Язва

Это был конец. По крайней мере, Нечаеву так думалось. Он отвернулся на левый бок, лицом к стене, и поджал к животу ноги, норовя сжаться в крошечный комок. Он больше не ощущал себя солдатом или товарищем майором. Он даже не чувствовал себя Сергеем Алексеевичем Нечаевым. Он был просто Сережей, которого все вокруг вконец заебало. Казалось бы: вот он, отличный повод для срыва. Разрыдаться, как девчонка, доведя себя до истерики. Но ему не хотелось. Ему вообще ничего больше не хотелось, даже двигаться. Он бы не отказался так и лежать здесь бесконечно долго, а потом попросту умереть и разложиться прямо на этой кровати. Добегался, допрыгался, дострелялся. Дооткровенничался, в конце концов, и дослушался вплоть до того, что потерял всяческий интерес к происходящему и к жизни в целом. Он всегда считал, что способен сохранять боевой настрой до последнего, но это оказалось далеко не так. Он был опустошен. — За что мне это? — спросил он тихо-тихо, наблюдая, как ХРАЗ сострадательно над ним навис. — Я не могу вам ответить, товарищ майор, но я фиксирую у вас критически низкий уровень дофамина. — Ты ведь всех знал. И бабу Зину, и Филатову, и остальных, только вот придуривался хорошенько. Когда ты собирался мне сказать? — Нечаев будто его не слышал. — Честно говоря, я не был уверен до поры до времени, насколько уместно мне себя раскрывать, поэтому занял выжидательную позицию. Вдруг вы бы сдали меня Сеченову на металлолом или что-то в этом духе. Но потом мы с вами откровенно поговорили, вы даже сказали, что мы ладим и вы бы назвали меня своим другом. Надеюсь, я правильно вас тогда понял? — Правильно, блять. Но мог бы хоть предупредить, сколько хуйни я там услышу. — Я предупреждал. — Блять, но не настолько же! Шеф… Что за херню он творит? Разве он мог так поступить? Он заменил мне семью, и я думал, что честно отплачиваю ему, присягнув на верность. Я что, такая же кукла-солдатик, как тот самый «Плутоний»? — Это вам судить, не мне. Лучше не стало. Сергей вообще сомневался, что в мире осталось что-то, способное в данной ситуации его хоть немножечко отвлечь и вытащить из болота ментального упадка. — А ты не знаешь, что с «Плутонием» случилось? Его тоже в робота поместили? — Насколько мне известно, ему изменили позывной и перевели в другой отряд. О дальнейшей судьбе «Плутония» информацией не располагаю, — отвечал ХРАЗ в свойственной рассудительной манере, и у П-3 не было поводов сомневаться в его словах. — Понятно… А как мне тебя называть-то теперь? — Как вам удобнее. Называйте так же, если привыкли, но можно и по имени. Так или иначе, Харитон Захаров погиб, товарищ майор, такого человека больше не существует, поэтому иногда мне самому легче разграничивать его и меня. Я же — многофункциональная система, хотя мой интеллект не искусственный, а настоящий. По большей части, конечно же, поскольку я все равно использую многие современные алгоритмы и системы для функционирования. И мой вам искренний совет: постарайтесь пока что не воспринимать меня слишком сильно как живой разум. Сейчас, когда ваше сознание перегружено, это вызовет сильнейший диссонанс. Со временем вам непременно станет комфортнее и все образуется само собой. Сережа притих. Шмыгнул носом, вздохнул как-то особенно громко, страдальчески. Он ведь с самого начала чувствовал где-то на подкорке, что ХРАЗ не просто программа. Оттого и задавался всякими вопросами, и подмечал странности в его словах и поведении. Он просто не хотел сам себе верить, поскольку элементарно не знал, что такое возможно: поместить светлое сознание внутрь машины. — Это было больно? Умирать. — Все произошло быстро, я даже испугаться не успел. Я пришел в цех, все было нормально. Мы с Димой говорили, — правда, на повышенных тонах, но ничего такого критичного не происходило. Я упустил из виду балерин и не заметил, как одна из них оказалась прямо у меня за спиной. Дальше мою голову резко свернули вправо, я помню отчетливый хруст шейных позвонков. Отвратительный звук, худший из всех, которые я только слышал в жизни. А потом я бродил по какому-то вымышленному измерению бесконечное количество времени, пока не очутился, так сказать, в лице умной перчатки, — он рассказывал это так спокойно, что от жути перехватывало дыхание. Он что, в самом деле настолько хладнокровно принял эту ситуацию? Нечаеву показалось, что, окажись он на его месте, то задушил бы «милосердного» создателя прямо этими самыми проводами и подвесил бы на люстре. — Пиздец, — констатировал он. — И… Как это теперь ощущается? — Не уверен, что смогу описать словами, товарищ майор, но представьте, что вы вечность обречены сидеть в комнате с множеством экранов. Одни отображают жизненно важные показатели чужого вам организма, например, частоту сердечных сокращений и сатурацию крови, другие — эмоциональный фон, и так далее. Но это очень и очень образно и упрощенно, поскольку я также способен общаться на языке программного кода. — А ты можешь чувствовать? — На эмоциональном уровне — да, могу, мои мысли и чувства полноценны, но отделены от ваших, поэтому вы их никак не ощущаете. В физическом же плане я един с вашим телом, но в состоянии и отключаться от него. К примеру, на поле битвы, когда вы собираете удары, я предусмотрительно снижаю свою восприимчивость к вашим болевым рецепторам. — Ахуеееееть…. — протянул П-3 и вцепился себе в волосы: — Ахуеть! ХРАЗ. Это же человек. Человек внутри него. А он так часто посылал его нахуй и велел закрыть ебало, полагая, что разговаривает с душным подневольным ИИ. Так, все, надо было срочно покурить. Безотлагательно. Благо, в верхнем ящике прикроватной тумбочки оказалась пепельница — видимо, Сеченов для себя ее тут держал. Нечаев сел, свесив ноги, и с зажженным огоньком сигареты его посетила мысль, что он, по-видимому, просто не в силах переварить до конца, какое дерьмо устроил Сеченов. Мозгами он все понял, не дурак ведь, но уложить никак не получалось. Так что он не отказался бы получить еще факты. Касающиеся его самого, например, чтобы окончательно занять ту или иную сторону. — Не знал, что баб Зина работала на шефа. Хотя теперь мне кажется, что можно было бы и догадаться. Иначе откуда у нее еще взялись телек с правительственной линией, летающая изба с этим мелким бегающим избенком внутри, — Сергей сделал глубокую затяжку. — А что случилось с ее дочерью? — Екатерина Муравьева, или агент «Блесна», служила в одном отряде с «Плутонием» и вместе с ним оказалась в горячей точке, где и получила ранение, не совместимое с жизнью; ее тело было фактически разорвано на куски. Но академик Сеченов не терял надежды спасти хотя бы ее разум. После ряда неудачных операций ее мозг не подавал признаков активности, и тогда Сеченов в автономном режиме принял решение разделить ее полушария и полимеризировать их, внедрив впоследствии в корпус балерин. Отсюда их и зовут Левая и Правая. Но дело в том, что в таком виде ее сознание раскололось и целостная личность стерлась, остались лишь качества, выгодные товарищу Сеченову. Возможно, какая-то из балерин все еще слабо ассоциирует себя с Екатериной, но ее воля целиком и полностью порабощена. — Садизм какой-то, — пробормотал он, затушив сигарету, и снова рухнул на кровать. Даже курение ему быстро осточертело. — Поверить не могу. Ебаный пиздец. Да он больной! — И я о том же. Никотин не помог. Вот ведь ебучие пироги. Похоже, в самом деле настал тот самый момент, когда Нечаева все довело до ручки, да он сам себе был противен, раз столько времени являлся марионеткой в чужих руках. Не точно, но скорее всего. — Что вы думаете о профессоре Захарове? — поинтересовался ХРАЗ в открытую, так и не услышав от Сережи никаких комментариев по данному поводу. — В каком смысле? Ну, ээээ… ничего не думаю. Мне жаль, что так получилось, — он догадался, о чем конкретно его спрашивали, и, недолго сомневаясь, решил все-таки высказаться. — То, что ты, то есть он был… Ну ты понял. Это не мое дело, я считаю. Мне вообще все равно, кто, что и с кем. Для меня главное, чтобы душа была хорошей. Не то что у шефа, как выяснилось, и у всех, кто ему уподобляется. Для меня важно, когда человек ценит других, а не использует их ради собственной выгоды и не стремится к безграничному контролю. Именно такие порядочные люди заслуживают не то что уважения, а самой настоящей любви. Ты согласен со мной? Ответом послужила тишина, причина которой была для П-3 загадкой. В его понимании, он говорил очевидные и правильные вещи, с которыми невозможно было спорить. — ХРАЗ? — позвал он его настороженно, глядя, как забвенно покачивались жгутики перчатки. — Ты тут? Он что, снова задумался? Но разве в сказанном было, о чем рассуждать и в чем сомневаться? — Я тут. Я согласен, товарищ майор, — прозвучало относительно сухо. — Как вы себя чувствуете? — Я чувствую себя хуево, ХРАЗ, хуевей некуда, — он снова отвернулся. — Это мое последнее задание. — В смысле? — изумился тот. — В прямом. Надеру зад Петрову, отключим боевой режим и все, в бессрочный отпуск. — И каковы ваши дальнейшие действия, позвольте спросить? Разве после услышанного вы не считаете, что Сеченова нужно остановить? — Я считаю лишь то, что ни черта не понимаю, поэтому пошло оно все нахуй. Я этим заниматься не буду и прикрывать никому жопу отныне не собираюсь. Для меня важны только человеческие жизни. Вот выйду за пределы Предприятия, расскажу всему миру, что там на самом деле произошло, а дальше пускай сами разбираются. — Мысль хорошая, отличная, я бы даже сказал, но есть один нюанс, — его тон был недовольным, больше похожим на разочарованный. — За время вашего отсутствия академик Сеченов может уничтожить все улики. Вам что, совсем не хочется узнать правду о себе? Или о «Коллективе 2.0»? — Наплевать, довольно с меня правды. Это уже не моя зона ответственности. Видимо, пришло его время сложить полномочия. Приказ разыскать Петрова отвергался на подсознательном уровне, но от этого уебка зависело благополучие потенциально выживших людей, поэтому остановить его оставалось приоритетной задачей. Сердце ныло в груди, разрываясь от печали и обиды, которую чисто физически не способно было вынести. Но надо было как-то все пережить, чтобы умом не тронуться, надо было дотянуть до утра, ведь утро вечера мудренее. — Я вас услышал. Раз вы не хотите больше действовать, то, может, позволите мне? Прошу вас, товарищ майор, я так давно не принимал решений самостоятельно, — провода нетерпеливо задрожали. — Я очень уважаю вас и ваш выбор, но ведь я тоже могу быть полезным, причем не только как помощник. — И что ты задумал? Вариантов не было никаких, если честно. Новые мысли никак не умещались в измотанном сознании. — Пусть это станет сюрпризом, не хочу забивать вам голову раньше времени, вам и так нелегко, — снова умасливал, буквально ластился и мельтешил перед глазами. — Ты ведь… не сделаешь ничего дурного, правда? Сережа запутался. Весь его мир в последние сутки перевернулся с ног на голову. Сам он отныне не мог принимать взвешенных решений как минимум исходя из состояния, и передать инициативу Захарову казалось неплохим выходом из трудного положения. Из них двоих трезвый рассудок сохранился только у профессора. Однако Нечаева терзало сомнение: что, если это все — одна большая манипуляция? Но Харитон открылся ему первым, так может, он мог сделать ответный шаг и впервые в жизни на кого-то положиться? — Не обещаю, майор, а клянусь. Да и что я могу сделать особенного, я ведь все время у вас на руке, верно? Зато у меня есть идея, как вытянуть нас отсюда. Нас всех. — Давай. Говори свои планы и обсудим их. — Замечательно. Так, — на вдохе произнес ХРАЗ. Кончики проводков то рассыпались веером, то собирались обратно. — Вот что я думаю. Первым делом вам надо хорошенько и крепко поспать. Но перед сном нужно избавиться от подавленного состояния. Если нервная система будет угнетена длительное время, это плохо скажется на вас в дальнейшем. — Ну так подними мне настроение дистанционно, как ты умеешь. — В том-то и дело, что я не умею. Удовольствие является положительной эмоцией, а в случае положительных эмоций я в силах лишь блокировать их сверхпороговое значение, чтобы не допустить перевозбуждения нервной системы. — Твои предложения? — тяжелый вздох, лишенный всякой надежды. — Первый вариант — поесть чего-нибудь вкусного. Желательно вредного. В последний раз вы съели эскимо с утра, а без полноценного питания далеко не уедешь. — Не хочу есть, — капризничал Сережа. — Сладкое повышает уровень дофамина, а глюкоза является основным углеводом для энергетического обмена, — продолжал уговаривать он, протянув несколько проводков к голове майора, и замер над волосами, не решаясь дотронуться. — Загляните в соседние дома. Там наверняка какие-нибудь пряники есть, конфеты, сгущенка. Может, фрукты. Попейте чайку, подумайте об идеальном «завтра», которое только в наших руках. — А еще там кровь и трупы, и никакого идеального «завтра» не будет! Не пойду. Не хочу. — Хорошо. То есть ничего хорошего, конечно, — не унимался ХРАЗ, — тогда второй вариант. Физическое удовлетворение. Только будьте добры, товарищ майор, окажите мне содействие. — Че? — Освободите нижнюю часть тела от одежды. Так понятнее? — Какого хуя, ХРАЗ?! — Нечаев аж на локтях приподнялся. На секунду ему показалось, что энтузиазм и запал вернулись к нему. По крайней мере, достаточно для того, чтобы вмазать как следует кулаком по перчатке. — Но вы ведь сами разрешили мне взять ситуацию под свой контроль. И в чем теперь проблема? — В том, что ты не предупредил, что намерен мне подрочить! Ебануться. Казалось, ничего не могло сделать этот день еще более пиздецовым, но не тут-то было! И это с учетом того, что именно он выяснил о Захарове. — Я предлагал другой вариант, вы отказались. А что в этом такого? — отныне его непонимание принималось за издевку. Ведь он, сука, все понимал с самого начала. — Если вам интересно, при создании перчатки Сеченов специально внедрил туда функцию «удовлетворения естественных потребностей». Следовательно, он допускал, что вы ей воспользуетесь. — А сам он ей пользовался? Если пользовался — пиздец. Да Нечаев прямо сейчас ринется на улицу и будет минимум час стирать перчатку хозяйственным мылом в ближайшем водоеме. Фу-фу-фу! А если нет — с чего это шефу подумалось, что П-3 станет использовать ХРАЗа таким образом? Или он что-то пропустил по жизни и подобные функции нынче в моде? Хотя… Вспомнив увиденное в подвалах комплекса, он быстро отыскал ответ на свой вопрос. — Нет. То есть он задумывал протестировать, но я по старой дружбе предупредил его, что в таком случае он лишится своего мужского достоинства, — раздался ехидный смешок с металлической хрипотцой. — А зря, надо было мне тогда молчать. Но к вам этот риск совсем не применим. Вы вообще слишком серьезно к этому относитесь, а вы будьте попроще и понаглее, не принимайте близко к сердцу, расцените это как нужду получить удовольствие и возможность испытать на себе эволюцию современных технологий. Или я даже в роли робота бесполезен, раз не могу исполнять задачи, на которые был запрограммирован? На последней фразе его голос резко сломался, стал подавленным, несчастным, — слышать такое оказалось непривычно вплоть до дискомфорта. — Я такого не говорил, просто… — растерялся Сережа. — Это все как-то ненормально. Последние годы выдались напряженными по работе и скудными по личным вопросам. Он решал проблемы Дмитрия Сергеевича, захламив себе этим голову, и о девушках фантазировал исключительно тогда, когда оставалось свободное время перед сном или с утра, со стояком в штанах. В реальности же отношения не складывались: жесткий командировочный график, высший уровень секретности, недостаток сна, даже отельных шлюх на одну ночь было стремно снимать — вдруг они подставные или заразные какие-нибудь. При всем при этом, Нечаев никогда не задумывался о вещах, которые теперь ему предлагал ХРАЗ. И не собирался, по правде сказать, но тут прямо жизнь заставила. С другой стороны, о каких таких вещах-то? Какая разница в глобальном смысле, если ХРАЗ даже не является человеком в физическом понимании? Выходит что, не считается? Или как? — Неужели? Оглянитесь вокруг. Разве здесь еще осталось место нормальному? Я не был счастлив при жизни, товарищ майор, наука не дала мне всего, чего я на самом деле желал. Из уст некоторых вы можете услышать, что Захаров был мизантропом. Пожалуй, в том есть правда, однако ему пришлось им стать, дабы избежать ненужных вопросов. Плохое настроение — мизантроп, сорвался на лаборанта — мизантроп, не заводит отношений — мизантроп, с головой в науке — тоже мизантроп, представьте себе! Я к тому, товарищ майор, что ужасно лишать себя удовольствия под эгидой чьих-то принципов. Тем более в нынешних условиях, когда мы по сути живем одним днем, — щебетал он убедительно, размахивая кисточкой из «светлячков». — И знаете, я наблюдал за реакцией вашего тела во время прослушивания аудиозаписей… Пиздарики. Он же специально к этому подвел! В более неловкой ситуации Нечаев в жизни не оказывался. Лучше б его Беляш тогда убил. — И зафиксировал прилив возбуждения в момент, когда Дмитрий Сергеевич… — Я помню, что там происходило, блять, спасибо. Знаешь что? — тут он понял, что тактика оправданий в корне не выгодна, и попер в ответ: — Иди ты нахер, ХРАЗ! У меня, между прочим, давно никого не было. Вернее, я даже не помню, был ли у меня в принципе кто-то… Но я очень надеюсь, что был! Я вроде лицом-то вышел, не урод. — Еще как не урод, майор, но все-таки около двух лет без полноценной половой жизни… Вот так вот Дима награждает за покорность своих самых отчаянных солдат. Хорошо что хоть перчатку предусмотрел с подобным расширением. Тогда я тем более не знаю, почему вы зажимаетесь, как выпускница, майор, и смотрите на меня так жалобно. Можно подумать, я вас к чему-либо принуждаю. Не хотите — дело ваше, больше предлагать не буду, — на столь пафосных словах провода втянулись, звезда закрылась, а голос — замолчал. Сергей пролежал в темноте и одиночестве минут десять. Анализировал, рассуждал, матерился про себя. Но истина была такова, что завтра могло случиться что угодно. Мгновение — и все, он даже не поймет, как умер. ХРАЗ, конечно, та еще убедительная скотина с подвешенным языком, однако говорил он дело. Для чего нужны принципы, если в любой миг может оборваться жизнь? — Ебись оно провались, — заключил П-3, встряхивая левую руку. — ХРАЗ, запускай свою эту уникальную функцию. Если сегодняшний день был создан для того, чтобы добить его окончательно, то значит, так тому и быть. Все вокруг уже рушилось, обращаясь в руины, хуже было сделать попросту невозможно. — Но если мне хоть что-то не понравится… — Сразу прекращу, даю слово. У вас… кхм… имеются какие-либо предпочтения? В его вечно меланхоличном голосе что, возникла неловкость? Да неужели случилось в мире что-то такое, способное смутить самого, мать вашу, Захарова! В таком случае Нечаев уже был доволен. — Откуда? — Сергей расстегивал пуговицы комбинезона, когда почувствовал дрожь на кончиках пальцев. Он не на шутку волновался. Еще бы. Он сам не осознавал полностью, на что соглашался. — Не знаю. Может, когда вы делали это сами с собой, — оставшись проигнорированным, ХРАЗ подумал немного и предложил: — Я могу говорить, как Элеонора. — Нет! — воскликнул он, а потом взял себя в руки: — Просто… Блять, просто делай, ладно? А там разберемся. Комбинезон был снят и бережно сложен около кровати. Дисциплина, все-таки. Нечаев же с лицом краснее спелого томата улегся назад, в водолазке и трусах. Он посмотрел на руку и в буквальном смысле охерел, заметив, как подрагивающие проводки обволоклись прозрачным полимером, который стекал с них вниз, наполняя ладонь. Это выглядело настолько странно, насколько возбуждающе, и это самое возбуждение совсем скоро начало упираться майору в нижнее белье. Пиздец, на ХРАЗа у него еще ни разу не вставало. Вдобавок так быстро. Стыд, конечно, неебического масштаба, но рассуждать о таком было уже поздно. — Советую вам поднять водолазку, а то вдруг запачкаете, — обронил ХРАЗ невинно, а Сергей насторожился: это что ж надо делать такого, чтобы обкончать водолазку? Тем не менее, он закатил рукава и задрал ее до уровня груди. Лучше не спорить, а то кто его знает. Сеченову он, между прочим, угрожал болт оторвать. — Дышите, товарищ майор. Вы напряжены, как в кабинете у зубного. К слову о зубном. Откройте рот. — Че… — стоило губам разомкнуться, как два провода из шести оказались у него в ротовой полости. Они были теплыми, притом удивительно нежными ввиду обилия полимерной смазки, которая оказалась сладковатой на вкус, как разбавленный водой сироп. Один поглаживал изнутри щеки, второй — оплел язык и, чуть сжав, принялся неспешно двигаться от корня к самому кончику. Нечаев замычал, выпучив глаза, даже попытался отстраниться, однако впустую. ХРАЗ то ли не слышал его, то ли просто забил, решив настоять на своем, а Сережа мог бы легко вытащить его правой рукой, но не стал. Ему прежде не лазили в рот никакими способами, кроме как в настоящей стоматологии, и он привык считать данную часть своего тела неприкосновенной. Теперь же, когда границы были стерты, он сперва занервничал, не доверяя, но вскоре, стоило ему расслабиться от безысходности, он обнаружил, что ему не особо-то хотелось сопротивляться. Движения проводов были ласковыми, ненавязчивыми, и они менялись, начали подстраиваться, как только он рискнул пошевелить языком и ответить на предлагаемые ласки. Тяжелое, глубокое дыхание сменялось хриплым, едва слышимым постаныванием, и собственный уязвимый голос заводил его до предела. Ведь это был он: вечно сильный, вечно непобедимый майор, который наконец нашел в себе смелость сдаться кому-то. Широкая грудь часто вздымалась, сердце остервенело билось внутри. Желание стало невыносимым, поэтому Сергей спустил армейские уставные боксеры до колен, с нетерпеливой неловкостью смотря на свой небывалый стояк. Ноги рефлекторно согнулись в коленях и оказались расставлены на ширине плеч. — Давно хотел сказать, что природа вас не обделила, — не выдал, а именно спизданул ХРАЗ с неясной целью, протягиваясь к напряженному естеству майора. При этом он пока что не касался его, а лишь трепетал в считанных миллиметрах, вынуждая задыхаться в предвкушении. Когда же проводки, загоревшиеся ярче обычного, легли на основание и закрутились вокруг него, Сергей вздрогнул и сжал правой рукой простынь так, что пальцы побелели. На лбу показалась испарина. Теплый полимер слишком пошло хлюпал от каждого движения. Провода то оплетали ствол, чуть сдавливая его волнообразно, то хаотично содрогались на нем, потом поднимались, подразнивая легкими прикосновениями, после чего сжимались кольцом и размашисто елозили по всей длине. Одна минута, две, три, — Нечаев весь измотался, пребывая на верхушке возбуждения, и готов был закончить уже давно, но не получалось, вместо этого он в исступлении смотрел на стоявший колом член, из которого обильно вытекала предсеменная жидкость вместе с его высокими устоями, потому что он каждый раз терял их, толкаясь бедрами навстречу проводам и довольно мыча с полуоткрытым ртом и затуманенными глазами. — ХРАЗ, — выпалил он, вынув провода свободной рукой. Его уже начинало трясти, во рту было горячо и липко. — Я не могу… — Да, не можете, товарищ майор, — размеренный тон попахивал уловкой. Да нет же, самым настоящим измывательством. — Процесс полового акта контролируется нейрогуморально. Я заблокировал пиковый уровень окситоцина, который отвечает за перистальтические сокращения в спермиопроводах, а следовательно и центр эякуляции, расположенный в поясничном отделе. Поэтому оргазм в данный момент невозможен. Ваш уровень дофамина недостаточно высокий. Я сообщу, когда оптимальный порог будет достигнут. Сергею снова заткнули рот. Он не отбрыкивался, однако четко уловил, что отныне это не было похоже на функцию удовлетворения какой-то там потребности. Все выглядело так, будто его просто в открытую имели, как только душа полимерная пожелает. Ну и напиздел же ему ХРАЗ с три короба в очередной раз! А вернее сказать — наебал. И не ХРАЗ, а Харитон, сука, Захаров! Но деваться ведь уже было некуда! В каком-то смысле они с Сеченовым друг друга стоили. — Расслабьтесь и получайте удовольствие, майор, — приказал Харитон, меняя направление и намеренно сбавляя скорость, чтобы заставить П-3 хватать ртом воздух и давиться собственной гордостью, ведь он ни за что не попросит его продолжить. — Не пытайтесь контролировать ситуацию, даже самого себя. Сейчас это целиком и полностью моя задача. Получать удовольствие? Да Сережа, блять, вот-вот от него сдохнет — именно так ему показалось, когда светящиеся кончики стали массировать головку в вибро-режиме, срывая с губ гортанный стон. — Товарищ майор, сделайте одолжение, — стало слышно, как ХРАЗ задыхался. Не так, конечно, как сам Сергей, которому в принципе не хватало кислорода, но различимо. — Встаньте на колени… Скоро я вас отпущу. Никогда прежде настолько унизительная просьба не исполнялась Нечаевым так оперативно. И вот спустя жалкие секунды он стоял, весь взмокший, шлюхански оттопырив зад, пока его ублажали сразу с двух сторон. Правда, продержаться в такой позе на одной дрожащей руке получилось совсем не долго, так что вскоре Сережа уперся плечом в матрас, а щекой — беспомощно елозил по подушке. По той самой, на которой некогда спал профессор Захаров и спал, возможно, не один. — Вот бы Дима ахуел, — вдруг заговорил ХРАЗ, и металлическая хрипотца как будто притихла в его голосе, сделав его совсем уж близким к оригиналу. И голос этот был наглым, однако лишенным всякого коварства. — Если бы он только узнал, что одна его вещь развлекается с другой. Если бы посмотрел вживую, как его бывший друг имеет его любимого майора… Да… Движения ускорились, обретая дерзкую своевольность, даже грубость, увеличивая давление. Слабый электрический разряд в область паха. Сережа завыл, чуть не прикусив язык вместе с проводами. — Хлаз… — промямлил он с набитым ртом, и слюна, перемешанная с полимером, потекла на подушку. — Все! Еще немного, и он просто отключится. Провода сжались у основания, словно предупреждая, а потом отпустили, распрямились, вытянулись вплоть до самой головки и дали такую волну вибрации, что послышался гул. В прервавшемся полукрике Сергей прогнулся в пояснице, рефлекторно качнулся бедрами вперед и рухнул на кровать животом, чувствуя, как из него вместе с семенем вытекают последние силы. Перед закатившимися в экстазе глазами полетели искры, тело пробила дрожь, прежде чем оно окончательно обмякло, распластавшись по простыни. Не успел Нечаев вернуться в реальность, отдышаться как следует или хотя бы осознать, что с ним в принципе произошло, когда провод вновь сжался вокруг языка, насильно отодвинул его вниз и в сторону, а второй шнурок скользнул по ложбинке к корню, уперся в глотку и щедро впрыснул туда жидкую полимерную субстанцию. Сережа сумел только вытянуть шею с утробным звуком и скорчиться от ужаса, в который его привело такое поведение. — Ты… ты че, сука, мне в рот спустил?! — задергался он, отмахиваясь от проворных проводов. А он все проглотил, даже шанса сплюнуть не было. Вот ведь ебаные пироги! Как с ХРАЗом после такого разговаривать-то?! — Не «спустил», а ввел перорально легкий противотревожный препарат со вспомогательными веществами плюс высокобелковый витаминный полимерный коктейль, — протянул ХРАЗ, и диоды выстроились в широкую надменную улыбку Чеширского кота. — Чтобы спалось лучше, Сережа. Нечаев так выпал с его заявления, что пропустил момент, когда еще мог сохранить достойное лицо и красиво ответить. — Смешно дохуя, да, Харитон? — огрызнулся он в итоге, вытирая губы. — Иди ты… И вообще это ничего не значит. Просто функция твоя, ты сам сказал. Ахуеть денек выдался, конечно. Сережа оправдывался исключительно перед самим собой, о чем прекрасно знал. Чуть погодя он обратил внимание, как его стало подозрительно пошатывать, картинка перед глазами вдруг поплыла, но к тому моменту он уже не мог сообразить, что это значило. Только услышал сквозь утекающее вдаль сознание: — Разумеется, товарищ майор.