Девушка в красном

Порой все самое прекрасное и стоящее в жизни заключено в терновый венец.

Шеннон Л. Олдер

      Что вы себе представляете, когда вам предлагают поговорить по душам? Наверняка в голове сразу возникает картинка: кафе, где на столе стоят две кружки горячего чая, а в воздухе кружится аромат свежей выпечки. Или, возможно, столик в местном ресторане или прогулка в парке. В общем, что-то в этом роде, где витает ощущение уюта и дружеской обстановки. И уж никак… Ни при каких обстоятельствах даже мысли не закрадется, что вас по итогу насильно приведут побеседовать, а если быть точнее, то сначала хорошенько приложат по голове, а уже затем доставят в бессознательном состоянии в заброшенное здание, насквозь пропитанное запахом плесени, гнили и дохлой плоти грызунов. Согласитесь, это совсем не то пальто, и Лилит бы тоже подписалась под каждым словом.       — Значит, вы познакомились в баре? Да уж, роман у вас, скажем так, уровня бульварного чтива, — откровенно высмеяла недавно озвученную историю Аврора, закинув ногу на ногу и поправив край черного платья. — Я бы, пожалуй, даже поверила во все это, если бы не одно несоответствие… Ты утверждаешь, что ваши отношения продолжились, но, видишь ли, ma chére… Ник говорил совершенно обратное. Он сказал, что все закончилось той самой ночью, которая, увы, повлекла за собой некое «недоразумение», — заявила она, бросив мимолетный взгляд на округлившийся живот. — Так кто же из вас врет?       — Ну, мы же девочки… Нашему мозгу свойственно быть тем еще режиссером, который накрутит, напридумает, разрисует себе такую картинку, что потом сидим, хлопаем глазами и пытаемся понять, почему эта картинка упрямо не совпадает с реальностью, — шустро отшутилась Лилит, пока за спиной у нее были скованы руки в кандалах, перекрывающих доступ к магии и физической силе. — Конечно, обидно, грустно, досадно и совсем не по-мужски, но, как я уже говорила, между нами в любом случае больше ничего нет и не будет. У него своя жизнь, у меня своя. Так что вопросы заданы, ответы получены, и я, пожалуй, пойду…       — Ну-ну-ну, что за спешка? Мы ведь всего лишь мило беседуем, понемногу узнаем друг друга ближе, там глядишь, и до статуса лучших подружек недалеко, — ухмыльнулась Аврора. — И чего это ты все стоишь и стоишь? Наверняка с таким «очаровательным» грузом стоять непросто, так что не стесняйся, присядь и расслабься. Любезность и гостеприимство этой мадемуазель били через край, прямо хоть в рамку вешай и экскурсии води. Вот только ни кресла, ни диванчика, ни даже жалкой табуретки поблизости не наблюдалось, лишь мусор, окурки, осколки бутылок и пара картонок, которые, судя по виду и «аромату», давно и успешно служили ложем местным эстетам. Собственно, об отказе тут и речи быть не могло, ведь напротив так непринужденно прокручивалась между пальцами острая деревянная рейка, очень доходчиво намекающая, что если задница не окажется на картоне, то она же очень быстро превратится в аппетитный шашлычок. Что ж, сервис на высоте, атмосфера незабываемая, оценка десять из десяти.       — Конечно, я никуда не спешу. Времени у меня вагон и маленькая тележка, планов никаких нет, да и вообще я на больничном, где мне строго-настрого прописан постельный режим. Так что почему бы мне и вправду не присесть… — скривилась Лилит, опускаясь на картон. — Итак… О чем мы еще поговорим? О погоде? О рассвете, который вот-вот наступит? Или, может, начнем с самого начала? — поинтересовалась она. —  Был, скажем, май. Теплый, даже немного душноватый. В это время как раз зацвели магнолии, распустились тюльпаны, и «любящие» родители не могли дождаться, когда на свет появится их «драгоценное» создание…       — Довольно, — перебила Аврора. — Я, кажется, с самого начала дала понять, что подробности твоей ранней биографии меня не волнуют. Впрочем… — томно выдохнула она. — Сегодня я на редкость благонравна, а потому повторю еще раз — переходи к тем главам, где появляется Ник. Уф, пронесло! Не пришлось выворачивать душу наизнанку, выдумывать сказки или ломать голову над тем, что сказать, а что прикусить вместе с языком. Однако… Погодите… Серьезно? Разговор снова норовит свернуть в одну и ту же колею? К имени, которое уже успели обсосать со всех сторон? Ну ладно, так уж и быть… Но все же, если не скромничать и говорить честно, то вообще-то жизненная история Лилит весьма занятная и интересная. Там есть что обсудить, а не крутиться вокруг одной и той же главы, где появляется всем известная семейка.       — А я, кажется, уже не раз упоминала, что между нами больше ничего нет. Он мне не нужен, как и я ему, так что возвращаться к этой теме больше нет никакого смысла. Можешь спокойно забирать его, заворачивать, хоть бант налепить. Честное слово, я не стану вам мешать. На лице де Мартель в одно мгновение вспыхнули все пятьдесят оттенков эмоций, стремительно сменяя друг друга и толкаясь за право выйти на первый план. Но в этой мешанине особенно отчетливо проступили две. Сначала взорвалось откровенное изумление, мол, ты там часом головой не тронулась, если позволяешь себе так легко разбрасываться таким мужчиной? А следом поднялось возмущение, ведь кем себя возомнила эта девчонка? С какого перепугу решила, будто может снисходительно вздохнуть и словно милость бросить великодушное: «ну так уж и быть, раз умоляешь, забирай его».       — Мило, — натянуто улыбнулась Аврора. — Знаешь ли, Ник вовсе не так уж искусно скрывал свою реакцию, когда я вновь оказалась перед ним. Я прекрасно видела, как в нем вспыхнула та самая искра, которую невозможно спутать ни с чем иным, — произнесла она, ожидая, что на лице собеседницы хотя бы что-нибудь дернется, вспыхнет, закипит, желательно ревность, но, увы. — Да, он веками ненавидел меня из-за лжи брата, но и забыть не смог, ведь спустя столько лет выбрал себе девушку, которая внутри оказалась моей точной копией. Та самая Лилит. Ты ведь понимаешь, о ком идет речь? — огласила она, на что та самая Лилит, или уже не та самая, лишь похлопала ресницами, не вдупляя, о чем идет речь. — Мы обе столкнулись с Майклсонами совершенно случайно. Обе связаны с Францией. И обе, скажем так, не слишком радовались самому факту своего существования…  Такие по природе яркие, изумрудные глаза стали терять свой блеск, и на этом фоне даже огненные волосы словно посветлели на пару тонов.       — Моя мать умерла при родах, и, видимо, Боги сочли нужным наказать меня и обременить занятными перепадами настроения, с которыми в те времена никто толком не знал, что делать. В этом, знаешь ли, мы с Лилит поразительно схожи, — заявила она, и напротив явно были не согласны с таким выводом. — Что только со мной ни делали, чтобы вылечить. То окунали в холодные чаны до изнеможения, то запирали в темницах на долгие дни, а порой и месяцы, то били палками, а священники читали надо мной экзорцистские молитвы, изгоняя целое полчище воображаемых демонов. Конечно, со временем этому всему дали вполне приличное название — биполярное расстройство. Всего-то навсего биполярное расстройство… Подумаешь! — расхохоталась она, и смех еще несколько долгих секунд бродил по зданию эхом. — Разумеется, я надеялась, что вампиризм исцелит, подарит покой и уберет этот восхитительный хаос из моей головы, но все лишь усилилось. Так что с течением времени и развитием медицины к моему лечению добавились электрошоковая терапия, бесконечные препараты всех мастей и попытки лоботомии. Последнее, кстати, весьма щекотливая забава. Действительно, подумаешь, всего-навсего биполярное расстройство, снова свалившееся Лилит на голову, ведь до больничного она по пять, а то и по семь раз в неделю в школе пересекалась с таким экземпляром, который за каких-нибудь пару часов успевал и посмеяться, и разрыдаться, и построить заговоры, и пустить в ход кулаки. Но теперь возникла одна проблемка. Сколько ни перетряхивай архивы памяти, ни в одной из аккуратно разложенных папок не находилось прямого упоминания от Никлауса о серьезных проблемах с головой у его бывшей, лишь констатация того, что временами она бывала непредсказуемой… А это означало, что с этого момента вся ситуация начинала подозрительно попахивать жопой. Потому что с подобными персонажами никогда не предугадаешь, что произойдет дальше. Тем более Лилит и без того находилась в положении так себе, ее сковывали кандалы, и уже не первый час она пыталась понять, как они устроены, где в них спрятан источник силы и за что зацепиться, чтобы вытянуть магию и избавиться от них.       — А теперь ближе к сути, — произнесла Аврора. — Как всем давно известно, та Лилит умерла, и… Вот остались мы с тобой вдвоем.       — … Умерла…? Что-что? Но я же… С этого момента мозги Лилит напоминали кубик Рубика, в котором ничего не складывалось, ничего не было понятно, но зато все выглядело ярко, красивенько и интересно.       — Но ты… — уголки губ рыжей лисицы медленно поползли вверх. — Кто же ты такая, откуда взялась и каким образом тебя вообще надуло? Вопрос, безусловно, занятный, но, признаться, второстепенный, — заявила она, поднимаясь со стула. — Гораздо важнее сейчас другое, а именно то, что когда мы с Ником встретились, мы сразу поняли, что созданы друг для друга. Мы две половины одного целого, знающие тьму друг друга и полюбившие ее. Мы разделили сокровенный дар и навсегда связаны неразрывными узами. Да, нас разделил его подлый, мерзкий брат и тем самым разбил его нежное сердце, поэтому вовсе не удивительно, что он запутался и сбился с пути. Но ничего страшного… Я помогу ему вспомнить и понять, что истинной, настоящей и единственной любовью всей его жизни всегда была я, а ты всего лишь помеха, от которой надо избавиться.       — Да ты чокнутая, больная стерва, одержимая им до скрипа зубов. Аврора… — мягко произнесла Лилит, поднимаясь с картона и поравнявшись с ней ростом. — Мы вроде бы уже слишком стары и точно не находимся в средней школе, чтобы рвать друг другу волосы ради парня, который понравился обеим. Тем более я уже говорила, что не претендую на его сердце, а значит, не являюсь тебе соперницей.       — Ох, ты еще так юна и так глупа, — снисходительно цокнула та. — До тебя все еще не дошло? Моя женская интуиция подсказывает, что Ник к тебе привязан. Он уже сунул руку в горшочек с медом и попробовал запретную сладость, а к такому, как известно, всегда тянет возвращаться снова и снова за добавкой. Значит, этот горшочек нужно разбить, и тогда рядом с ним окажусь я, чтобы утешить его и наконец открыть ему глаза на простую истину: ты была лишь временным увлечением, а я — куда больше.       — Мой горшочек давно и крепко закрыт, — возгласила Лилит, стиснув челюсть так, что свело скулы. — Все это того не стоит. Он того не стоит, ведь я ношу под сердцем ребенка.       — Да, да, да, ребенок Ника… Ах! Неужели ты подумала, что я стану пачкать руки?! В конце концов, я же не чудовище! — парировала она, изобразив настолько безупречное ангельское выражение лица, что впору было мысленно дорисовать и нимб, и крылья. — Видимо, тебя тревожит твоя дальнейшая судьба? Так вот, я ознакомилась с твоей медицинской картой, и там черным по белому значится угроза выкидыша, — озвучила де Мартель. — Одни называют это статистикой, другие — знаком Вселенной, намекающим, что этому дитя, возможно, не стоит появляться на свет, и с этим я склонна согласиться, ведь вдруг с ним случится то же, что и со мной? Ребенок останется без матери и всю жизнь, как и я, будет винить в этом себя. Да и потом, ты видела этот мир? Он жесток, и люди, которые без раздумий приводят в него детей, поразительно беспечны, так что для меня было бы честью слегка помочь малышу, создав тебе правильный уровень стресса, а дальше природа сама сделает все остальное!       — Просто… — попыталась подобрать слова Лилит, но где-то в глубине коры мозга уже подняли белый флаг, нервы пустились в пляс, а терпение вышло из чата. — Просто замечательно. Иногда мне начинает казаться, что карма сломалась и теперь насилует меня даже за добрые поступки. Вот серьезно, за все эти месяцы не было ничего, за что ко мне можно было бы прицепиться! Я жила образцово, усердно работала, учила и воспитывала чужих детей, сортировала мусор, жертвовала вещи малоимущим, подписала регулярные отчисления с зарплаты на помощь котикам и собачкам, ни разу не использовала внушение и всегда покупала печенье у девчонок-скаутов! Даже то песочное с лимонной глазурью, которое настолько отвратительное, что его стоило бы запретить во всех пятидесяти штатах! Так за что? — вздохнула она. — За что после всего я снова оказываюсь в дерьмовой ситуации?!        — Эм-м, — промямлила Аврора, и теперь ей пришлось похлопать ресницами после монолога, который прошелся по ней катком. — Понимаю, жизнь штука несправедливая, но чего ты ожидала, крутя шашни с мужчиной, который изначально был занят?       — Ты забыла, что у вас разлука в тысячу лет? Где ты была все это время? Тебя что, законсервировали в подвале с мыслью, что мир поставили на паузу, накрыли стеклянным колпаком и оставили бережно пылиться в ожидании твоего возвращения?       — Ну, не совсем. В подвалах меня запирали в первое время, а позже перешли на монастыри, — с улыбкой пожала плечами она. — Я же упоминала, что меня пытались вылечить, и самым действенным методом считали изоляцию. В итоге мои века прошли в одиночестве, прерываемом лишь редкими визитами брата по особо торжественным семейным датам.       — Оу… Нелегко тебе пришлось.       — Да не, я привыкла, — отмахнулась она. — Хотя, признаться, приятно, что тебя вообще озаботили мои чувства. Порой так хочется человеческого сострадания, заботы, какого-то теплого участия, а не вечного стремления избавиться от меня при первом же приступе… Но на чем мы остановились? Ах да. Я же хотела тебя убить.       — Про «убить» речи не шло.       — Людям свойственно менять решения, — сделала шаг вперед Аврора. — Особенно мне. У меня, знаешь ли, биполярная звезда сейчас в зените.       — Людям вообще много чего свойственно, — отступила Лилит на шаг, удерживая расстояние. — Передумывать на ходу, совершать ошибки, верить и разочаровываться, а еще любить и остывать, потому что мы все-таки не в фильме Николаса Спаркса, где слова на букву «Л» автоматически приравниваются к вечной клятве. Поэтому все, что происходит между вами, должно оставаться между вами двумя. Если тебя отвергли, это не конец света. Можно уйти и найти того, кто будет по-настоящему ценить тебя, либо не сдаваться и попытаться доказать ему, что он многое теряет, снова влюбив его в себя. Хотя я бы не советовала бегать за мужчиной, по моему опыту, это занятие так себе.       — Доказывать? — расхохоталась рыжая бестия. — С чего бы мне вообще кому-то что-то доказывать? Я дочь французского графа де Мартеля, происходящего из уважаемой южной знати, первая в роде Ребекки Майклсон и единственная любовь…       — Помню-помню, — прервала этот парад титулов Лилит, активно жестикулируя руками. — В общем, я хочу предложить разойтись мирно. Сегодня я тоже в крайне великодушном настроении, поэтому готова забыть все, что ты здесь наговорила, включая желание мне навредить, и не ставить об этом в известность Майклсонов. Мы просто расходимся и забываем о существовании друг друга.       — Хм, а почему бы и нет?! — резко хлопнула в ладоши Аврора, и Лилит невольно прищурилась. — Давай же, иди. Иди, иди, иди. Обожаю, когда жертва бегает, визжит и паникует. Это придает процессу вкус! — заявила она. — Ну же, давай! Мне до безумия интересно, насколько ты проворная, гибриденыш. Погоди-ка, разве на тебе не должны быть кандалы? На лице Авроры вспыхнуло «error». Мозг завис и выдал синий экран. Здесь явно была замешана какая-то магия вне Хогвартса, либо ее биполярная звезда разогналась до такой степени, что она попросту вообразила себе, будто лично защелкивала кандалы на запястьях Лилит. Как же было бы славно, окажись это правдой, потому что в другом случае выходило, что все это время она выставляла себя полной дурой.       — То есть ты Лилит? Та самая Лилит? Хочешь сказать, что трибрид и правда существует? Ох, как же порадовало Лилит это слово. Наконец-то ее назвали трибридом, а то в какой-то момент она уже сомневалась, трибрид ли она вообще? Может, действительно где-то разгуливает ее двойник, либо она умудрилась свернуть не туда и очутилась в какой-нибудь альтернативной вселенной, а кандалы снялись сами собой.       — То есть ты та, на ком мой Ник хотел жениться? И что он в тебе нашел? Что это за прикид? Ты вообще видела себя и меня, которая предложила ему целый океан себя, а он, выходит, решил плескаться в какой-то канаве.       — Меня вытащили прямиком из больницы, а там, уж прости, в вечерних платьях не лежат, — пояснила Лилит. — Кстати, впервые вижу разговаривающую швабру, которая еще и хамит мне.       — Что? Что?!       — Вот и я о том же, — невозмутимо кивнула она. — Смотрю, у вас, тысячелетних вампиров, со слухом какая-то хроническая беда. Назревал самый настоящий женский махач с раздачей оплеух, и, надо признать, мысль помериться кулаками выглядела даже заманчиво. Но Лилит как-никак была беременна, поэтому ограничилась коротким взмахом руки и отправила Аврору ознакомиться с ближайшей стеной, после чего рванула прочь. Вот только удача именно в этот момент решила взять отпуск, а система Фортуны выдала сбой. Вдруг веки сомкнулись, когда в голову ворвалась адская мешанина хардкорного рэпа и дэт-металла, методично вколачивая по гвоздю в оба виска. Этих нескольких секунд дезориентации оказалось вполне достаточно, чтобы шанс на спасение схлопнулся прямо перед самым носом. Когда Лилит снова распахнула глаза, вокруг уже стояли незнакомые ей люди, а острое лезвие ножа упиралось прямо ей в живот.       — Брат? — удивленно выкрикнула Аврора, и аристократичная бледность ее лица стала почти ослепительной, словно свежевыпавший снег. — Я скучала! У дверного проема сгрудилась целая толпа людей, и в следующий миг она начала расходиться в стороны, расступаясь, как воды Красного моря перед Моисеем. Лилит приподнялась на цыпочках и заметила мужчину, до чертиков похожего на Элайджу, но лишь из-за наличия костюма и манеры поведения. Что до внешности, то испокон веков люди любили сравнивать себя с животными, и если Аврора напоминала лису не только из-за рыжих волос, но и из-за явного бешенства, Элайджа ассоциировался с оленем (в хорошем смысле), а этот персонаж походил на хорька — глазастого и внешне совершенно безобидного.       — Посмотри, что я нашла, — на ходу выкручивалась Аврора, указав на Лилит. — С ее помощью мы сможем не только выманить Майклсонов, но и потребовать отдать золотую монету!       — Сестра… — тихо произнec он, подойдя к ней. — Когда ты сбежала из монастыря, ты уверяла меня, что пребываешь в здравом уме, но что же я увидел за ужином? Ты по-прежнему влюблена в Никлауса Майклсона, который, смею напомнить, никогда не был и не станет тебе парой. При этом ты заверяешь, что хочешь защитить и себя, и меня, а на деле разбрасываешься сведениями о золотой монете. Так скажи мне, Аврора, чего ты добиваешься сейчас?       — Брат, — голос ее сорвался, и вместе с ним исчезла прежняя улыбка. — Любовь затуманила мне разум. Прости меня. Такого больше не повторится, клянусь, — уверяла она, но он поднял руку и коротким жестом подозвал людей, которые в тот же миг сомкнулись по обе стороны, ухватив ее под локти. — Нет, нет, нет!       — Ты же знаешь, что всякий раз это дается мне нелегко. Сердце мое неизменно сжимается, но я всегда действую тебе во благо, — заявил он, пальцами касаясь ее щеки. — Мы впредь продолжим сей разговор, когда ты отдохнешь и вновь обретешь ясность. Аврора замотала головой так быстро, что казалось, вот-вот та сорвется с плеч, но на этом ее сопротивление закончилось. Она не брыкалась и не пускала в ход силу, хотя можно было смело заявить, что она вполне способна превратить присутствующих в наглядное пособие по анатомии. Даже завидев шприц, она не дернулась, лишь губами тихо молвила, что с ней все в порядке, и вновь и вновь просила прощения.        — Господа. Вам не кажется, что Вы излишне стеснили даму? — заговорил Тристан, засунув руки в карманы брюк и проследив взглядом, как плотное кольцо разомкнулось. — Тем более что перед нами сама редкость, существующая в единственном экземпляре. Трибрид, верно? Весьма неплохое начало: и воздуха дали, и вдруг вспомнили о базовых правилах этикета, да еще и трибридом назвали сразу.       — Позвольте представиться, меня зовут Тристан де Мартель, — сказал он, протянув руку, но тут же передумал и убрал ее за спину. — А Вас… Дайте мне секунду. Имя прямо вертится на языке… Видите ли, все сведения о сверхъестественном мире, как правило, доходят до нас через весьма говорливых существ — ведьм, — начал разглагольствовать он, неторопливо расхаживая из стороны в сторону. — Как Вам известно, из их уст чаще всего изливается откровенный бред, однако время от времени что-то все же находит подтверждение. К примеру, существование старшей сестры Майклсон или то, что казалось совершенно невозможным, рождение дочери Никлауса, а вот история с трибридом… Прошла весьма тихо, поэтому многие в нее так и не поверили.  Это что, был упрек? Мол, если ты вдруг не заметила, то перед тобой вообще-то природа склонилась, выдала статус и такой потенциал, а на выходе что? И чудовищем не стала, и никаких героических подвигов не совершала, да и силу так и не продемонстрировала, стерев с карты мира пару сотен городов. В конце концов могла бы выстроить собственный суд для сверхъестественных, стать последним словом и карающей рукой, раз уж в тебе самой сходятся три сущности. Аж неловко стало.       — Те же, кто все-таки поверил в эту историю, со временем неизбежно задались вопросом, куда, собственно, делся трибрид? Поначалу поговаривали, что она скрылась, забрав дитя, а затем верх взяла версия о том, что ее убила некая тетя семьи Майклсонов. Однако в один день явилась девушка, в точности повторяющая облик трибрида, и это пришлось как-то объяснять, не придумав ничего лучше версии о простом сходстве, в которую охотно поверили те, кого природа обделила интеллектуальными способностями. Мой бывший слуга Люсьен оказался из их числа, он щедро приправил эту небылицу собственными домыслами, и в его версию, к несчастью, поверила и моя сестра. Честно говоря, было абсолютно по барабану, кто и что там себе напридумывал, но это хотя бы на крошечную долю объясняло, откуда взялся тот поток откровенного бреда, который Аврора выдавала последний час.       — Примите мои извинения за неудобства, доставленные моей сестрой, — произнес Тристан, задумчиво проведя пальцами по подбородку. — Прежде у нас возникало желание разыскать Вас и озвучить одно весьма заманчивое предложение, однако в настоящий момент подобное не входит в наши планы, да и обстановка к этому не располагает, а потому возникает необходимость решить, что же нам теперь делать. Рука чесалась так, что зудела под кожей, настойчиво требуя подняться и выдать что-нибудь в духе: «знаете, я в целом совсем не против, если меня просто отпустят», но и так было понятно, что такой роскоши не видать, даже если умолять на коленях.       — Майклсоны у нас на хвосте и будут здесь через… — внезапно появился Марсель, но осекся, резко остановившись и уставившись перед собой. — А она что здесь делает? — спросил он. — Тристан? Ее нельзя использовать ради вашего желания заполучить монету.       — Мы здесь ни при чем, это проделки моей сестры, — ответил Тристан, бросив взгляд на Марселя. — И почему же ее нельзя использовать? Потому что она беременна? Потому что это не соответствует твоим представлениям о морали и совести? — полюбопытствовал он, позволив себе усмешку. — Марсель, мораль и угрызения совести — драгоценности нищих, и если ты действительно намерен войти в наше сообщество, тебе давно пора расстаться с образом мальчика, выросшего в рабстве. Да и раз уж так вышло, что она здесь, не станем же мы выдворять ее на улицу, когда до ближайшего города не одна миля. Пусть себе посидит и дождется Майклсонов. На краткий миг Марсель поймал взгляд Лилит и вместе с этим будто установил нейронную связь, уловив, какие мысли крутятся у нее в голове. Естественно, она не знала, какая заваруха в очередной раз приключилась с Майклсонами, но и без разборов было ясно, что де Мартели явились не в качестве друзей, которые соскучились и решили провести вместе уикенд, а как враги, и потому главный вопрос напрашивался сам собой: с какого, собственно, перепугу Марсель водит хороводы не в той компании?  Вдруг раздался чей-то вскрик. Правда, как выяснилось позже, принадлежал он Лилит. В тот же час колесо Фортуны, видимо, решило не просто дать сбой, а основательно проехаться по ней, потому что на ее запястьях вновь сомкнулись кандалы, после чего тело обвили цепями, а в ноздри ударил приторный запах трав.  Малышка внутри проснулась и принялась неистово брыкаться, давая понять, что напугана и рассержена не меньше матери.       — Ну-ну, Марсель, — спокойно произнес Тристан, удерживая его на месте. — Это всего лишь мера предосторожности. Мы ведь не знаем, чего от нее ожидать. Мера предосторожности, по всей видимости, была выставлена на максимальном уровне, поскольку помимо надзора ей ввели в вену смесь, сбивавшую концентрацию внимания. От этого зрелища желчь подступила к горлу Марселя и расползлась по коже тысячами пауков. Возможно, все это рождалось из безнадежности и незнания, что делать дальше, ведь он обязан был продолжать игру двойного агента и не сходить с намеченного плана, но ощущение предательства не отпускало, словно он собственноручно отдавал ее на растерзание.       — Ну же, расслабься, — проговорил Тристан, похлопав того по плечу. — Давай лучше делать ставки. Как думаешь, как скоро этот прохиндей расколется и скажет, где спрятана монета? — продолжил он, мельком отметив, как лицо Марселя в очередной раз вытянулось, когда двое мужчин поволокли за собой знакомую фигуру. — Разумеется, можно было бы дождаться прибытия Майклсонов и выбрать более простой и выгодный путь, выставив условие: беременная взамен на монету. Но неужели мы зря тащили сюда этого субъекта? Тем более он позволил себе непозволительную вольность по отношению к моей персоне, а подобные жесты, как ты понимаешь, без последствий не остаются. Тело швырнули на пол, как мешок с картошкой, только мешок вдобавок разразился охами, ахами и жалобным пыхтением.       — Ай-ай-ай-ай, поясница! Я же говорил, что в детстве, на летних каникулах, упал с дерева и с тех пор эта маленькая травма время от времени напоминает о себе. Можно понежнее, а?       — Где монета? — спросила Ая, глядя на туго обмотанное веревками нечто, больше похожее на колбасное изделие, чем на человеческое тело.       — Странно, на попугая ты вроде не похожа, а все спрашиваешь и спрашиваешь про эту монету. Я же говорил, что в душе не чаю, где она, и если вы всерьез считаете, что мне доверили бы такую информацию, то вы меня, ребята, явно переоцениваете. В общем, был один эпичный случай… Ладно, ладно, не один. Как-то мне доверили нечто важное и особо секретное, и сразу уточняю, я не специально, честно, клянусь мамой, просто язык у меня живет своей жизнью и регулярно устраивает побег, так что часть этой тайны сама собой выскочила наружу. Ох… Знатных я тогда получил звездюлей, но, к слову, это не помогло, так что Майклсоны просто смирились и сделали логичный вывод, что я тот самый человек, который будет наступать на одни и те же грабли даже тогда, когда их спрятали в сарае, заколотили досками и вывезли на другой континент.       — Пару часов назад ты говорил, что лично украл эту монету у ведьмы и спрятал ее в надежном месте.       — Так это же была шутка! А вы вместо того, чтобы посмеяться, сразу меня мордой о пол, руки скрутили и запихнули в багажник! И я ни в коем случае не жалуюсь, но если вдруг у вас завалялась бутылочка воды, был бы крайне признателен, а то я вспотел, как собака, — пропыхтел он, тщетно изворачиваясь в путах и пытаясь оглядеться, где, собственно, находится, как вдруг… — О, привет, Лариса. Какими судьбами? Разве ты не должна быть в больнице… Ох, черт… Хьюстон, у нас проблемы…       — Лариса… — протянул Тристан, на мгновение призадумавшись и постукивая указательным пальцем по виску. — Кажется, имя звучало иначе, или я ошибаюсь? Впрочем, неважно. Джентльмены, позаботьтесь о даме как следует, обеспечьте ей достойный обзор, пусть у нее будет возможность понаблюдать за этим клоуном. В воздух взметнулась увесистая балка и с размаху врезалась в затылок Кая, так что кровь сразу брызнула веером по стенам. Лилит подавила рвущийся наружу крик, а малышка внутри заметалась то влево, то вправо, потом снова влево, как пальцы пианиста по клавишам. Вдох. Раз, два, три. Выдох. Раз, два, три. Она попыталась прогнать поднимающийся страх размеренным дыханием и зажмурилась, силясь вытравить из памяти образ раскроенного черепа.

***

      Мягкие пушистые тапочки приглушенного голубого цвета и штаны того же оттенка, принесенные дочерью в больницу, теперь были испещрены рубиновыми каплями. Первые десять минут до слухового аппарата доходили крики, сорванные до хрипоты, и удары, после чего организм включил защитный режим, и следующие десять минут происходящее воспринималось приглушенно, будто на уши надели наушники. С этим всем никак не отпускало чувство дежавю, что подобная сцена уже однажды была прожита, и все настойчивее свербило желание наконец получить ответ: почему и за что именно ей вновь приходится через это проходить? Возможно, это своего рода плата за бессмертие, где неизбежно идут рядом и белые, и черные полосы, и жестокость, и смерть, вот только если прикинуть трезво, ценник у всего этого выходит неприлично высоким после стольких лет, угробленных в тюремном мире. А может, все куда прозаичнее, и это обычная причинно-следственная связь, где она сама сделала выбор связать жизнь с семьей, у которой врагов столько, что ими можно заселить несколько стран и еще приберечь на потом, а значит, собственноручно подписала себе бессрочный абонемент на беды. Минуты тянулись, а все отделы мозга, которые еще соглашались работать в условиях такого стресса, кое-как свели обрывки услышанного в единую схему, из которой становилось ясно, что за история крутится вокруг этой монеты и какую функцию она выполняет. Но Лилит показалось, что возня с ее местоположением шла вторым номером из серии «повезет — отлично, не повезет — пофиг», тогда как настоящей целью была демонстративная экзекуция над Каем за недавний проход по аристократическому лицу и эго. Именно за это ему сейчас прилетало.       — Лилит, — прошептал Марсель, позвав ее несколько раз. Лишь когда он опустился рядом на корточки, она подняла глаза и посмотрела на него как на незнакомца, отчего ему под ребра разом вонзилась тысяча тонких игл. — Выпей, — протянул пакет с кровью он и, столкнувшись с нулевой реакцией, коротко вздохнул и сделал демонстративный глоток. — Видишь, чисто, вербены нет. Поверь, я не причиню тебе вреда и никому этого не позволю сделать. Несколько долгих секунд она прожигала его взглядом, мысленно разбирая его на молекулы, после чего перевела глаза на истязателей, взявших паузу на кофе. Нет, вам не показалось, концерт пыток действительно поставили на паузу, и они спокойно пили эспрессо, смакуя страх с примесью злости. Злость, впрочем, не ограничивалась этим залом и его участниками, она доносилась и снаружи. Видите ли, Майклсоны уже прибыли, вот только столкнулись с барьером. Было отчетливо слышно, как один брат бесился и недоумевал, почему первенец семьи с колоссальной силой не щелкает эту задачку как семечку, на что сестра, теряя концентрацию и время, буквально на пальцах объясняла, что она и так остается одной из сильнейших ведьм, просто без связи с Далией лишилась части прежнего преимущества и вдобавок имеет дело с барьером, который держат сразу несколько ведьм.       — Марсель, продолжишь в том же духе, и вопрос о твоем вхождении в наше сообщество можно считать закрытым, — приблизилась Ая и изъяла из его рук пакет с кровью. — В таком случае ты возглавишь список тех, кого мы намерены устранить. Ая смотрела на Марселя так, как змея смотрит на пойманного кролика, раздумывая, что с ним сделать: проглотить добычу целиком или сначала оторвать от нее кусок? Она знала, почему Тристан так уцепился за него, ведь власть над городом и статус человека, важного для Клауса, делали его удобным рычагом, но на этом перечень достоинств заканчивался. В их сообщество абы кому хода не было, действовал жесткий фейсконтроль, где одного ума оказывалось недостаточно и решающим оставалось происхождение от линии Элайджи, а Марсель же происходил из другой родословной, и вдобавок на его лбу бегущей строкой читалось, что он еще тот крысеныш, поэтому против него была настроена не только она. Широкие крылья носа Марселя встрепенулись в немом протесте, но выбора особо не было, и он послушно отступил на пару шагов. Ая презрительно хмыкнула, затем проследила, как один из сообщников шагнул вперед и армейским ботинком наступил на пальцы Кая, так что в воздухе поочередно щелкнули фаланги.       — Хватит визжать и тянуть время. Назови местоположение монеты.       — Ой-ой-ошечки, как страшно! — протянул Паркер и, скривившись, перекатился на живот. — Вы что, все еще не поняли или у вас тут у всех проблемы со слухом? — пробормотал он и пошевелил здоровой рукой, закованной в кандалы. — Окей, специально для одаренных повторю еще раз, но в этот раз объясню на пальцах. Вот, видите средний палец? Может, и вправду не на пустом месте судачат, что если днями напролет залипать в компьютерные игры, то мышление начинает проседать? Иначе как объяснить, что Кай откровенно напрашивался на получение люлей? Разве что списать это на чистый мазохизм. Впрочем, нетрудно было догадаться, что за подобную дерзость ему быстро прилетела ответка.       — Ай-яй-яй, это же важная часть конструкции, — простонал он, когда нога вдавила его в пол, сжимая позвоночник так, что тот уже норовил выгнуться дугой. — Ну все, все, хорош. Сдаюсь, сдаюсь! На секундочку, тут в прямом смысле заявили о капитуляции, но это, по всей видимости, мало кого волновало. Одна часть спокойно допивала кофе, другая нависла над ним, насмехаясь и методично избивая ногами.        — Дайте слово! Я вообще-то готов поделиться крайне ценной информацией!  Ая тут же остановила ребят, но, увы, главной здесь была не она, а Тристан, велевший продолжить истязание, и помещение вновь накрыла волна боли. Сколько бы Лилит ни пыталась воздвигнуть между собой и происходящим завесу из распущенных волос, сцена все равно ощущалась ею целиком, а воображение, действуя наперекор ее воле, раз за разом подсовывало картину избитого лица с глазами, распухшими до размера теннисных мячей, деформированным носом, сломанными челюстными дугами и рассеченными губами.       — Тристан, дай ему слово, вдруг он и вправду собрался выдать нечто стоящее, — произнесла Ая, на что он помедлил секунду, а затем позволительно махнул рукой. — Говори.       — Уф… Вроде кишки на месте, уже праздник, — прохрипел Кай, делая шумный вдох. — Аттракцион, конечно, бодрящий, адреналин скачет, но, понимаете, я и вправду ничего не могу сказать, — явно неудачно начал он, потому что в тот же миг перед его лицом вновь замаячил ботинок, собирающийся раздавить его, как жестяную банку из-под газировки. — Секундочку, я еще не закончил. Дело не в том, что я вредный, а в том, что физически не имею права. Как вы уже заметили, я особенный, и у меня, как и у вас, есть связь с создателем. Только нюанс вот в чем: если ваш создатель погибнет, вы уйдете следом за ним, а в моем случае я всего лишь исполняю приказы. Вы же слышали байку про гибридов Клауса? Вот ровно та же песня. Мой создатель предельно ясно дал понять, что чудной семейке вредить нельзя ни словом, ни делом. Так что можете трясти из меня информацию сколько угодно — я бы и рад ее выдать, но не могу. Он попросту тянул время и рассчитывал, что вот-вот запустится дискуссия, в которой неизбежно всплывет вопрос: «ну и что теперь нам делать?» Однако дискуссия так и не состоялась, а пауза затянулась. Причем надо сказать, что она была колоссально долгой, настолько, что он успел вспомнить, что обычно происходит в фильмах с героем, который внезапно оказывается бесполезен. Верно, его убивают. К такому повороту сюжета он явно был не готов, все-таки он еще совсем зеленый, как огурец, толком ничего не попробовал, да и умирать в самом расцвете сил вообще не дело.       — А вот с этого места поподробнее, — проговорил Тристан. Рот уже сложился в букву «О», готовясь излить на свет подробный эпос с таким размахом, что он вполне мог бы посоревноваться по объему со всеми томами «Войны и мира», но в тот самый миг что-то внезапно пошло не так, потому что Тристан вдруг шагнул к Лилит. Он что, не присутствовал на ужине, где Люсьен с видом гения выдал версию о том, что Лилит, ходящая по этой земле, всего лишь жалкая пародия и не более того, так при чем здесь она? Однако стоило его глазам сузиться, как стало заметно то, что прежде ускользало из поля зрения: помимо цепей, стягивающих ее тело, на ней были кандалы, причем явно не ради антуража. И это означало не только то, что вся шайка прекрасно знала, кто перед ними, но и то, что Каю не стоило обижаться на слова Кола, который не раз называл его тупым, как пробка, потому что, увы, так оно и есть.       — Ты думаешь, что она мой создатель? Я тебя умоляю, — фыркнул Паркер и тут же рассмеялся, но сразу пожалел, когда тело отозвалось болью. — С памятью у меня все в порядке, и этого человека я знаю куда лучше, чем ты, так что позволь просветить. Она не из тех, кто создает проблему и потом держит ее под боком. Да и так, к сведению, раз уж разговор зашел, она меня пыталась убить, держала в подвале и искренне ненавидит, так почему же я все еще жив? Потому что Клаус наложил запрет на причинение мне вреда. Потому что он мой создатель, а я его маленькая чихуахуа. Правда, Клаус?!       — Тристан! — судорожно вырвался крик Клауса. — Если ты посмеешь тронуть ее хотя бы пальцем, то я…       — И бла-бла-бла, — обронил Тристан, устремив взгляд непосредственно на Лилит. — В мировой истории, что среди людей, что среди сверхъестественного, фамилия Майклсонов веками обрастала легендами и произносилась с первобытным страхом и всепоглощающим ужасом. Но видели бы Вы их истинное лицо тысячу лет назад — испуганные, скулящие, растерянные щенки, дрожащие при одной мысли, что отец вот-вот найдет их. А все, что они демонстрируют сейчас окружающим, не более чем пыль в глаза. Внутри они все те же, — констатировал он, все еще слыша, как за стенами никак не прекращалась цепочка угроз. — Что ж, не окажете ли Вы нам небольшую услугу? Осмелюсь предположить, что в голосовании за устранение этой семьи Вы подняли бы руку одной из первых. Не в первый раз Лилит оказывалась лицом к лицу с самым настоящим дьяволом, более того, с одним из них она когда-то делила постель и всерьез собиралась связать с ним свою жизнь. Однако во всех прежних случаях зло неизменно выдавало себя либо огоньком в глазах, где плясали чертята, либо резкими чертами и повадками, тогда как сейчас, с какой бы стороны ни посмотреть, перед ней было совершенно миловидное лицо, разве такое вообще возможно?       — Малакай, — произнесла она. — Назови место, где находится монета.       — Ты что, тоже в детстве с дуба рухнула? — недоумевал он. — Или гормоны так на тебя действуют, что ты вовсе не понимаешь, что сейчас делаешь?       — Я приказываю тебе назвать местоположение, — сказала Лилит, чувствуя, как сердце сорвалось в бешеный галоп, угрожая разорвать грудную клетку и разлететься кровавыми брызгами по безупречно белому воротнику Тристана. — Майклсоны пусть сами разбираются в своих проблемах. Нервный импульс вырвался из коры головного мозга, прошел по проводящим путям и заставил голосовые связки натянуться, язык — шевельнуться, а губы — разомкнуться, готовясь оформить звук в слова, но…       — Невероятно… — прошептал Кай, ощущая, как по вискам ползут капли пота, а в ушах все еще звенят приказы создателя, накладывающиеся друг на друга, как заевшая пластинка. — Невероятно… — повторил он, медленно поворачивая голову. — Я разорвал связь. Я! Слышишь? Добби теперь свободен! — расхохотался он. — Теперь я сам решаю, что мне делать и что говорить… И знаете что, господа? Учитывая вербену в моей крови, внушение на мне не сработает, так что хер вам, а не информация. Ясно? Бугагашечки! Это и впрямь было невероятно, особенно если учесть, как долго он мечтал разорвать эту связь, перепробовав все, что приходило в голову, но в итоге механизм дал сбой не под натиском жажды свободы, а из страха утратить семью, которая за это время стала пугающе родной. Радость, впрочем, принадлежала одному ему, ибо по лицу Тристана было видно, как судорожно сомкнулись челюсти, скуловые мышцы ходили ходуном, а сам он со злостью осознавал, что позволил водить себя за нос, как последнего идиота. Однако, выпрямив спину, он поправил манжеты рубашки под пиджаком и в тот же миг носком ботинка со всего размаху врезал Каю по переносице, вновь окропив пол свежей кровью. Паркера несколько раз перекрутило в воздухе, прежде чем он рухнул прямо к ногам Лилит.  Карабин, державший все это время, сломался, и слезы хлынули градом, застилая взгляд.       — Эй, ты чего? — шепнул он, сглатывая сгусток крови. — На самом деле не так уж и больно, как кажется. Так что выше нос, ладно? Ты сейчас не имеешь права разваливаться. Давай со мной, вдох… Выдох… Еще раз… А теперь включаем воображение: сад, солнце печет макушку, бабочки кружат в воздухе, мы сидим на лавочке и едим яблочный пирог, за который не жалко продать душу, а рядом бегает твоя мини-версия. Я, между прочим, этого момента очень жду, потому что кто-то ведь обязан унаследовать мой пейджер, верно? Хоуп, к слову, его забраковала, заявив, что это доисторическая рухлядь и ей такое не нужно, а я ведь от сердца отрывал. Удивительно, как он все еще держался за маску шута и находил в себе силы подбадривать ее, тогда как залитое кровью лицо хранило две светлые полосы, безошибочно выдавшие слезы, рожденные болью и страхом.       — Малакай, послушай сейчас внимательно…       — Знаю, знаю, ты хочешь спросить, почему я не дал заднюю и вместо этого добровольно подставил физиономию под раздачу, — произнес он. — Возможно, прозвучит странно и глупо, но когда-то ты была моим счастливым билетиком, и я думал, что если вытащу тебя из тюремного мира собственными руками, то перестану быть в этой семье белой вороной, потому что у каждого из них за спиной числится хоть что-то приличное, а у меня пусто, и это так себе, — хмыкнул он. — Билет, как ты понимаешь, сгорел, но вдруг подвернулся еще один шанс. Сама посмотри, мне всего-то нужно сохранить маленький секретик, а потом я наконец вернусь домой, где с превеликим удовольствием посмотрю на лица Кола и Фрейюшки, которые больше не смогут называть меня ходячим несчастьем. Так что поверь, ради такой пожизненной медальки вполне можно и чуть-чуть потерпеть.       — Ты уже спас мою первую беременность, так что геройствовать второй раз не требуется, а сейчас…       — Эм… Хм… Гм… — озадачился Кай. — Это правда был я? Ничего себе, вот это у меня, конечно, дырявая память… Так это что, получается, мной официально можно гордиться? — усмехнулся он, глянув на нее. — Слушай, одной медали за такое явно маловато или с моим послужным списком просить вторую уже наглость?       — Замолчи хотя бы на минуту и послушай. Я сейчас сниму …       — Ну-ка, ну-ка, повтори-ка, а то я не расслышал, — улыбался во все тридцать два зуба Паркер. — Что, больше не работает? Хех. Какая же прелесть. День становится все лучше и лучше! О, кстати, ты же видела куклу Чаки? Жуть редкостная, скажи?       — Я сниму кандалы и мы сбежим.        — Хотя снаружи, правда, ничего так, симпатичная, не спорю, но с головой там, мягко говоря, не все гладко, — тараторил он и вдруг распахнул глаза, ставшие похожими на две мандаринки. — Подожди. Что ты сказала?       — Еще несколько минут, и я смогу снять кандалы. Механизм у них тот же, что и у тех, которые на меня надели раньше.       — Едрить твою… Ты и вправду это сказала… — протянул он, прикрывая веки. — Кандалы сдерживают не только физическую силу вампира или оборотня, но и перекрывают доступ к магии, и, конечно, их можно снять, для этого не нужен ни диплом гения, ни членство в клубе особо одаренных, с этим справится и обычная ведьма, а уж мы с тобой на раз плюнуть бы управились… Вот только для этого требуется концентрация уровня Бога, а мы с тобой, увы, не на Олимпе и даже не в его предбаннике — у нас с этим сейчас, мягко говоря, беда. К тому же ты упустила, что за твоей спиной стоят два амбала, и так, на будущее, озвучивать коварные планы вслух идея, скажем так, сомнительная. Похоже, ему знатно досталось не только по ребрам, но и по голове, раз только сейчас до него дошло, что все это время никто не издавал ни звука, а болтовня шла исключительно внутри его собственной черепной коробки, к которой подключилась Лилит. А это означало, что магия уже была пущена в ход, и подтверждением тому стало слабое багровое свечение за ее спиной, которое он разглядел, изогнувшись всем телом насколько позволяли обстоятельства.       — Пссс… Лилит… Лилит! — завопил он у себя в голове. — Сейчас вообще не время играть в супергероя, серьезно, это совсем не тот момент. Нас вот-вот вытащат, вопрос пары минут, и это место разнесут в щепки вместе с этими уродами, так что давай без подвигов. Потерпи чуть-чуть, ради всего святого. Бывают мгновения, о которых потом говорят лишь одно: все произошло слишком быстро. Именно таким оказался тот миг, когда Тристан вдруг оказался рядом, а Кай резко замер. В следующую секунду рука де Мартеля пробила грудную клетку Малакая и вырвала сердце, сжав его в ладони, отчего Лилит вскочила на ноги, подавив крик, зародившийся в горле.       — Ты уверяла, что в твоем арсенале есть одно заклинание, способное извлечь любую информацию из любого сверхъестественного существа, однако тебе недоставало двух ингредиентов, — произнес Тристан, после чего проломил ногой череп Кая и извлек из него мозг. — Считай, что теперь у тебя есть все необходимое. Наверняка каждый вампир хотя бы раз твердил, что для него время лишено веса, промахи поправимы, расстояния условны, а весь мир, по сути, лежит у ног, однако не оно ли в итоге оказалось решающим? Именно в этот момент Майклсоны ворвались в здание, тогда как Лилит уже поглотила всю магию кандалов. Буквально не хватило каких-то жалких, почти смехотворных пары минут, чтобы не потерять одну жизнь…       — Эх, вынужден заметить, что я имел куда более возвышенные ожидания, полагая, что великая сестра Майклсонов управится с барьером значительно быстрее, — изрек Тристан, скользнув взглядом к часам на запястье. — Аж десять минут заняло… Признаться, это вовсе не впечатляет. Пальцы каждого Майклсона судорожно сцепились, а гнев поднимался столь стремительно, что, казалось, еще миг и при одном выдохе изо рта вырвется пламя, и это они еще не видели, что Кай мертв. Сама Лилит напоминала колокол на колокольне, чей гул еще долго разносится после удара. Каждый волосок на ее макушке наэлектризовался, уловив за спиной чужое приближение, и в тот же миг она с силой развела руки в стороны, так что в воздухе отозвался звон лопнувшего металла. Тотчас на ней сомкнулись взгляды, вспыхнув, как кошачьи зрачки в темноте, выжидая, что последует далее. Нестерпимый зуд, разлившийся под ее кожей, не то чтобы требовал, он до истерии кричал разорвать всякую плоть, что попадется под руку, выжать из нее кровь до последней капли и ею же размалевать каждый кирпич этого проклятого здания, но рассудок, сколь ни потворствовал порыву сыграть палача, все же на чаше весов склонил исход в пользу бегства.       Выбежав из здания, она понеслась через лесную чащу, оставив за спиной гул бойни и поднявшуюся за ней погоню. Меж кронами уже проступал медовый свет с янтарным отливом, ложась широкими полосами на влажную почву, пока птичий хор выводил утренний лад. Постепенно ноги сбавляли темп, а вскоре и вовсе остановились. Упершись ладонью в шершавую кору клена, она ощутила, как душа надсадно просится разрыдаться, однако по щеке скатилась лишь одна слеза. Где-то совсем рядом, в зарослях черной бузины, дрогнула листва, и сердце, без того истерзанное всем пережитым и бегом, заколотилось о ребра, но из густого переплетения ветвей выскочила обычная белка. Лилит облегченно выдохнула, наблюдая, как тонкие вибриссы подрагивают, а крошечный черный носик деловито втягивает воздух, придавая всей этой лесной идиллии почти неправдоподобную мирность, от которой на миг закралась крамольная мысль, что весь недавний ужас — лишь дурной морок и стоит только моргнуть, как она очнется в больничной палате. Но пушистая морда склонилась вбок, уставившись на нее черными пуговками, и в ту же секунду раздался неприятный щелчок, а следом блеснула жидкость, возвращая в реальность и безжалостно отнимая короткую передышку прямо из рук.       — Нет, малышка, — с содроганием выдохнула Лилит, прижимая ладонь к животу. — Еще рано. Перед глазами всплыл образ Авроры, издевательски напевавшей песню: «Ma chère, а ты не думала, что ему не суждено появиться на свет?» Мысль, от которой прежде хотелось повырывать все патлы на ее голове, теперь обернулась тягостным раздумьем, ибо беременность с самого начала пришлась не кстати и на ней вынужденно поставили крест, ведь нужно было спасти первенца. Однако малыш проявил такое упрямство, так цеплялся за жизнь, явив редкую стойкость, пережив и удар Далии, и тюремный мир, и последующий бой, что это вселяло уверенность в благополучный исход. Но все же невозможно было игнорировать, как одно за другим обрушивалось на голову, то угроза выкидыша, то отошедшие воды, то уже подступающие первые схватки, так может, ему и впрямь не суждено родиться?  Внезапно у самого уха послышался еще один голос: «Ты что, позабыла про лавочку, про охренительно вкусный яблочный пирог и про маленькие ножки, что будут носиться вокруг?». Звучало это чертовски мило и подбадривающе, вот только на той самой лавочке уже не будет сидеть Кай. Резко обернувшись, она всмотрелась в просвет между стволами, однако ни заброшенного здания, ни даже следа прежней дороги уже не различалось. Вокруг стояла одна сплошная чаща, и от понимания, что крик способен привлечь не помощь, а охоту, внутри вспыхнула колючая паника. Что же делать? Куда держать путь? Где ближайший город? Взор заволакивал влажный занавес, пока ладони поочерeдно упирались то в один шершавый ствол, то в другой, а каждая новая схватка налетала, точно порыв ветра, сбивая дыхание и подкашивая ноги.       — Лилит! — послышался знакомый голос, однако сознание не сразу сумело соотнести его с обладателем, и лишь после нескольких судорожных морганий, когда силуэт обрeл четкость, в ход без раздумий пошли кулаки. — Тише, тише! — проговорил Марсель, уклоняясь от ее ударов. — Я же сказал, что не причиню тебе вреда! Я на вашей стороне!       — На нашей стороне… — повторила она, оскалившись, и кулак ее стремительно метнулся ему в челюсть, вынудив его уклониться, однако выпад оказался лишь отвлекающим, ибо в следующее мгновение ее нога с силой врезалась ему в колено, подкашивая опору. — Это трупу там скажи, может, ему полегчает, когда он узнает, как именно ты «стоял на нашей стороне».       — Тристан далеко не дурак, поэтому никто не ожидал, что он пойдет на такое, — поднялся с земли Марсель, вскинув руки вверх. — Я искал тебя, чтобы увести подальше отсюда, но, если ты мне не доверяешь, я сейчас же уйду, — выудив из кармана телефон с ключами, он кинул их ей. — Машина стоит у старой проселочной дороги к западу отсюда, минут десять через чащу. Клянусь, я не последую за тобой. Ее спина тяжело привалилась к дереву, по которому хотелось вцепиться ногтями и карабкаться вверх, лишь бы уйти от той тянущей, разламывающей боли, что неумолимо нарастала внизу. Сглотнув, она опустилась, нащупала у корней палку и, удерживая ее на вытянутой руке, коротким кивком велела ему идти вперед и показывать дорогу. Ноги вывели их на узкую тропу, петлявшую меж плотных зарослей, где под подошвами ломались тонкие сухие ветви, наполняя воздух терпким древесным запахом. В какой-то момент Лилит резко повалило вперед, так что она чуть не вогнала выставленную палку Марселю прямо в сердце.       — У тебя отошли воды, и схватки начались, давай я понесу тебя, так будет и быстрее, и безопаснее.       — Шагай вперед, — отрезала она, ткнув его палкой в спину. — Иначе этот день пополнится еще одним трупом. Ещe несколько сотен ярдов, и лес впереди распахнулся, точно створки окна, открыв узкую просeлочную дорогу, у обочины которой стояла машина. Марсель без промедления занял водительское место и провернул ключ в замке зажигания, тогда как Лилит, распахнув заднюю дверь, буквально повалилась на сиденья. Двигатель отозвался низким рокотом, колеса провернулись, и машина понеслась по дороге, хотя ощущалось, будто она ползет, как черепаха. Каждая неровность, будь то камень, выбоина или жесткий стык дороги, отзывалась внутри резким толчком, продвигая ребенка к выходу, и потому крик прорвался наружу, а пальцы непроизвольно разжались, выронив палку, которая укатилась под сиденье.       — Приготовься, я сейчас заторможу. Визг шин резанул слух, колeса повернулись, и машину повело юзом, прежде чем она окончательно остановилась. Лилит сперва сорвалась на яростный оклик, требуя немедленно продолжить путь, затем — на мольбу, тут же перешедшую в угрозы, пока пальцы судорожно искали вокруг палку. В следующее мгновение дверь распахнулась, и, едва сжав находку, она метнула ee в него, как тут же за спиной распахнулась ещe одна дверь.       — Нет!        — Спокойно, это я, — прошептал Клаус, опускаясь на сиденье. — Марсель передал, что роды уже начались, но ведь еще совсем рано… Ее сердечный ритм, казалось, должен был хотя бы отчасти выровняться от одного лишь осознания, что помощь подоспела и рядом есть тот, кто способен защитить, но нет. Разум цеплялся за сказанное, раз за разом прокручивая «еще совсем рано». Впереди оставались еще два месяца, отведенные на вынашивание, на подготовку, на рассеянные думы о крошечных пинетках, о дне, что должен был наступить в свой срок, а не вырываться сейчас.       — Нужна больница… Но малыш не разделял ни спешки к медикам, ни самой мысли об ожидании, ибо в ту же секунду еe живот вспыхнул густым алым свечением, давая понять, что рожать нужно сейчас. Зубы впились в нижнюю губу, а взгляд выхватил, как Марсель, наклонившись через проем, потянулся к ней, и она тотчас оттолкнула его от себя ногами.       — Позволь ему помочь. Никлаус пытался достучаться до Лилит, однако она продолжала молотить воздух ногами, захлебываясь болью.       — Он и пальцем ко мне не прикоснется!       — Я понимаю, как это выглядит… — прошептал он. — Но нам нужна его помощь. Перед ней возникла дверь с рядом замков, ключи от которых лежали в ее ладони, но решимости вставить их и повернуть не находилось. Как довериться Марселю и позволить принять роды? Как перешагнуть себя сквозь такой дикий страх? Стиснув зубы, она ощутила, как рот наполнился собственной кровью, а по щекам рекой потекли слезы.       — Если что-то пойдет не так, это станет вашей виной, — озвучила она. — Я усажу вас обоих на стулья и заставлю смотреть, как по одному исчезает все, что вам когда-либо было дорого. Марсель перевел взгляд на Клауса, и тот ответил утвердительным кивком. Дальнейшее шло, словно зажеванная кинопленка в катушечном кинопроекторе, где один и тот же отрезок ленты прокручивался раз за разом: то провал в темень, то резкий возврат света, то удар собственного пульса, расходящийся по телу, то вздувшиеся на висках синеватые вены, то раскрывающийся в крике рот, то вновь судорожно сомкнутые губы. Вокруг машины, как коршуны, кружили Фрея, Элайджа и Кол, то и дело расспрашивая «ну что там?». А там ничего от слова совсем. Происходящее напоминало перетягивание каната, где мать вовсю старалась вытолкнуть, тогда как дитя внезапно передумало и упрямо противилось выходу на свет. Конечно, подобная игра изматывала и усугублялась тем, что малыш безостановочно вытягивал из нее магию, доводя до той грани, где силы попросту иссякали.       — Не смей останавливаться, — требовал Марсель, но буквально на его глазах с еe лба сходил живой цвет, переходя в бледно-серый. — Слышишь меня? Ребeнка нужно родить сейчас, — добавил он, сместив взор чуть левее. — Клаус, достучись до неe! Ожидалось, что вот-вот последует давление, посыплются слова, вынуждающие продолжить потуги через «не могу», но нет. Никлаус лишь перевeл взгляд на их сцепленные руки и подушечкой большого пальца провел по ее коже.       — Не спеши. Отдохни, — нашептывал он, убирая с ее лба пропитанные потом пряди. — Когда будешь готова, продолжи. Кончик языка медленно прошелся по пересохшим губам, а легкие наполнились воздухом. Стиснув его ладонь, она вытянула силу и, собрав ее воедино, предприняла еще одну попытку. Вдруг, будто кто-то щелкнул пальцами, разом исчезли все звуки. Ни шелеста листвы, ни птичьего крика, ни вырвавшегося из губ мычания, ни поступи по дорожному настилу не различалось — все кануло в гробовую тишину. Даже в тот миг, когда ребенок родился.       — Почему… Почему она не кричит?… — еле разомкнула губы Лилит, с трудом разлепляя веки и открывая глаза, где полопавшиеся капилляры залили белки густой алой сеткой. — Что с ней? Марсель, держа младенца, отступил в сторону, и остальные Майклсоны сразу стянулись к нему плотной стеной. Лилит попыталась приподняться, силясь разглядеть происходящее, однако ладонь Клауса легла поверх ее глаз, мягко, но непреклонно вынуждая сомкнуть веки. Ощущение было таким, будто они были единой фигуркой из конструктора Лего, но теперь их медленно разбирали по деталям. Ни через миг, ни следом за ним, ни спустя еще один томительный отрезок ничто не прорезало повисшую тишину. Однако спустя еще мгновение все вокруг заполнилось громким детским криком. Судьба за сегодняшний день не раз, как питбуль, хватала за ногу, но, видимо, даже у нее сыскалось нечто, похожее на сердце и совесть.

***

      Ряд фонарей зажигался один за другим, заливая улицы медовым светом. Небосвод нависал над городом сплошной тeмной завесой, а луна занимала в нeм столько места, что казалось возможным дотянуться и начертить пальцем круги вокруг еe кратеров. За прошедшие дни не появилось ни одного облачка, ни резкого порыва ветра, ни дождя, ни единого происшествия. Даже в новостных сводках не нашлось ни одной тревожной строки, включая дорожные аварии. Все вокруг настойчиво твердило, что у всех все хорошо, все тип-топ, что пора бы расправить плечи, вздернуть подбородок и вздохнуть полной грудью, ведь лето уже маячило у самого порога, но до настоящего «хорошо» было еще ой как далеко. Вдалеке виднелась кованая ограда с распахнутыми створками, над которой на арочной перемычке литым шрифтом значилось, что впереди раскинулся Ботанический сад Нового Орлеана. Внутри тянулись дорожки, выложенные светлым гравием, по кромке шли под линейку подрезанные кусты и клумбы, где уже кружили ночные бражники, а в центре возвышалась чаша фонтана с круглыми листьями виктории. По дорожкам проходили семейные пары с колясками, на скамьях, тесно обнявшись, сидели возлюбленные, поодаль неторопливо ступали пожилые, вышедшие на прогулку, и среди этой безмятежной вереницы различалась Аврора. Клаус никак не мог уразуметь, по какому замыслу она действует, что это за многоходовочка? После всего, что она успела натворить, взять и выйти на связь, назначить встречу и явиться на нее в одиночку? В таком случае могла бы сразу прихватить с собой лопату, чтобы не утруждать его лишней работой. Его взгляд зацепился за то, как ее тонкие пальцы скользнули по бледно-розовым лепесткам дицентры великолепной. Надо сказать, что растение это символически подходило ей безупречно, ведь по-другому его именуют «разбитым сердцем», потому что соцветия обладают поразительным сходством с традиционной формой сердца.       — Я знала, что ты придешь, — склонив голову к цветку, с улыбкой проговорила Аврора. — Знаешь, разбитое сердце славится тем, что красиво, редкостно и ядовито.       — Ядовито… Совсем как ты, — отозвался Клаус, тем самым стирая с ее губ прежнюю улыбку.       — Мне совсем не по душе твой тон… Хотя после случая с Ребеккой этого стоило ожидать, — якобы с сожалением скривила губы она. — Или ты злишься из-за матери твоего ребенка? Началось показательное выступление, лезущее из кожи вон с подтекстом «если что, я здесь ни при чeм, оно как-то само, да и вообще пойми меня». Но если вдруг он не поверил, в ход пошли те самые изумрудные глаза, которые он некогда возвел почти в культ, посвятив им не один любовный стих, — за такие ведь и любую вину простить можно. От всего этого Клаус вскипел мгновенно и впервые за долгие годы позволил ярости захлестнуть себя до тошноты. Ослабив поводок, на котором держал внутреннего зверя, он вжал еe спину в каменный выступ.       — Ох… Хочешь погрубее? За тысячу лет прелюдии сильно изменились! — оживилась она, и губы ее так жгло от этой близости, хотя всю эту романтизацию она сотворила у себя в голове, ведь по его виду предельно ясно читалось, что еще миг — и он заглотил бы ее голову целиком, даже не подавившись. — Разве твоя жалкая Лилит может дать тебе то, что могу дать тебе я? — спросила она и, перехватив инициативу, резко поменяла их местами, всем телом прижимаясь к нему. — Разве с ней ты можешь отдаться своим самым грязным желаниям? Голос сочился сладкой патокой, a в глазах стояла надежда, налитая до краев. Стоило ему заронить хоть зерно того, что между ними еще не все кончено и остается пусть самый малый, но все же шанс возобновить связь, и она бы тут же станцевала на раскаленных углях, сдирая с себя плоть до костей, лишь бы заполучить его.       — Я устал от твоих фантазий, — оттолкнул ее от себя он. — Я отпустил тебя давным-давно, и с тех пор между нами ни-че-го не осталось.       — Ты просто зол, вот и пытаешься сделать мне больно, — уверяла она. — Любимые всегда так делают.       — Любимые… — процедил Никлаус и хрипло рассмеялся, чувствуя, как у самого ресничного края собирается влага. — Когда мы встретились, мы были слишком юны. Нас связывали страх, бунт против той несправедливости, что кромсала нас с разных сторон, и раны, одинаково гнившие под кожей, — произнес он, обернувшись к ней. — Возможно, ты и вправду испытываешь ко мне сильные чувства, но это никогда не было любовью. Ты всего лишь влюблена в образ, который сама же и создала — трагичное, никем не понятое чудовище. Ты влюбилась в поэзию боли, в которой тебе нравилось тонуть, и теперь, как избалованная дочь графа, привыкшая получать все, чего пожелает, одержима самой идеей обладать мной вновь.       — Неправда… Это все неправда, — вздрогнула она, будто ей отвесили пощечину. — Я люблю тебя. Я люблю тебя до луны и обратно, всем сердцем, всей душой! Разве ты этого не видишь? Я ради тебя прохожу сквозь огонь и воду, лишь бы…       — Если бы ты и вправду меня любила, ты бы и тенью своей не коснулась ни моей сестры, ни женщины, что носила моего ребенка, — отрезал он, а дыхание все сбивалось вместе с онемевшими пальцами, что так нестерпимо желали вцепиться в ее горло. — Но ты, Аврора, не просто приблизилась… Ты посмела посягнуть на мою кровь, на мою семью, на то единственное, чем я жил и чем дорожил все эти годы.       — Значит, ты все-таки признаешь, что дорожишь ею… Так?       — Нет. Нет, нет, нет, — покачал головой он. — Я не просто дорожу ею. Я ее люблю. С его губ это «люблю» слетело так буднично и легко, будто речь шла о погоде за окном, поэтому она не то чтобы не расслышала, а попросту не поверила этому. Лишь к третьему, а то и к четвертому повтору до нее все-таки дошло, и тогда она почти с пеной у рта принялась убеждать его, что он лжет, что каждое его слово — всего лишь попытка отомстить ей за все содеянное.       — Эта овца сама сказала, что ты ей даром не нужен и вовсе не сдался. Слышишь, Ник? Ты ей не нужен! — заверещала она, но, заметив, как его рот захлопнулся и слова оборвались, резко утихомирила взбесившийся внутренний коктейль. — Ник… Я же знаю… Знаю, — шептала она, касаясь ладонью его груди через ткань, ведя пальцами там, где билось сердце, а после и вовсе положила руки ему на плечи, намереваясь заключить его в объятия. — Мы оба знаем, что я твоя единственная.       — Аврора… — устало прорычал сквозь зубы он, резко сбрасывая ее руки со своих плеч. — Лилит может говорить все, что ей вздумается, но для меня это не имеет ни малейшего значения. Ей следовало думать, прежде чем связываться со мной… Как и тебе, — навис над ней он, растягивая губы в кровожадной улыбке. — Говоришь, что знаешь меня? Тогда знай и это. Я с радостью уничтожу тебя за то, что ты сделала с Ребекой и Лилит. Но прежде подвергну таким мукам, какие даже твой извращенный разум вообразить не способен, — заверял он, видя, как каждое слово бьет по ней, и нарочно смаковал это. — А когда ты лишишься последних сладких иллюзий, мое имя станет для тебя олицетворением страха, боли и окончательного осознания того, что ты ничего для меня не значишь. Ее будто схватили за копну волос и силой окунули лицом в воду, удерживая, пока она не захлебнется. Там, где прежде билось сердце, теперь зияла дыра размером с космос, а перед глазами медленно проносились воспоминания о лавандовых полях, украденных поцелуях, долгих взглядах, жарких ночах, шепоте признаний и любовных стихах, которые он собственноручно предал земле. Душа скреблась изнутри облезлой кошкой и шипела одно и то же: «он меня забыл, вычеркнул и больше не любит». Она даже не успела отдышаться, как последовал новый удар под дых, когда он схватил ее за голову, вторгся в разум и без труда вытащил оттуда координаты, ведущие к точке в океане.       — Ты вошел в мой разум…       — И взял единственное, что мне было нужно, — самодовольно заявил он, сцепив руки за спиной. — Скажи, что теперь сможет помешать мне убить тебя? В этот раз она не стала хвататься за веревку, не искала спасательного круга, не тешила себя выдуманными сказками, а буквально приняла его слова. Да что уж тут говорить? У нее по коже прошел холодок, волосы встали дыбом, живот стянуло узлом, ноги подкосились, когда его лицо исказилось, а в глазах вспыхнуло пламя. Будто сам Сатана пришел за ней, будто монстры и бабайки, которыми дети пугают друг друга, вдруг обрели плоть. Она никогда не видела его таким… Она никогда не чувствовала перед ним такого страха и благо сумела вовремя взять себя в руки и сбежать, прежде чем встретить свой конец. Клаус поджал губы. Ну вот опять. Опять он вернется домой, и на него опрокинут целое корыто предъяв, мол, это ты сейчас серьезно с пустыми руками заявился? А где обещанный трофей? Где голова Авроры? Так, может, уже признаешься всем, что между вами все-таки что-то было? Что стоило ей объявиться, как огонек прежних чувств все же вспыхнул? Давай, признайся. Иначе как ты объяснишь то, что у тебя было столько шансов закопать эту историю поглубже и крест сверху вбить, а ты все тянешь и тянешь резину. И самое паршивое заключалось в том, что внятного ответа у него не было, но в одном он мог быть уверен на все сто — никаких чувств в нем не проснулось. Боже упаси. Там и близко ничего не вспыхнуло, разве что слабый отголосок ностальгии по тем средневековым годам. Возможно, вся причина крылась в том, что держать кого-то под контролем всегда практичнее, чем уничтожать, тем более смерть уже не раз доказывала, что на ней ставится не точка, а запятая, ведь мертвые рано или поздно возвращаются. Потому и оставалось надеяться, что он все же достучался до нее, и она выберет единственное верное решение — отпустит его, уедет и больше никогда не попадется ему на глаза.       Побродив по саду и намотав пару кругов вдоль Бурбон-стрит, он все же собрал мысли в кулак и появился в особняке. Черт побери, в катакомбах и то теплее и больше жизни, чем в этом месте, где крыша не служила укрытием, а больше смахивала на крышку гроба.       — Скажи, это стоило того? — спросила Фрея, и Клаус невольно задержал взгляд на ее покрасневших глазах с темными кругами под ними, красноречиво выдававшими бессонные ночи. — Кай предлагал уничтожить монету. Я предлагала уничтожить ее. Но вы, братья мои, решили, что куда интереснее развернуть это оружие против тех, кто готовил его для нас, лишь бы потом с ухмылкой глядеть на их лица. Скажи мне честно, Никлаус, это стоило того? Она знала не хуже его, что решения рождались общим согласием, а не чьей-то единоличной волей. Потому каждое ее слово звучало попыткой облегчить собственную ношу, ведь беспомощность крошилась на зубах, сердце обливалось кровью, а сгущающийся мрак окунал сознание и нашептывал: «дальше будет только хуже, впереди новые утраты, и ты не сумеешь спасти свою семью, как бы ни лезла из кожи вон».       — Снова этот поминальный марафон? — вставил свои три гроша Кол, развалившись на диване. — Невелика же потеря. Умер и умер, что с того? Лучше давайте порассуждаем… Мы ведь все представляем Ад, где держат отдельные котлы для самых отборных тварей в истории человечества: для серийных убийц, насильников, управленцев концлагерями и так далее. Как вы думаете, найдется ли котел для такого концентрированного говна?       — Бессердечная сволочь! — взвыла Фрея, рванувшись вперед, но Клаус перехватил ее на полпути. — Все эти годы, сколько мне довелось видеть тебя рядом, ты только и делал, что обесценивал всех вокруг. Ни разу, Кол, ни разу ты не встал рядом, когда семье действительно требовалась помощь.       — … Прости? — вскочил он, рванув к ней, но тут уже Элайджа перехватил его. — Я тут, по-твоему, чем занят был, яйца высиживал? — тыкал указательным пальцев в нее он. — Но в одном ты права. Мне глубоко плевать на эту семью. Я им ничем не обязан — ни любить, ни ценить, ни трястись за них. И, к слову, не забудьте, что пророчество меня никак не касается, поэтому благотворительная акция подошла к концу и с этого момента разгребайте свое дерьмо сами. Так что удачи вам, открытку пришлю попозже, или лучше сразу похоронный венок?       — Кол… — проговорил Клаус, чувствуя, как обида от услышанных слов сжимала трахею. — У меня есть часть координат. Давайте уже найдем Ребекку и на этом разойдемся. На миг это переключило внимание, но лишь на миг. Пыл не угас, он всего лишь сменил направление, и, как он и предвидел, на него обрушилась вереница вопросов и упреков о том, как именно он раздобыл такие сведения.

***

      Черный влажный нос-кнопка судорожно втягивал в себя воздух, пока хвост ходил ходуном, а лапы наматывали круги у дивана, где лежал крохотный сверток. Признаться, существо пахло занятно: временами со сладким молочным оттенком, а временами так, что хоть стой, хоть падай, перебивая даже ее личные подвиги, когда она однажды сцепилась в битве со скунсом. Катерина уложила пушистую морду на край дивана, затем пару раз осторожно ткнула носом, фыркнула, чихнула и, как полагается при знакомстве с новым членом стаи, притащила мячик. Она выждала, снова потыкала, потопталась на месте, но создание лишь пищало, размахивало конечностями и категорически игнорировало правила собачьего приличия.       — Гав-гав! Снова опустив морду, она протяжно проскулила, как ей казалось, предельно доходчиво объясняя, что давай же, мелкий, раз тебя уже притащили, ну кинь мячик, жалко, что ли?       — Гав-гав-гав! Вдруг пространство разрезал визг — не плач даже, а сирена вселенского масштаба, от которой уши и хвост мгновенно прижались, а все тело рефлекторно отпрянуло назад. К счастью, очень быстро появился тот, кто смог обезвредить эту бомбу.       — Ну-ну, тише, солнышко, мама тут… Морда тут же поникла, брови жалобно сошлись домиком, но вся эта драма сдулась, стоило мячу взмыть в воздух. Собака торпедой понеслась вперед, когтями царапая виниловый пол.       — Везде пишут, что у лабрадоров с рождения заложено нянчить детей, но ты, Катерина, видно, этот талант где-то по дороге растеряла, — покачал головой Энтони, однако тут же расплылся в улыбке, наблюдая, как она пыталась вытащить укатившийся под диван мяч. — Лилит, выпьешь со мной кофе? Получив утвердительное «угу», он распахнул створку кухонного гарнитура, достал медную турку и банку бразильского кофе. Взгляд блуждал по столешнице и остановился на шоколадных конфетах, синнабонах и пончиках в сахарной глазури — простой, но стопроцентно действенный способ поднять уровень сахара и вместе с ним настроение. Вот только Лилит в этом не нуждалась. Она была более-менее в порядке. Да, ей было жаль Кая, но себя, если уж говорить откровенно, было жаль куда больше. Но ни о каком трауре или скорби речи не шло. Возможно, потому что она предпочла убрать этот эпизод в самый дальний ящик памяти, захлопнуть его и, насколько возможно, попросту игнорировать.       — Гав-гав! — вновь залаяла Катерина, подпихивая мяч к ногам Лилит, давая понять, что второй бросок никто не отменял, однако стоило звону ключей донестись из прихожей, как Катерину уже унесло к входной двери.       — Привет, — произнес Клаус, на ходу сбрасывая с плеч усталость и направляясь в гостиную, обделив вниманием суетившуюся у ног собаку, что крутилась вокруг него юлой. — Как вы? Если бы объявили конкурс недовольных рож, то Лилит, безусловно, взяла бы первое место. Всем своим видом она показывала, что видеть его не рада и не понимает, что он тут забыл и с какой стати явился без предупреждения, хотя сама жила в этом доме на птичьих правах, тогда как хозяин мог появляться, когда вздумается.       — Можно мне ее? Нехотя, но она все же передала ребенка, и стоило младенцу оказаться в его руках, как мир вспыхнул красками такой силы, что впору было щуриться и искать солнцезащитные очки, и вместе с этим пришло ощущение, что не все так плохо, многое еще можно исправить, а силы восполнились для борьбы. Однако не прошло и пары минут, как малышка возмущенно выгнулась, ладошки заметались в воздухе, лицо перекосилось, грозясь вот-вот разразиться плачем, и, дабы этого не допустить, Клаус тут же передал ребенка матери.  Над головой вновь нависла депрессивная туча, хотя он понимал, что дело не в нем, а в той связи, что за годы проросла между матерью и малышкой так глубоко, что та пока остро нуждалась не только в ее присутствии, но и в телесной близости.       — Ах да, как же я мог забыть… — закопошился он, нырнув ладонью во внутренний карман кожаной куртки и, нащупав там маленькую фигурку, вытащил ее наружу. — А вот и первый подарок от папы. Пусть сторожит твой сладкий сон и отгоняет все плохое, что осмелится к нему приблизиться. Крошечные глазки улавливали перед собой лишь расплывчатое пятно, поэтому деревянную фигурку в виде совы приняла мама. Лилит пальцами перевернула игрушку и заметила у основания вырезанное имя, и невольно захотелось поинтересоваться: «Это что получается, ты даже не встанешь в позу, не упрешься рогом, не топнешь ногой, что я даже не поинтересовалась твоим мнением, взяла и решила назвать ребенка так, как хотела, хотя в ящике твоего письменного стола лежат два листа формата А4 с заготовленным списком имен?». Возможно, он просто забегался, а возможно, имя ему и впрямь пришлось по душе, ведь девочку назвали Фейт Майя Майклсон. Как раз этого в такое мрачное время им катастрофически не хватало. Веры в то, что пророчество благополучно накроется медным тазом и захлебнется в собственной же затее. Веры в то, что Никлауса наконец перестанут обвинять, простят и снова будут видеть как брата и как мужчину. Да и рядом с Хоуп это имя звучало гармонично.       — У меня к тебе одно дело, — начал Клаус, а точнее перешел к подлинной причине своего появления. — Речь о Ребекке. У нее на запястье образовалось клеймо, доведшее ее до полного безумия. Нам не удалось от него избавиться, поэтому пришлось заколоть ее. Но мы подумали, что, возможно, твои способности смогут помочь снять его.       — Нет.       — Что? — сорвалось с его губ одно единственное слово, на которое оказалось способно серое вещество, столкнувшись с такой категоричностью.       — Я сказала тебе нет.        — Лилит… — растерянно проговорил Клаус, чувствуя, как в животе оседает валун размером с Нью-Джерси, настолько он был ошарашен и отказывался верить услышанному. — Ребекка — наша семья, твоя подруга, тетя наших детей. Мы не можем…       — Нет, ошибаешься, я могу, — перебила она. — Ты хочешь, чтобы я с новорожденным ребенком на руках сорвалась в Новый Орлеан?       — Нет же. Элайджа привезет Ребекку сюда.       — Ох, еще лучше! — воскликнула Лилит. — Тогда заодно разошлите приглашения всем вашим недобитым врагам. Может, еще маршрут распечатаем, стрелочками отметим, где именно живу я и где спят наши дети? К тому же, раз вы не смогли справиться с клеймом, не думаешь ли, что оно может быть опасным? А вдруг оно навредит мне? Ты об этом не подумал? Пенка в турке наконец поднялась, и густой кофе разлили по трем фарфоровым чашкам, сразу выставив их на низкий столик.       — Пейте, пока не остыл, ребята, — вклинился Энтони, опускаясь на пуфик и пододвигая к себе стеклянное блюдце с конфетами. — Кстати, Хоуп сегодня в школе выиграла конкурс рисунков, может, отметим это заодно с рождением Фейт? Закажем пиццу, включим фильм… Ни свернуть разговор в иное русло, ни разрядить обстановку у него не вышло, да и казалось, эти двое вовсе не заметили ни его присутствия, ни того, что он вообще что-то сказал, лишь Катерина вскинула уши на слово «пицца», понадеявшись, что ей перепадет хотя бы корочка.       — Мне жаль, что все это коснулось тебя. Жаль, что враги добрались до тебя и то, что случилось с Каем…       — Подобное уже случалось, и я не впервые оказывалась в таком положении, так что удивляться нечему, но у всего есть предел, — заявила Лилит. — Отныне я выбираю только себя и детей, поэтому о каждом своем визите ты будешь предупреждать заранее, а все наше общение сводится к минимуму и касается лишь того, что связано с ними. Он чувствовал себя паршиво, наверное, так ощущали себя хирурги, потратившие кучу сил и часов на операцию, после которой пациент погиб из-за халатности медсестер. Столько месяцев выстраивал кирпич к кирпичику, прокладывал мост, по которому рассчитывал однажды дойти до нее, но тут явились выскочки де Мартели и разнесли все в пух и прах. Лилит казалось, глаза Клауса вот-вот полопаются от шока, или что дрогнет хоть одна мышца, или последует попытка бросить в лицо, как она посмела отворачиваться от семьи, что ее приняла, но, к ее удивлению, он лишь молча встал и ушел.       — Что? — перевела взгляд на Энтони Лилит, на чьем лице читалось осуждение, которое перло со всех щелей. — Хочешь что-нибудь сказать?       — Нет, — тихо отозвался он, подцепив конфету. — Будешь? Блюдце быстро заполнилось скомканными фантиками, коробка с синабонами опустела, а желудок набился быстрыми углеводами по самое не хочу, но вязкое ощущение никуда не делось. Ну кто так делает? Не закончить разговор, не попрощаться, взять, встать, уйти и хлопнуть дверью, тем самым, как ей казалось, переложив часть ответственности на нее.       — Между прочим, практика уже не раз показывала, что стоит мне сунуть нос в их дела, как расплата принимает вполне конкретные формы, то из могил поднимаются недородители, то заявляется Ковен Близнецов, то еще какая-нибудь дрянь, — высказалась она, заталкивая в рот пончик, который тут же встал поперек горла. — Так что я все сделала правильно. Я права.       — Абсолютно права.       — Звучит как чистая ложь… — подалась вперед она, сканируя его взглядом. — Черт тебя побери! Ты снова встаешь на его сторону, хотя в очередной раз напоминаю, что ты мой дедушка, а не его собутыльник, поэтому приоритеты должны расставляться иначе.       — Я понимаю тебя и твои чувства, которые ты испытываешь, но все же считаю, что с ним можно было обойтись помягче. В остальном ты абсолютно права: лезть тебе туда не нужно и испытывать судьбу в очередной раз тоже. Это их проблемы, и они с ними, безусловно, справятся. В смысле «помягче»? Ей что, нужно было погладить его по головке, приласкать, может, еще и сисю предложить? Тем более у нее было стойкое подозрение, что он попросту драматизирует, а вся эта история с клеймом могла оказаться очередной уловкой, чтобы провести время вместе и тем самым сблизиться как раз в момент, когда она все еще находилась в уязвимом состоянии. Еще какое-то время в голове крутилась карусель-карусель мыслей, но, когда килограммы сахара улеглись в желудке и оформилось четкое убеждение в собственной правоте, Лилит, обвешавшись вдоль и поперек сумками, ступила на ровную брусчатую аллею, ведущую к главному входу. Над территорией школы разнесся протяжный звонок, возвещающий об окончании перемены, вслед за которым двери начали захлопываться одна за другой, а многоголосый гомон постепенно сходил на нет. Периферическое зрение отметило новый корпус, который при щедром вливании средств заметно рос как на дрожжах. Рабочие в желтых касках непрерывно сновали вдоль фасада, монтировали панели, прокладывали кабельные линии и устанавливали оконные рамы. С таким темпом еще пара месяцев — и здание будет готово, оставив открытым лишь вопрос, отдать ли его под бассейн или же под классы для магических практик, что, учитывая отдаленность от основного корпуса и вполне реальную вероятность взрыва либо пожара, выглядело куда предусмотрительнее.       — Доброе утро, — произнесла Лилит, уже на ходу роясь в сумках в поисках заготовленной бумажки, перебрасывая ребенка из руки в руку. — Кхм… Выглядишь…       — Выгляжу как человек, который третью неделю пашет без продыху? — заговорил Аларик. — Потому что миссис Уитмен решила, что ей полагается внеплановый отпуск и предупредила, что, если я не подпишу заявление, она обратится в Департамент труда, мистер Альварес умудрился сломать ногу на уроке физкультуры, мисс Чанг улетела в Канзас хоронить уже вторую за год бабушку, а мистер Миллер прислал официальное заявление о том, что обрел призвание в гончарном ремесле и к преподаванию больше не вернется, — машинально приняв протянутый листок, он бегло скользнул по строкам и продолжил. — И к этому всему третий класс разрисовал стену в восточном коридоре, двое из старших… — осекся он, когда взгляд вновь споткнулся об одну и ту же строчку. — Декретный отпуск?!       — Да, у нас пополнение, — отозвалась она, обратив его внимание на младенца. — Подпишешь?       — Конечно… — кивнул Аларик, и в этот момент дверь ближайшего класса распахнулась, выпуская в коридор зареванного младшеклассника. — Я понимаю… Декретный отпуск нужен, чтобы выстроить режим, прийти в себя и восстановиться, но ты же вампир, у тебя все срослось за секунду, так зачем он тебе? Я выпишу тебе премию и совсем не против, если будешь вести уроки с малышом, это даже добавит школе шарма, — продолжал он. — Не бросай меня, прошу. Потерпи хотя бы месяц. Ты ведь знаешь, как сложно найти персонал в такой глуши, да еще и с нашей спецификой, — сказал он, и где-то раздался грохот. — Слышишь? Сейчас разнесут класс, а бюджет расписан на год вперед, лишних средств на очередной ремонт у меня нет. Так что прошу, проведи у них урок, ладно? — добавил он, игнорируя ее слова о том, что вся эта затея ей вообще не всралась. — Спасибо тебе большое. Я знал, что не зря принял тебя на работу. Ты у нас золото, просто золото! Цены тебе нет! И… Пролетела Лилит, как фанера над Парижем со своим декретным отпуском. Вздохнув, она двинулась к нужному классу, но, приоткрыв дверь и глянув внутрь, тут же закрыла ее обратно. Ну, нахрен. Насколько она помнила, с директором обговаривалось, что первоклассники вне ее нервной компетенции, потому что там сначала утихомирь оркестр из «он меня толкнул» и «она забрала у меня ручку», потом разгреби слезы и сопли, следом попробуй донести хоть крупицу знания до крошечной головы, где вечное «хочу писать» и «хочу какать», и при всем этом поколотить никого нельзя, так что ни за какую премию, даже с приличным количеством нолей, она бы за такое не взялась.       — Я говорю, Мэдисон зануда, давайте ей голову оторвем.       — Голова — скучно, давай лучше в жабу превратим.       — Да, да!       — Так уж и быть, доброе утро, — резко зашла в класс Лилит, сворачивая планы чертят. Разобравшись с этим уроком и еще двумя последующими, к полудню она ощущала себя тем самым апельсином, который прокрутили в соковыжималке. Что-то подсказывало, что о декретном отпуске можно смело забыть, потому что подобные «выручи, пожалуйста» и «помоги на минутку» явно не собирались заканчиваться. Пробираясь сквозь толпу изголодавшихся учеников, бежавших в столовую, она свернула к лестнице наверх и направилась к крылу со спальнями учеников.       — Хоуп? — позвала она, дважды стукнув костяшками по двери, но, не дождавшись ответа, сразу распахнула ее настежь. И зря… — Срань-то какая!        — Мама! Дверь мгновенно захлопнулась, едва не прищемив ей пальцы. Лилит замерла. Может, зрение подвело? Или усталость после трех уроков подряд выдала галлюцинацию? А может, это какой-то социальный эксперимент? Ну или репетиция сцены для драмкружка? Должно же быть объяснение тому, почему ее кровиночку, ее роднулечку, ее сладкого пупсика на кровати обцеловывал какой-то сыч?       — Мисс Блейк —твоя МАМА??!       — Нееет! Ты что?! Тебе просто послышалось! Дверь приоткрылась, и наружу юркнул парень, на ходу застегивая кофту и приглаживая растрепанные волосы. Кто бы мог подумать, что события развернутся так стремительно и вот уже состоится встреча лицом к лицу с возможным будущим зятем?       — О, мисс Блейк, здравствуйте! — затараторил Лэндон, растянув улыбку от уха до уха так, что хоть прямо сейчас снимай рекламу зубной пасты. — Как вы? Все ли у вас хорошо? О, а это что получается, вас можно поздравить с рождением дочери? Это так здорово, она такая милая, такая крохотная, прямо расцеловал бы… То есть я не это имел в виду, и то, что там было, это тоже не совсем то… Ну, в смысле, это то было, но… В общем, я, наверное, лучше пойду… Проводив его максимально испепеляющим взглядом, как бы четко обозначив, что разговор не закончен и что впереди их ждет отдельная, крайне предметная беседа о том, что именно будет с его бубенчиками, если он посмеет обидеть ее чадо, она коротко выдохнула и шагнула в комнату. Натянув на лицо выражение человека, который ничего не видел, никого не застукал и вообще зашел исключительно спросить про уроки, она опустилась на край кровати, но вдруг заметила расстегнутые верхние пуговицы на блузке.       — Хоуп… Тебе же всего двенадцать.       — И?       — И??!       — И я жду внятной аргументации, зачем нам начинать эту поучительную беседу, — ответила Хоуп. — Потому что если все дело в возрасте, то тетя Ребекка упоминала, что твой первый поцелуй случился хм… В одиннадцать.       — Чудненько, — сжала губы в тонкую линию Лилит, отмечая про себя, что как-нибудь стоит заняться тем, чтобы сложить длинный язык Ребекки в оригами. — Мой первый поцелуй случился не потому, что я была готова или влюблена, а потому, что вокруг все об этом говорили, и мне не хотелось выпадать из строя. К тому же я пришла к мысли, что это сделает меня как все, но не сделало, — изрекла она, и аккуратно уложила Фейт на постель. — Он тебе нравится?       — Конечно, — тут же призналась она, и щечки ее украсились двумя розовыми пятнышками. — Но думаю, что пока не стоит посвящать в это папу. Тихий смешок заполнил комнату, закрепляя обоюдное согласие, что подобная новость не только может подождать, но и требует деликатной подготовки, чтобы потом не вышло так, что Лэндон вдруг решит сменить пол или отправиться в монастырь.       — Кстати, тeтя Ребекка уже вернулась из Европы? — спросила Хоуп. — Она обещала привезти мне платье из новой коллекции Dior, сказала, что оно возмутительно роскошное, и я рассчитывала надеть его на следующих выходных. Ты ведь не забыла, что у нас начинаются выборы старост по фракциям, всю неделю будут дебаты и голосования, а в конце вечеринка? Надеюсь, школа это переживeт, учитывая, что Лиззи Зальцман выставила свою кандидатуру.       — Да, помню, — уверенно заявила Лилит, хотя на деле это напрочь вылетело у нее из головы. — Вроде бы Ребекка говорила, что на днях должна приехать… А вот и первая ложь подъехала. Ощущение было такое, будто она прямо на глазах собственной дочери держала пищащую горсть новорождeнных котят над бочкой с водой, торопливо уверяя, что так для них будет лучше, что всех не прокормить и глянь, сколько этих животных развелось на всю деревню.       — Очень надеюсь, что она меня не подведет, а то сама знаешь, какая здесь печаль с магазинами, — с улыбкой подметила она, умилившись тому, как младшая сестренка обхватила ее указательный палец. — Ой, точно, все время об этом забываю, — вдруг спохватилась она, выпрямившись, затем завела руки за шею и, нащупав застежку, расстегнула цепочку с кулоном. — Я ведь давно должна была вернуть его тебе.       — Нет, нет, — поспешно отмахивалась Лилит, всячески отказываясь снова приписывать себя к этой семье, брать на себя часть их ноши и весь сопутствующий ей груз, от которого она, вообще-то, буквально сегодня отказалась. — Оставь его себе. Но этот *щeлк*, разлившийся по воздуху, означал лишь то, что подвеска вернулась на свое место. Лилит едва не повалилась с кровати, настолько это крошечное украшение показалось ей тяжелым.       — Значит, намечается вечеринка, — напомнила себе Лилит, принимаясь медленно массировать виски, куда уже прицельно вколачивалась боль по имени мигрень Майклсоны. — Думаю, в таком случае нам стоит поднять одну тему.       — Надеюсь, ты про организационные моменты, а не про внезапную лекцию о пестиках и тычинках. Потому что, если что, я в курсе, что детей не приносят аисты и что их не находят в капусте, — парировала она, с мольбой всматриваясь в лицо матери, которая коротким кивком тут же подтвердила, что та угадала с названием предстоящего урока. — О нет, прошу, избавь меня от этого.       — Когда мальчик и девочка целуются…       — Умоляю, не надо, — простонала Хоуп, рухнув спиной на постель и зажав уши ладонями. — Я все поняла еще на слове «когда», — пробормотала она, но тут же резко приподнялась на локтях. — А в программе лекции будет раздел о злоупотреблении алкоголем и его последствиях? Ну знаешь, что-то вроде «не переборщи, а то опля, и на следующий день ты уже замужняя женщина».       — А это тебе кто разболтал?!

***

      Пентхаус, укрытый под самой кровлей здания, распахивал панорамные окна на ночной город, расстилавшийся внизу мерцающим полотном огней. Светодиоды плясали по стенам и потолку, музыка грохотала так, что закладывало уши, а вокруг, куда ни глянь, абсолютный разврат, полное бесстыдство, кошмар да и только, хоть бы постеснялись! Часть гостей извивалась у кресел и колонн так, словно мебель и люди вокруг служили им личными пилонами, тогда как на диванах происходило нечто, что еще немного и вполне сошло бы за оргию. Подумать только, сам Клаус когда-то организовывал подобные сборища и находил в них свой вкус, но после того как перестал быть одиноким волком и обрел почетный статус отца, от подобной картины теперь хотелось срочно плеснуть себе в глаза святой воды.       — Шампанского? — предложила девица, разодетая в костюм кролика Playboy, а точнее почти раздетая, ведь на ней значились лишь сетчатые колготки, черное боди, ушки на макушке и маска на лице. — Вы, наверное, уже заждались. Господин Касл сейчас придет.       — Господин… — фыркнул он, хватая бокал с подноса. — Что за позерство? Кем себя возомнил этот конюх? Окинув взглядом еще раз сей курятник, он осушил бокал одним глотком и решил, что с него достаточно, поэтому сам найдет этого расфуфыренного петуха и вытащит его за хвост. Протискиваясь сквозь толпу, он заметил крольчиху с подносом и вытянул руку, намереваясь поставить на него пустой бокал, но вместо этого взял да и вырвал белый пушистый хвост, прикрепленный к ее заду.       — Что ты здесь делаешь? — тихо прорычал он, быстро оглядевшись по сторонам. — Я спрашиваю, ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ? Думаешь, если зальешься этим приторным вишневым одеколоном, от которого мухи вокруг передохли бы, то я тебя не узнаю? Или решила подстраховаться и на всякий случай нацепила кулон, скрывающий волчью сущность, в надежде, что так уж точно прокатит? И где ты, к чертовой матери, его достала? Разве я его не выкинул? ОТВЕЧАЙ ЖЕ!       — Так много вопросов, что даже не знаю, на какой из них ответить, — призадумалась Лилит, медленно повертев между пальцами кулон в форме сердца. — Ах, насчет него… Мы тут на днях с Хоуп вспоминали мою молодость, вот ностальгией и накрыло, решила примерить. Вероятно, она полагала, что ей дозволено абсолютно все, можно вовсю шутки шутить и вовсе не заботиться о собственной заднице, хотя стоило бы, хвостик-то с нее уже не так давно успели оторвать. К тому же, зная его темперамент и понимая, к чему это может привести, она все же совершенно не ожидала, что он возьмется за старое и прижмет ее к стене, сливаясь вплотную и не оставляя между ними ни единого дюйма свободного пространства. Вот-вот она уже собиралась свистнуть в свисток, вытащить красную карточку за грубое нарушение оговоренных правил с последующим удалением из поля зрения и добавить дисквалификацию на несколько месяцев, однако до этого дело не дошло, потому что он так сильно обдувал ее лицо дыханием, что еще немного, и ее сдует отсюда прямиком к Северному полюсу.       — Судя по лицу, ты в бешенстве.       — Да неужели?! — гаркнул он, и, помимо озвученного ею факта, она заметила, как у него поочередно дергался то левый, то правый глаз, точь-в-точь как мигают стрелки на приборной панели машины. — Несколько дней подряд каждый, кому не лень, бренчит на моих нервах, как на укулеле, и, представь себе, на сегодня остался последний, один-единственный, и именно ты сейчас методично по нему проходишься, игнорируя мой вопрос, что ты здесь делаешь, да еще и в таком прикиде.       — Понимаешь, так как я родила, то совесть мне больше не позволяет пользоваться твоей банковской карточкой, а за это время я привыкла жить на широкую ногу, так что пришлось поискать себе еще один заработок, — сознавалась она, виновато улыбнувшись. — И вот сижу я пятничным вечером, вижу в интернете объявление, что на субботнюю приватную вечеринку требуются девушки, чтобы разносить напитки, и… Как тут не согласиться, когда оплата семьдесят долларов в час, да еще и костюм из фильма «Дрянные девчонки»? Я просто не могла упустить шанс примерить на себя роль Реджины Джордж.       — Ох, Лилит, — произнес он, отступая на шаг. — Я же говорил, что ты можешь пользоваться картой сколько угодно, мне без разницы, уходят деньги на детей или на тебя, я не проверяю счета, поэтому не стоило… — оборвал себя на полуслове он, когда до него дошел весь этот бред. — Ты что, надо мной издеваешься?       — Все никак не могу отыскать в своей голове причину, по которой должна перед тобой отчитываться. Последний нерв все-таки лопнул, и он, взявшись за голову, всерьез раздумывал над идеей приложиться лбом о ближайшую стену, но, сказав себе «соберись, мужик, не будь тряпкой», протяжно выдохнул и заставил себя поймать дзен.       — Ладно… Ладно, — мысленно урезонил себя он. Ты ведь приехала сюда, потому что тебя терзала мысль, что мы могли не справиться, что все могло стать еще хуже, верно? А я, как последняя эгоистичная сволочь, не написал, не позвонил, никак не дал понять, что у нас все под контролем, чтобы тебе и в голову не пришло соваться в этот город, — неожиданно он принес что-то вроде извинений. — Еще и наверняка примчалась сюда одна на своей таратайке.       — Хватит оскорблять мою машину, — возмутилась она, скрестив руки на груди. — Поменяй в ней пару деталей, и эта таратайка резко вырастет в цене и станет вполне приличным ретромобилем, — заявила она, после чего опустила голову. — Думаю… Я тогда поспешила, отказавшись помочь. Все-таки мы давали обещание и, что бы ни случилось, должны помогать друг другу.       — Скорее наоборот, отказ означал, что ты подумала о последствиях, о которых я тогда даже не задумался. Маска, скрывающая верхнюю часть ее лица, не позволяла разглядеть мимику, но он и без того не сомневался, что брови там сошлись в одну хмурую линию на лбу. Однако в следующий миг ее губы растянулись в мягкой улыбке, и он ответил тем же.       — Я все еще совершаю ошибки, — с улыбкой покачал головой он. — Похоже, я действительно неисправим.       — Нет, раньше ты бы разнес половину квартала, лишь бы доказать свою правоту, даже если прекрасно знал, что неправ, — подметила Лилит. — Назвал бы меня предательницей, потом обиделся бы на то, что на тебя обиделись, а через пару дней явился бы с подарками заглаживать вину, потому что на слова «извини» и «прости» у тебя аллергия.       — Неправда. Я произносил перед тобой подобные слова столько раз, что у меня за спиной и трупов столько не наберется. Ну да, ну да, Клаус не был бы Клаусом, если бы не преувеличил все до такой степени, что сохранить серьезность оказалось невозможно, и оба попросту рассмеялись.       — Я навещала Ребекку, но не дождалась, когда она очнется, — сообщила она, уловив, как на его лице вновь проступило беспокойство. — Вроде бы не замечаю в себе никаких приступов психоза. Похоже, со мной все в порядке.       — Не стоило… — настороженно оглядел ее он. — Но спасибо… Давай я отвезу тебя домой, все же тебе стоит быть рядом с детьми.       — Вообще-то я сейчас с ними. Вот кормлю Фейт, а рядом Хоуп с Энтони играют в Дженга, — начала она нести ему какую-то несусветную ересь. — Я как бы одновременно и тут, и там. Надо же… Мне за такую разработку должны дать премию.       — Разумеется, тебе непременно ее выпишут, а заодно занесут в летописи, воздвигнут где-нибудь в центре города статую и назовут пару улиц в твою честь, — якобы согласился он, мысленно уже примеряя на нее смирительную рубашку, решив, что это, похоже, первые признаки начинающего психоза. — Ты только иди за мной быстрее, снаружи такой свежий воздух…        — Нет, никуда я не пойду.       — Прошу тебя, только не начинай, — недовольно цокнул языком он, обхватывая ее за предплечье. — Здесь небезопасно, да и во всем городе сейчас небезопасно, поэтому ради моего спокойствия сделай мне одолжение и вернись домой.       — О, вау… — нехило так удивилась она. — Твой брат уверял меня, что у вас здесь полный порядок, но на всякий случай я решила провести разведку и лично убедиться, так ли это. Но тут ты вдруг прямо мне в лицо говоришь правду, что у вас здесь происходит что-то нехорошее… В таком случае я точно никуда не поеду.       — Зашибись, — выругался себе под нос он. — Вот и сказанная правда вышла мне боком. Учти, я пытался с тобой по-хорошему. В ход тут же пошла грубая сила. Он всячески пытался выволочь ее прочь, однако она упиралась как могла, изворачивалась в его руках и растекалась, как чертов слайм, пока до нее не дошло, что эта возня может тянуться до бесконечности.       — Ладно… Я пойду с тобой, — запыхавшись, остановила эту борьбу Лилит. — Точнее, ты меня понесешь, потому что на этих ноголомах я далеко не уйду. Но какие бы гениальные планы ты там ни строил в своей голове, как от меня избавиться, запереть, приковать или попросить свою сестричку сварганить какое-нибудь хитрое заклинание, учти, я в любом случае вернусь, — заявила она, пока он пытался понять, за что матушка вселенная подкинула ему еще и это несчастье, когда вокруг и без того проблем хватало. — Так вышло, что ты отец моих детей, а значит, я не могу позволить, чтобы с тобой что-нибудь случилось. В груди неожиданно стало теплее. Услышать подобное оказалось до мурашек приятно, потому что с тех пор, как семья была вынуждена снова собраться, дабы разобраться с очередной бедой, в голову все чаще лезла мысль, что он никому не нужен. Окажись он на месте Ребекки, искать его, возможно, никто бы и не стал, слишком уж щедро родня разбрасывалась старыми обвинениями, злостью и презрением, так что исчезни он однажды, мир вокруг не только выдохнул бы, а еще и устроил бы целое торжество. А тут вдруг выяснилось, что кому-то все-таки есть до него дело.       — Тебе к лицу забота обо мне, — произнес он, чувствуя, как его внутренний мальчик поплыл. — Как насчет того, чтобы поужинать? Ее челюсть сказала «adiós» и отправилась гулять по всему пентхаусу. Это что сейчас было? Какой еще ужин?  Тем временем медленно, но верно до неe начала доходить одна крайне неприятная деталь… А именно то, что своего козыря-то она лишилась. Пузом больше не ткнешь, драму «мне нельзя нервничать» не разыграешь, а значит, руки у него теперь полностью развязаны. Но как же так? Она ведь надеялась, что за это время он сдастся и потеряет интерес, хотя, если честно, рассчитывать на подобное было глупо, потому что всем вокруг известно, что он упрямый баран. Неожиданно по булочкам прошелся смачный шлепок, так что она аж подпрыгнула, а следом рука обхватила ее за талию и притянула к себе.       — Где потеряла свой хвостик, сладкая? — весело ощерился Люсьен, а затем перевел все внимание на гостя, лицо которого к тому моменту перекосило так, будто его накрыл уже десятый сердечный приступ. — Дорогой мой друг, и давно ты меня ждешь? К черту эту конспирацию и время, которое она угробила, расхаживая на этих говнодавах. Лилит уже собиралась переломать похотливые ручки этого мужика и пустить их на растопку к будущему костру, но Никлаус опередил ее, устроив спасательную операцию и одним движением эвакуировав ее к себе.       — Воу, воу, воу! — вскинул руки Касл. — Что, приглянулась одна из моих девочек? Не стесняйся, можешь и вторую прихватить, я буду только рад, — развернувшись, бросил он, но тут же снова обернулся с еще более широкой улыбкой, так что оставалось лишь гадать, как у него до сих пор губы не лопнули. — Эх, Ник, Боже мой! Теперь я тебя узнаю. Молодец, что прислушался к моим словам и оставил всю эту историю с Лилит. Любовь-морковь и прочая чушь делает нас только уязвимыми, — добавил он и поманил рукой. — Пошли.       — Придурок… — синхронно буркнули Клаус и Лилит и тут же посмотрели друг на друга. Ему хотелось уменьшить ее до размеров блока жвачки и спрятать в карман, застегнув молнию, но все, что он мог, это стянуть с себя куртку и накинуть ей на плечи, прикрывая этот наряд, если его вообще можно было так назвать. Пройдя в просторную комнату, где зону отдыха от спальни отделяла широкая перегородка из матового стекла в позолоченной металлической раме, хозяин пентхауса первым развалился в кресле и усадил на свои колени двух девушек. Напротив устроился Клаус, а Лилит так и осталась стоять, задавая вполне логичный вопрос о том, что с этим миром не так и почему в нем снова не находится для нее места?       — Ау, малышка, проснись, — окликнул ее Люсьен. — Мой старый друг выбрал тебя в качестве подарка, так что не стой столбом, иди к нему, обслужи как следует и покажи ему все свое очарование. Подарок? А она что, гребаный чайный сервиз?       — Ух ты! Как неожиданно! Похоже, ты ей не нравишься, — озвучил Касл, пожав плечами, пряча за этим жестом чистейшее злорадство от сложившейся картины. — Надеюсь, ты не слишком расстроен, я сейчас позову для тебя другую, а ты, кролик, прыгай ко мне. Места у меня хватит. Так себе перспектива оказаться в лапах местного «сутенера». К тому же, раз уж она решила играть роль разведчика а-ля Шерлок Холмс, доводить этот маскарад следовало до конца, поэтому, шагнув к креслу, Лилит устроила свои печальные булки на коленях Клауса.       — Не подскажешь, где выдают счастливые билетики? — проговорила она, пробравшись в его голову. — Или, может, ты раздобыл четырехлистный клевер? Или по дороге подобрал счастливый пенни и скажешь название улицы, где нашел, вдруг там еще один завалялся? Или ты вообще похитил лепрекона и держишь где-нибудь в подвале? Поделись информацией, а то в последнее время мне крайне не везет, — произнесла она, но ответа не последовало.       — Люсьен… — начал Никлаус, сцепив пальцы на подбородке и разглядывая старого знакомого. — До меня дошли вести, что ты должен корчиться от боли после волчьего укуса. Однако по тебе этого совсем не скажешь.       — Укус? Что за чушь. Там была всего лишь крошечная царапина. Все внутренние радары вспыхнули разом, сигнализируя, что это полный пи**еж. По-другому и быть не могло, достаточно было лишь взглянуть на эту хитрую физиономию. Но сколько бы слежек он ни устраивал и сколько ни пытался заглянуть за спину, выискивая, не припрятано ли там что-нибудь, раскусить его так и не удавалось. Люсьен вовсю строил из себя белую овечку и заботливого друга, который всего лишь наслаждается городом, шатается по вечеринкам и делает вид, будто вся история с Тристаном была нелепой ошибкой, мол бес попутал, с кем не бывает. Так может, так оно и есть, и перед ним всего лишь назойливая мошка, которую одним движением дворника можно размазать по лобовому стеклу? Может, он и впрямь не заслуживает всего этого внимания, тогда как единственный серьезный противник во всем этом деле один, и это Тристан. Но в таком случае, что это за мутная история с волками? Клаус раздраженно выдохнул поток воздуха и перевел взгляд на Лилит. Жаль, что она была повернута к нему профилем, а маска скрывала глаза, на которые так хотелось взглянуть и проверить, какого же они окажутся цвета при таком освещении подвесных ламп: будут ли лазурными или уйдут в серый оттенок? Хотелось бы увидеть, как они щурятся от смеха, как темнеют, когда зрачки расширяются от поцелуя. Ах, поцелуй… Взгляд невольно сместился к ее губам, по которым он так скучал. Интересно, какой у них вкус? Что коснулось их последним? Глоток кофе по дороге сюда или, быть может, то же шампанское, которое пил и он?  Он едва заметно тряхнул головой, которую знатно так понесло. Что за кавардак там творится? Разве это вообще нормально? Может, он чем-то болен? А ответ между тем стоял рядом и сердито топал ногой, мол, а чего это ты вообще удивляешься? А ведь еще тогда, все твое нутро, вопило, что с ведьмами связываться нельзя, но куда там! Конечно, она тебя приворожила или навесила какое-нибудь заклинание, так что теперь ходи и радуйся, потому что проклят этой любовью навсегда.       — Дьявол, — проговорил у себя в голове Никлаус, вспомнив, что в этой самой голове обосновалась Лилит. На секунду мелькнула надежда, что мысль осталась мыслью и не прозвучала вслух, а может, она и вовсе соизволила убраться из его головы, куда, между прочим, никто ее не приглашал. Однако вся эта надежда накрылась медным тазом в тот самый момент, когда она резко повернулась к нему. Вот же черт. Значит, услышала.       — Разве так трудно было сделать вид, что ты этого не слышала? — проворчал он. — И имей, в конце концов, совесть. Это моя голова, так что выметайся из нее.       — В отличие от некоторых, я здесь вообще-то занята делом и пытаюсь понять, что происходит вокруг, чтобы поскорее докопаться до сути всей этой истории, — так же проворчала она в его черепной коробке. — Потому и воспользовалась твоей головой, чтобы задать пару вопросов. И, кстати… Твоя рука.       — Что с ней?        — Она находится ровно там, где ей быть нельзя.       — Она даже не на твоем бедре, — с недовольством возразил Клаус. — Тебе не кажется, что ты чрезмерно строга ко мне? Знаешь ли, порой это начинает порядком утомлять.       — Ха… — опешила Лилит, скинув его руку со своего плеча. — Человек, который предельно ясно дал понять, что поставлена жирнейшая точка, подробно разложил причины по полочкам и провел черту, имеет полное право быть строгим, когда его после всего этого продолжают как ни в чем не бывало поглаживать по плечу.       — Причины? — переспросил он, чуть склонив голову. — Не припомню, чтобы хотя бы одна из них показалась мне хоть сколько-нибудь убедительной.       — Не убедили?! — едва не поперхнулась она собственной злостью. — Зачем ты снова вынуждаешь меня произносить вещи, которые тебе заведомо неприятны? Но раз уж тебе так необходимо, повторю: одна из причин в том, что как мужчина ты мне больше не интересен.        — С этим можно вполне работать.       — К тому же, если у меня когда-нибудь снова будут отношения, я выберу мужчину без единого красного флага, — добавила она. — А ты, уж извини, целая гирлянда из красных флагов.       — Я думал, тебе нравится ощущение праздника.       — Ах, вот оно что… Теперь ты решил строить из себя дурачка?       — Милая! — вслух проговорил Клаус, медленно поворачивая шею то в одну, то в другую сторону. — Не окажешь ли любезность размять ее? Неделя выдалась тяжелой, мне бы не помешало немного расслабиться.       — Да ты вкрай обнаглел! С удовольствием, — широко улыбнулась она и вцепилась когтями в его шею так, что с его губ вырвался болезненный стон.       — Дорогая моя, налей мистеру Майклсону выпить, — распорядился Люсьен, оторвавшись от шеи девушки и большим пальцем неторопливо стерев с губ бордовую каплю крови. — Выходит, решил проведать меня, беспокоясь, не стряслось ли со мной чего? Это приятно. Может, я могу чем-нибудь быть полезен?       — Я, возможно, и произвожу впечатление человека сурового, однако, уверяю тебя, в душе моей скрывается весьма чувствительный цветочек, так что будь слегка понежнее, — озвучил свои пожелания Клаус, тем самым, по всей видимости, лишь открыл дорогу для проверки, насколько крепка у него шея. — Что до твоего вопроса… Был бы признателен, если бы ты позвал свою прорицательницу. Быть может, она сумеет уточнить свое пророчество, потому что нам, знаешь ли, совсем не помешали бы более конкретные детали.       — Алексис… Боюсь, с ней ты уже не поговоришь. Пару дней назад кто-то ее отравил, — сообщил Люсьен, и впервые на его лице проступила искренняя эмоция. Казалось, он и вправду скорбит. — Так что, увы, с этой просьбой помочь не могу. Но могу поделиться одной деталью, хотя ты наверняка уже знаешь, что Тристану удалось заполучить монету. Нет, Клаус об этом не знал. Сердце в груди ухнуло одновременно с хрустом шейных позвонков.

***

      Массивные двустворчатые двери глубокого каштанового оттенка распахнулись, и… Кинокомпания Трындец Пикчерс представляет: крики, оры, мат-перемат и вечный философский вопрос, кого следовало бы закопать первым. У Лилит глаза полезли на лоб. Где ее корвалол, мамочки? Она совсем позабыла, что для Майклсонов подобное является нормой, ровно так же как для некоторых в субботний вечер развалиться перед телевизором с бутылкой пива, для них столь же буднично устраивать словесные перепалки. Она отрицательно помотала головой, мол, не-не-не, передумала, разбирайтесь сами, а она поехала домой.       — Уже сдаешься? Но здесь нет ничего такого, чего ты прежде не видела, — усмехнулся Никлаус, мягко подтолкнув ее вперед ладонью. — Посмотри, мебель на месте, кровищи нет, конечности, к моему удивлению, тоже пока у всех при себе. Стало быть, все не так уж и плохо, — подытожил он и дважды хлопнул в ладони, привлекая внимание. — А теперь кто-нибудь из вас объяснит, каким именно образом четверо разумных взрослых умудрились прошляпить монету? Как говорится, лес рук. Разумеется, в переносном смысле. Рты захлопнулись, взгляды дружно поползли кто в пол, кто в стену, и в гостиной воцарилась такая тишина, что хоть ножом режь и раскладывай по тарелкам. Правда, Ребекка в этот дружный хор виноватых физиономий не входила, но по вполне уважительной причине. Русалочка у нас последний месяц провела на дне океана, булькала среди рыбешек.        — О, диво дивное. Какая же услада для глаз, — вовсю злорадствовал Никлаус, разглядывая брата, у которого каждая черта лица выдавала, насколько крупно он опростоволосился. — Что же ты молчишь, Элайджа? Неужели ни единого слова в свое оправдание не найдешь? Совсем ничего? Зато когда разговор заходит о моих промахах, то рот тебе уже не закрыть.       — Может, ты все-таки направишь свои обвинения по адресу? — вмешался Кол, вскинув бровь. — Не будем показывать пальцем, но если бы одна персона вовремя сообщила, что через сердце и мозг нашего дорогого Кая провели заклинание для поиска монеты, мы бы перепрятали ее. Судя по тому, куда устремился его взгляд, крайней назначили Лилит. Вот так, здрасьте, приехали.       — Даже если бы вы ее перепрятали, вы все равно знали, что за монетой охотятся и глаз с нее спускать нельзя, — перенаправил стрелку обратно на них Клаус. — Есть еще одна плохая новость: Алексис мертва. Узнать новые детали пророчества теперь не получится.       — Почему бы нам не найти ее останки? — тут же предложила Фрея. — Прах или кости могут позволить снова выйти на пророчество. Мы можем хотя бы попробовать.       — Подождите… — встряла в обсуждение Лилит. — Пророчество — это какой-то шифр, правильно? Введите меня в курс дела, — попросила она, и пять пар глаз недоуменно уставились на нее. — То есть это в буквальном смысле пророчество, в которое вы все поверили? — уточнила она, и в ответ последовал синхронный утвердительный кивок. — Ладно, Никлауса на паранойю подсадить проще простого, но вы…        — К сожалению, это правда, — произнесла Фрея. — В течение этого года Ребекка, Элайджа и Клаус падут один за другим: один от руки врага, другой от…       — Судьба — это не приговор, который спускают сверху и велят смириться. Мы сами ее создаем и сами же меняем. Тем более половина города знает вас в лицо и мечтает увидеть в гробу, такую «гибель» любой прохожий способен нагадать. Назвав все полнейшим бредом, она не смогла никого ободрить, на нее по-прежнему смотрели грустные глаза, в которых читалось понимание, ведь совсем недавно они сами не верили и так же смеялись над этим.       — Курточка, случаем, не великовата? — вдруг прокомментировал Кол, скользнув взглядом по Лилит, и в голове у него тут же провернулись шестеренки. — О… Нет… Только не говорите, что вы опять… Семейный фронт разделился на два лагеря. В одном стояла Фрея, глядя на Клауса с полным недоумением. В другом — Ребекка всем своим видом транслировала «эх, подруга, я в тебе разочарована», и Элайджа, которому представился отличный шанс вытащить из кармана пиджака свой перечень причин, почему его брат такая мразь. Что же делать? Конечно, взять ее в охапку и закрыться в одной из комнат на втором этаже, чтобы первым изложить собственную версию давнего конфликта и успеть занять позицию жертвы и обиженного мальчика.       — Клаус, это последнее предупреждение. Если ты еще раз без моего разрешения ко мне прикоснешься, то твоя рука окажется у тебя… — осеклась она, когда он водрузил ей в ладонь стакан и, не интересуясь, хочет она или нет, налил виски, и причем не сорок миллилитров, как принято, а аж до краев.       — Все, что ты слышала от нашей дочери о всей этой истории с тюремным миром, что она нас сплотила и сделала сильнее — неправда, — начал он с самого начала, щедро наливая и себе виски. — Раз ты решила остаться, тебя стоит посвятить в то, что рано или поздно все равно всплывет. Итак, по итогам наблюдений десять очков вручаются тому, кто за каких-то десять минут смог развернуть реестр обид, назначить виновных, поименно распределить роли предателей и пересчитать все болячки. На пятнадцатой минуте к этому ансамблю присоединился Кол, который за дверью проходился по каждому, выискивая козла отпущения за пропажу монеты, и знатно доставалось Фрее, поскольку именно на ней он решил отыграться за брошенное в его адрес обвинение в бездействии, которое его сильно задело. К двадцатой минуте нервная система сложила полномочия, уселась на диван и закурила сигаретку.       — Ты меня слушаешь? — спросил он, и она кивнула, давая понять, что слышала все, как он прошелся вдоль и поперек по старшему брату и разобрал по косточкам, какой тот фу-фу-фу. — Что скажешь?       — Оба хороши. Дюжина возражений плясала у него на языке, но слова никак не складывались в внятную мысль.       — Кхм… — прочистил горло он и сделал щедрый глоток. — Могла бы ты пояснить свою позицию? Потому что в этой истории может быть только один виновный, и это Элайджа.       — Ты сам назвал причину обиды твоего брата, ведь ты не принес извинений и не показал никакого раскаяния за то, что убил Хейли. Так если ты дорожишь им и вспоминаешь времена, когда вы были одним целым, почему до сих пор не сделал того, чего он от тебя все это время ждет? Даже если ты категорически с этим не согласен, иногда проще сделать то, чего хочет другой человек, и все станет на свои места.       — Что-то я не уловил, — усмехнулся он, категорически не принимая услышанное. — Перед кем я должен извиниться?       — Перед человеком, которого любит твой брат. Или любил, я не знаю, и, если честно, мне до этого нет дела. Но раз он до сих пор держит обиду, значит, она для него явно не пустое место.       — С какой стати я должен склонять голову перед ней?! Кулак взметнулся и обрушился на стол, отчего ножки жалобно простонали. Наблюдать за этим приступом эпилепсии она не собиралась, и так уже расщедрилась выслушивать семейные распри. Пересекая комнату, она сомкнула пальцы на дверной ручке и опустила ее вниз, но сверху легла его ладонь, не позволяя ей выйти.       — Все, все, я спокоен, — прислонился лбом к двери он, остывая. — Выслушай меня еще одну минуту. Но ручка потянулась вниз, и дверь приоткрылась. Однако это сделала не Лилит, а Элайджа, стоявший по ту сторону.       — Не хочу отвлекать от того, как мой брат жалуется, но тебе пришло письмо, — произнес он, протягивая ей белый конверт. Пальцы перевернули его то одной стороной, то другой, однако имени отправителя на нем не значилось, и она тут же принялась вскрывать печать.       — И за что мне такие сестры стервы достались, а? — заявился Кол, опершись плечом о дверной косяк. — У кого-нибудь есть номер Ада? Хочу спросить, не выйдет ли Кай погулять, — буркнул он, выхватив из рук Лилит лист и бегло пробежался по тексту. — Ах, неинтересно. Тристан зовет тебя на ужин. А меня кто позовет?       — Какой еще ужин?! — в унисон произнесли Клаус и Элайджа. Лист тут же выдернули из рук, и оба впились взглядами в содержание, где действительно значилось приглашение на ужин. Пока в доме разворачивалась дискуссия о том, что Тристан совсем страх потерял, никто из присутствующих даже не осознавал, что нынешние беды лишь первые цветочки, а впереди уже вовсю наливаются ягодки. Хотя истинный враг еще держался в тени, он уже запустил механизм событий, который при отсутствии своевременной остановки неизбежно обернется концом для Майклсонов.