовый коготок» и двести тридцать тысяч строительной компании «Шлеп-и-Готово». — Ах, вот оно что, наш Санта решил поиграть в архитектора? Ну честно, давно пора. Куда ни сядь — то на том диване откинул копыта Генрих IX, то на том кресле покинула тело душа самого Фридриха III, а за тем столом последний раз хлебал похлебку Иван Грозный. Интерьер здесь такой древний, что хоть экскурсии проводи. Если он реально собрался все это переделывать, то я надеюсь, моя комната попадет под раздачу. Я хочу ванну с функцией джакузи, систему караоке и стены в неоновой подсветке, чтобы каждый, кто зайдет, сразу понял — тут живет легенда.       — Нет, это дело рук Лилит. Все знали, что языком чесать он мастер, спору нет, а вот извилины у него запускались так же мучительно медленно, как старый патефон: крутишь ручку, крутишь, а музыка все никак не заиграет.       — Погоди, погоди! — вскочил Кай со стула, хватая воздух рваными порциями. — Не говори, что он реально отдал ей банковскую карту? Ей?! Бывшей?! Да кто так делает?! Мы же все знаем, как эти женщины говорят: «Я не обиделась, я не держу зла, все в прошлом». А на деле: «Сладкий мой, подожди-подожди, ужин из мести уже на плите». И что теперь? Мы станем банкротами!       — Еще один паникер завелся. Видел бы ты, как моя сестрица всего пару месяцев назад швырялась деньгами налево и направо, и так почти каждый день, но ведь как-то не умудрилась вогнать нас в нищету.       — Ах, значит, все будет хорошо, да? — прохрипел Кай, успокаивая дыхание и поглаживая ладонью грудную клетку, которая едва не крякнула от пережитого. Его глаза проследили за тем, как телефон скрылся в кармане джинсов, и тут же уловили кое-что любопытное. — Я тут сидел, довел змейку до такой длины, что ею можно всю Америку обмотать, и параллельно наслаждался последними аккордами вашей трапезы. Там так звонко разносилось: «Я тебе голову отрублю», «а я тебе кишки на люстру намотаю»! Шумненько, весело и, видимо, страшненько, да, Кол? Что это? Штанишки намочил?       — Это не то, что ты подумал. Красное вино пролилось, вот и все.       — Ой-ой, тогда дело срочное… — протянул он, постукивая указательным пальцем по нижней губе. — Такое пятно, знаешь ли, если сразу не застирать, то все, конец брюкам, и прощай модный лук. Женушки-то рядом нет, никто тебе штанишки не спасет, но не переживай, дружище, я ж всегда тут, как палочка-выручалочка, — щелкнул пальцами он, и пух, штанишки куда-то умотались.       — Ты рехнулся, что ли?! — вылупил глаза тот. — У тебя что, мозги в открытый космос улетели и теперь по орбите с луной вращаются? Верни мне штаны, живо!       — Эй, я все понимаю, — сглотнул Кай, когда Кол схватил его за кофту и затряс, как свиную копилку. — Но, братец, у нас тут контакт уровня «почувствуй каждую мышцу», и не сказать, чтоб я был против, ты парень симпатичный, мы с тобой, как одна дамочка выразилась, почти близнецы, а я себя люблю. Но, знаешь, в такие моменты чувствуешь себя каким-то извращенцем, и это слегка сбивает настрой…        — Болван, верни штаны!       — Да дай же договорить! Почему в этой семье все так жаждут заткнуть мне рот?       — Будешь говорить тогда, когда вернешь мои штаны!       — Да что ты разорался-то?!       — Сейчас же!       — Да-да-да, ты у нас грозненький, и если что, мне совсем не страшненько.       — Вот оно как? — прищурился он. — Раз ты не хочешь возвращать мои, тогда я заберу твои. Джинсы слетели с цыплячьих ножек, и только через пару секунд до Кола дошло, что в руках у него жалкие обрывки ткани, которые уже не натянешь. В приступе ярости тряпье полетело прямо в наглую физиономию напротив, а язык уже готов был обрушить весь арсенал брани, но глаза зацепились за нечто куда более занятное.       — Бэтмен… — проговорил он, глядя на боксеры с черными летучими мышами. — Ты серьезно? Бэтмен? Тебе что, пять лет?       — А что ты имеешь против Бэтмена? Это, между прочим, икона. У каждого второго висел его плакат, и знаешь почему? Потому что все хотят быть Бэтменом! Он богатый, стильный, тачка у него космос и главное — никаких суперспособностей. Чисто мозги и харизма, а это, между прочим, достойно уважения. Так что не надо мне тут ля-ля. Я лично считаю, что это почетный выбор нижнего белья, а не вот это вот, — кивнул он. — Что там у тебя написано? Ну-ка, ну-ка… Ах да, конечно же! Наш верный мальчик, и на трусиках гордая надпись «только для жены». Как банально.       — Не туда смотришь, дружок, — развернулся спиной Кол и демонстративно выпятил пятую точку. — Вот, давай читай! Видишь? Там внятно написано: «Поцелуй мой зад!».       — Что вы делаете?       — Ничего, просто разговариваем.       — Интересно… Разговор без штанов, видимо, лучше клеится? — хмыкнул Элайджа, окинув обоих взглядом. — Брат, прошу, прикройся.       — Знаю, моя красота так ослепляет, но я великодушно разрешаю вам полюбоваться этим шедевром, — ухмыльнулся Кол, покачав бедрами, а потом вскинул бровь и прищурился. — Ух ты, действительно ослепляет… Аж спящая красавица очнулась. Тристан, которому, увы, выпала сомнительная честь с самого начала наблюдать весь этот цирк, желал лишь одного — плеснуть себе в глаза кислоту.       — Гибискус и полынь, — прошептал он, уловив тонкий аромат, тянущийся от собственной плоти. — Как примитивно! Пытаетесь развеять действие вербены, надеясь внушением заставить меня уговорить сестру назвать координаты Ребекки? Однако вы упустили один нюанс, — произнес он и, насколько позволяли веревки, выпрямился на стуле. — Видите ли, моя сестра была в одном месте, где стремилась обрести утешение для своей души, и я, разумеется, не мог не позаботиться о ее сире. Но она оказалась проворнее и опередила меня. Когда я прибыл в назначенное место, гроб оказался пуст, а внутри лежали два запечатанных конверта. В одном содержалась долгота, в другом широта. Мы разделили карту сокровищ, и потому, чтобы вернуть вашу драгоценную сестру, вам необходимы мы оба. На лицах напротив не свело ни единой жилки, и становилось ясно, что эта весть для них — не гром среди ясного неба, а вчерашний борщ, который успел настояться.       — К тому же, ваша попытка отвлечь внимание Неясытей при помощи Марселя выглядит до смешного наивной, — сказал Тристан, самодовольно улыбаясь так, что прямо хотелось отвесить ему леща, способного навсегда парализовать мимические мышцы. — Элайджа, неужели ты и вправду думал, что мы пришли не подготовившись? Организация, что некогда была тобой трусливо брошена, теперь в моих руках, и если к одиннадцати вечера мы не выйдем на связь, они двинутся в город, подобно саранче, сметая все живое на своем пути.       — Раз время поджимает, стало быть, не будем тянуть и приступим к делу. Элайджа дернул подбородком в сторону Кая, и тот тут же засиял, как начищенный алюминиевый тазик. Ну надо же, вот он, великий час славы настал! Ему доверили проучить врага так, чтобы даже бесы в Аду свистнули и захлопали в ладоши. Он демонстративно расправил плечи, мол, не пальцем деланный, сейчас покажет не только богатырскую силу, но и Кузькину мать.  Тристана облапали вдоль и поперек, каждую жилку прожарили до well done, на лбу выжгли «мямля», потом «тряпка» и для пущей красоты добавили «ничтожество». После перешли к «дипломатии»: либо выкладывай координаты, либо глаза прожжем паяльником, а сокровенные причиндалы превратим в брелок для ключей. Но толку со всего этого не было, а часики на стене бубнили, что мы тут не стоим, мы идем вообще-то, тик-так, тик-так.       — Удалось ли что-нибудь разузнать? — спросила Фрея, входя в комнату.       — Во тьме ночной, при свете дня, кругом какая-то херня, — проговорил Кай, коснувшись висков Тристана и силясь пролезть в его разум.       — Мы пытаемся ослабить его, но проникнуть в столь извращенный разум пока не удается, — пояснил Элайджа, глянув на сестру, у которой губы тревожно сминались. — Что-то произошло?       — Ну, как бы это сказать, — произнесла она, пока ее глаза метались по периметру комнаты. — В общем, Аврора сбежала. Я пыталась выжать из нее информацию, но эта чокнутая стерва…       — Ты без всякого согласования решила устроить допрос?       — Никлаус уже час прохлаждался с Люсьеном, распивая виски, — отрезала она. — Что мне оставалось? Смотреть на это, сложа руки?       — Молодец, Фрея, — заявил Малакай. — Ну правда, просто умничка, давай я пожму тебе горло.       — Я хоть что-то делаю, а вы… — оскорбилась она, метнув взгляд на двух «супер-пупер героев». — Стоите тут и, видимо, решили вселять страх своим нижним бельем. Великолепная стратегия, ничего не скажешь.       — Это вообще-то творческий подход, — смутился Кол, дернув кофту вниз и скосив взгляд на Кая. — Мы вдохновляем, шокируем и пугаем. А ты, сестричка, видимо, все еще не можешь привыкнуть к современным реалиям. В наше время это зовется арт-перформанс.       — Да махни ты на нее рукой, она же старенькая. Такие экземпляры нас не понимают.       — Ха-ха-ха, — злобно рассмеялась она. — Как жаль, что рабство в Штатах отменили в 1865 году, и теперь нельзя просто так сплавить двух ходячих недоразумений на хлопковую плантацию первому встречному.       — И это называется сестра?! Началась словесная перепалка, больше смахивавшая на базарный торг, где каждое слово пытались втюхать дороже, чем оно того стоило, но все это оборвал скрип двери, что вновь распахнулась.       — Передаю информацию: Клаус вместе со своим дружком носится по улицам города в поисках бывшей, и я подумала, что вам может пригодиться моя помощь, — произнесла Хейли, улыбнувшись, хотя в этом жесте сквозила сплошная горечь, ведь подруга как-никак пропала. — К тому же, раз уж выяснилось, что Тристан и Люсьен в одной лодке, то у меня теперь двойной повод вонзить им клыки в глотку.       — Весьма кстати, — улыбнулся в ответ Элайджа. — Бон аппетит.  В ход пошли клыки, и волчий яд быстро нашел дорогу в плоть, расползаясь по жилам так же цепко, как сорняк по огороду. Вот тебе и рана, что уже не собиралась заживать, вот тебе и слабость, что навалилась теплым одеялом, вот тебе и бусинки крови, что весело напевали на полу свое «кап-кап», и пот, что пропитал белую рубашку до последней нитки. К этому вдобавок заиграл симфонический оркестр: скрипки визжали криками, барабаны били в такт мычанию, а флейты протяжно стонали.        — Не ной, — оскалилась Хейли. — Если уж так хочется поплакать, я могу устроить тебе настоящие слезы, а не эти жалкие подвывания.       — Ты все трактуешь неверно, — хрипло ответил Тристан, смачивая пересохшие губы языком. — Эти слезы — дань скорби. Я был поражен твоей красотой, когда впервые увидел тебя. К тому же, ты гибрид, единственное создание, не скованное узами с создателем и тем самым воплощающее миф о трибриде, — произнес он. — Но за столь варварское обращение с моей персоной я буду вынужден вырвать твои прекрасные миндалевидные глаза из этого идеального черепа, а остатки твоей стаи растерзаю и разбросаю по твоему любимому болоту.       — Святые угодники, смотрел бы на это вечно, — вздохнул Элайджа, опершись ладонью о спинку стула и глядя сверху вниз на это жалкое создание. — Жаль лишь, что моя сестра все еще покоится на самом дне океана, и потому повторю еще раз: отдай координаты.       — Если скажу, вы меня убьете, — истерично хихикнул тот. — Лучше я немного потерплю с признанием, ведь совсем скоро за мной придут и заодно сожгут полгорода. Прямо как ваш отец в тот славный тысяча девятьсот девятнадцатый. Самодовольство, исходившее от него, липло к коже, как щелочь, жгло изнутри так, что хоть выворачивай себя наизнанку. Губы Элайджи скривились, утопая в пенистых волнах злости, пока в отделах мозга во всю гудели сирены о том, что пробил четвертый час, а информации все еще ноль.       — Тристан, если не желаешь, чтобы я вернулся с бензопилой, советую сообщить то, что мне нужно.       — Стой, — произнесла Фрея. — Он слишком слаб, если надавишь сильнее, боюсь, он не выдержит и умрет. Но пальцы уже вцепились в клок волос, и вдруг будто кто-то нажал на красную кнопку пульта, и черный экран телевизора ожил рваными кадрами памяти: бой на саблях с сестрой в монастырском дворе, перебранка за ужином, суета вокруг какого-то праздника и прочая ненужная мишура, среди которой всплыл лист бумаги с одним словом.       — Что ты увидел?       — Лишь обрывки, — задумчиво проговорил Элайджа, нахмурив брови. — Он сопротивляется, но все же удалось выхватить одно слово… «Цефей». Что это значит, Тристан?       — В шарады, значит, решили поиграть? — внезапно объявился Марсель. — Пока вы тут развлекаетесь, над вами нависла серьезная угроза, поэтому не сочти за грубость, но мне нужно переговорить с тобой, Элайджа. Наедине. Выйдя в коридор и спустившись по лестнице, Марсель передал весть, что Неясыти уже вышли за Тристаном, и это было очевидно, ведь уже давно пора. Но к этому добавилось кое-что, отчего волосы стали дыбом: у них есть оружие, способное нейтрализовать даже первородного, именно им они сумели одолеть Ребекку. Что делать дальше, Элайджа не знал, то ли береженого Бог бережет и проще отдать Тристана без боя, то ли, раз сгорел сарай, то гори и хата.       — Он скоро загнется от волчьего яда, а ты выудил лишь слово «Цефей». Даже не ясно, что это, — сказал Марсель. — Ему тысяча лет, он переживет любые твои вампирские фокусы.       — И что же ты предлагаешь? — спросил он. — Развязать это животное и смотреть, как ты гордо выводишь его наружу?       — Если мы инсценируем, что я вырвал его с боем, они начнут мне доверять, и тогда я узнаю, где Ребекка. Доверься мне, прошу.       — Я не стану отпускать эту дрянь.       — Согласен, — раздалось от главного входа, когда двери распахнулись, и Клаус в два размашистых шага оказался рядом. — Тристан останется здесь. Из-за широкой спины, обтянутой кожаной курткой, выглянула непозволительно довольная рожа Люсьена. Тут же из угла выглянул вопрос, неужели за все эти годы его брат растерял бдительность, хитрость и расчетливость? Видимо, где-то в отделах мозга случилась дисфункция, раз он посчитал разумным заключить союз с тем, кому доверять нельзя ни при каких обстоятельствах. Лакированный каблук ботинка согласился с этим и звонко стукнул по мраморной плитке, требуя: «Ну же, давай, Элайджа, поднимай меня и размажем этого дождевого червяка по полу».       — Надеюсь, ты отдаeшь себе отчeт в том, что делаешь? — насторожился Элайджа, окинув взглядом брата. — И, как понимаю, Аврору ты так и не нашeл.       — Не нашел, но у нас в руках ее родная кровь, — мелькнула хищная ухмылка на губах. — ФРЕЯ! Пролей кровь Тристана и сотвори заклинание поиска, чтобы мы нашли эту стерву! Оказавшись вмиг посреди комнаты, он заметил, как сестра вертелась, словно заводной пропеллер, одной рукой собирая в хрустальную чашу кровь, а другой вытаскивая из резного ящика комода карту. Однако лоб прорезали горизонтальные складки раздражения при виде волчицы в его доме, но все это улетучилось порывом весеннего ветра из распахнутого окна, когда взгляд зацепил странную картину.       — Даже знать не желаю, какими методами вы вздумали воспользоваться для пыток…       — Фу! О чем ты это подумал, а? — вспыхнул возмущением Кол, сидя на стуле и закинув ногу на ногу. — Какое бесстыдство!       — И впрямь, какое бесстыдство, — подключился Кай. — А ну-ка, расскажи, что ты там в своей головушке нафантазировал, маленький извращенец?       — До чего ж ты омерзителен! — скривился Кол. — А ну-ка отодвинься от меня на два метра, а лучше возьми себя и выброси из окна.       — Ах, вот оно как… Значит, спонсор сегодняшнего дня — нож в спину… — протянул Кай, кивнув головой. — Так ты разговариваешь с другом, которого всего пару дней назад сам гордо назвал братом?       — Я? Чтобы я такое сказал? Тебе? Да у тебя, дорогой мой, явное психическое расстройство, раз ты умудрился спутать «брат» и «геморрой, от которого никак не избавиться»! Ты, кстати, не забыл, что спер у меня штаны? Так вот, верни их уже, а?       — А вот фигушки тебе!       — Да закройте вы рты! Женская ладонь взметнулась и с грохотом рухнула на стол. Лицо, подобно градуснику, начало медленно наливаться багровым цветом, а из ушей повалил пар, как из трубы паровоза.       — Боже упаси и сохрани! — приложил ладонь к груди Малакай и притиснулся поближе к своему второму сапогу, братцу-раздолбаю, корешу-геморрою. — Фреюшка, да ты выглядишь совсем-совсем плохо. Смотри-ка, у тебя аж глаз дергается!       — Не волнуйся, сестра, это не припадок, — заявил Кол, больше издеваясь, чем утешая. — Это твоя крыша поворотник включает, показывает, в какую сторону едет. Я уже видел подобное и знаю, как помочь. Ты вдохни поглубже, выдохни помедленнее, а мы пока заглянем на кухню. В ящиках наверняка завалялся чаек, который любила заваривать одна особа с точно таким же диагнозом, как у тебя.       — Мята с ромашкой меня успокоит, только если прорастет на вашей могиле!       — Фрея, прошу тебя, — остановил ее Клаус, когда та уже готова была повесить обоих за их собственные языки. — Закончи заклинание. Она тут же вернулась за стол, наполнила легкие воздухом и, медленно вытянув губы, выпустила его наружу. В ту же секунду до нее дошло, что она повторила непрошенный совет от брата, и это мгновенно взбесило ее.       — Да чтоб вас…       — Тише-тише, сестрица, зачем так переживать? Нервные клетки, знаешь ли, не восстанавливаются.       — Ставлю десять баксов на то, что если об нее потереться, вспыхнешь как факел. О! Это же шикарная идея! Я хочу это сделать! Зелено-голубые глаза напротив вспыхнули, как фары автомобиля на дороге, заставив остолбенеть.       — Что это сейчас было? — шепотом проговорил Кай, глядя на Клауса. — Это что означает?       — Это значит: усади свою задницу, сложи лапки на коленки и сиди тихо, — пояснил Кол. — И еще желательно наложи в штаны. Из хрустальной чаши тонкой струей на карту полилась густая рубиновая жидкость. Больших надежд никто не питал, ведь мадемуазель де Мегера, скорее всего, заранее заручилась помощью ведьмы и скрыла себя заклинанием, однако кровь все же сдвинулась с места.       — Нет… — сорвалось с уст Клауса, когда ручеек крови покинул черту города. — Нет, нет, нет! Эхом по дому разнеслось отчаянное отрицание, к которому вдруг присоединились звон посуды, хруст суставов, крики и грохот мебели. Стало ясно, что Неясыти явились за своим псевдолидером, а внизу был Элайджа, как рекламный баннер: «Привет, я здесь, мне выдали роль главной мишени». Первой сорвалась с места Хейли, за ней Кай вскочил со стула и подозвал с собой Кола, мол, давай, хватит яйца высиживать, пошли. Тот замялся, ведь махаться в трусах сродни публичному позору, но времена нынче суровые, так что пришлось присоединиться.  Фрея осталась за столом, а Клаус, поспешно выудив телефон, набрал первый номер, но так и не дозвонился. Тогда он ткнул пальцем во второй контакт, и снова потянулись гудки, гудки, гудки, но, к счастью, матушка-земля склонилась перед ним, не заставила рыть могильную яму, и трубку все же подняли.       — КОГДА Я ЗВОНЮ, ТЫ ДОЛЖЕН ОТВЕЧАТЬ СРАЗУ!       — Как ты смеешь поднимать голос на старших! Невоспитанный ты мальчишка! — начал читать нотацию Энтони и продолжил бы, вот только память стукнула кулаком в дверь, напоминая, что фактически старшим здесь был вовсе не он.       — Мне нужно, чтобы ты сейчас же проведал Лилит, — изрек Клаус, дернувшись в сторону, когда в воздухе свистнул остро заструганный ствол дерева, успевший чиркнуть по коже. — Она не отвечает на мои звонки.       — Видимо выполняет рекомендации врача и избегает главного раздражителя в ее жизни — тебя.       — Это не просьба, это требование, которое ты обязан исполнить немедленно! На другом конце провода донеслось, что он тут вовсе не чей-то личный лакей, чтобы с больными суставами бегать исполнять прихоти короля.        — Я буквально был у нее в палате десять минут назад, — проворчал он. — Она читала книгу и пила свой ягодный смузи. Она в порядке.        — Хорошо, если это так, — процедил Клаус, врезав ногой по коленной чашечке врага. — Но если она еще раз посмеет не взять трубку, я прибью ее телефон гвоздями к руке.       — Надеюсь, она это услышала, потому что я стою у ее палаты… И ее здесь нет. За шиворот вылили ушат ледяной воды, и тело мигом рухнуло в предобморочное состояние, отключив все функции, оставив лишь мозг, который в панике выдал мысль, что Лилит просто ушла на положенные для беременной процедуры. Она ведь в больнице, верно? Верно. Логично? Более чем. К чему паника? Да ни к чему! Тут ведь ни при чем Аврора? Не могла же она приехать в Мистик Фоллс и похитить соперницу, правда? Это же бред. Самый настоящий бред…