Язва

Легкий летний ветерок приятно обдувал лицо, а свежая, чуть влажная трава приминалась от каждого шага. Птицы щебетали повсюду, порхали бабочки, небо над головой было ясное, ни облачка. Сережа не знал, где очутился, но его не особо это волновало. Тревога исчезла, разум очистился от всех переживаний. Ему не было дела до прошлого, настоящего, будущего — внутри преобладала безмятежность, в которой хотелось раствориться навсегда. Он совсем не мог говорить, однако хорошо слышал свои мысли, которые вторили ему: «все хорошо». Он чувствовал себя счастливым, хотя не мог в точности описать свое состояние. Просто знал, что счастлив, и большего не нужно. Посреди бескрайнего поля возникли целые ряды театральных стульев с красной бархатной обивкой, а впереди них — сцена с ярким занавесом. Софиты горели, ожидая актеров, однако вокруг не было никого, ни единой души, помимо Нечаева. Он поднялся по деревянным ступеням, по обе стороны которых стояли в различных позициях роботы-балерины. Затем прошелся по самой сцене, не обращая внимания на поскрипывание потертых досок, заглянул за кулисы и увидел там странную картину: кожаное обветшалое кресло, похожее на стоматологическое, за тем лишь исключением, что на подлокотниках и спинке были широкие ремни для крепления. На них остались красные пятна. «Проснись», — воззвал нежный, но твердый женский голос, который Сергей не узнал. И он не понимал, как ему проснуться и надо ли вообще это делать, ведь он чувствовал себя прекрасно. Он обернулся. Откуда ни возьмись сбоку от кресла возник хирургический столик для инструментов. На нем лежали плоскогубцы, электроды, ножницы с зубчатым краем, секатор, несколько разных ножей. Еще Сережа заметил кипятильник, раскаленный докрасна, и подумал: как это он работает без розетки? Шагнув назад, он услышал хруст под ногами. Посмотрел вниз и увидел там целую россыпь зубов, окропленных кровавыми брызгами. Не было ни страха, ни ужаса, — он принимал увиденное как факт, никак его не касавшийся, и по-прежнему оставался спокоен. «Открой глаза, — повторил голос настойчивей. — Открой, и…» Речь оборвалась, будто ее просто выключили, как мешающий радиоприемник. Занавес стал понемногу открываться, пуская в закулисье солнечный свет. Сережа выглянул в зал и обнаружил, что отныне он был весь полон. На креслах сидели манекены, расстрелянные мутанты, роботы с оторванными конечностями. Все они смотрели на сцену, в центре которой отныне стояла доска. Обычная школьная меловая доска. Чтобы увидеть, что на ней написано, Сергею нужно было ее обойти, и пока он это делал, то обратил внимание, что к ней вел широченный кровавый след, а на сцене были разбросаны чьи-то пальцы, уши, даже вырванные глазные яблоки. Нечаев обступал их, взирая равнодушно, а когда обошел-таки доску, увидел на ней необычный математический пример: нарисованные «глаз» плюс «ухо» равно… а дальше — Рафик со сложенными в молитве руками и милой улыбкой на дисплее. «Сопротивляйся! Не верь тому, что…» Снова тишина. На сей раз стихло абсолютно все: не пели птицы, не шумел ветер. Казалось, мир вообще остановился, погрузившись в вакуум. Но продлилось это недолго. Подозрительное безмолвие нарушил оглушительный, разъяренный женский крик: «ДА ПРЕКРАТИ ТЫ ЗАТЫКАТЬ МНЕ РОТ, ЗАХАРОВ!» Небо с грохотом начало трескаться, словно оно было фальшивым, сделанным из дешевого пластика. Перед глазами забегали радужные блики, голова просто раскалывалась, норовя лопнуть, как передутый воздушный шарик. Вдруг пласт деревянного пола прямоугольной формы вырезался под ногами, содрогнулся и рванул вниз, в непролазную темень, утащив Сергея за собой. Он пролетел, казалось, метров двадцать, не меньше, лихорадочно огляделся и понял, что оказался в лифте, застрявшем между этажами. Точнее, он почти что пролетел этаж и видел наверху лишь брешь сантиметров в пятьдесят. Оттуда исходил холодный дневной свет. По бетонному полу ходили взад-вперед стройные ноги в военном костюме и прорезиненных берцах, второй же человек — мужчина — стоял спокойно. На нем были обычные черные брюки, ботинки и белый медицинский халат длиною ниже колен. — Сильно же тебя это разозлило, — иронично вздохнул до боли знакомый голос. Говорил Харитон, без сомнений. — Аж лимбо по швам затрещало. — Да, вот такая я заноза в твоей лживой заднице! — воскликнула девушка, а потом, после неуместно долгой паузы, продолжила: — Чего молчишь? Язык в жопу провалился?! Знаешь, когда Левая свернула тебе шею по указанию Сеченова, я была даже расстроена, но сейчас с удовольствием сделала бы это собственноручно! Я ведь долго не лезла. Верила, что ты правда присмотришь за ним, что ты откроешь ему глаза на истину. Я думала, в твоем лице он обретет свободу и близкую душу сродни дружеской, но ты оказался дрянью похлеще Сеченова. Ты ничтожество! — наступала она. — Гений в науке, а по жизни — изгой! Ты никогда не был счастлив и даже сейчас, имея возможность ощутить это самое счастье, взглянуть на мир глазами доброго человека, который умеет жить, ты готов отказаться от всего ради мести и дешевой власти, за которую ты некогда осуждал Сеченова. Молчишь? Сказать нечего? Я знаю твои планы, гандона ты кусок, после того как ты избавился от Молотова, мне все стало ясно! — Ничего тебе не ясно, Катя, — ответил он, ухмыльнувшись. — Ты судишь исключительно на основании того, что происходит, пока Сережа находится в лимбо, не видя ситуации за его пределами. — Какой он тебе Сережа?! Ты из него идиота делаешь ради собственной выгоды! — Я хотя бы не пытаюсь разбудить его и позволить увидеть то, что доведет его до сумасшествия. А вот ты, видимо, очень хочешь, чтобы он от реальности застрелился. — Я хочу, чтобы он понял, какая тварь сидит у него в голове! — Все сказала? — фыркнул он, начиная раздражаться. — Нет. — Тогда договаривай, — решительно сделал шаг в ее сторону. — Да ты сдох еще при жизни и в ХРАЗа превратился задолго до того, как твоя шея хрустнула у Сеченова на глазах. А теперь посмотри на себя: ты бессмертен, но все еще бесконечно жалок! — стало слышно, как она всплеснула руками. — Откуда ты вообще знаешь, каким я был? — Поверь, мне много чего о тебе известно такого, чего ты сам уже, наверное, забыл. Под ее напором Харитон в конечном итоге попятится назад и потом, уперевшись спиной в такую же бетонную стену, решил от греха подальше спасовать: — У меня нет времени точить лясы, «Блесна», великие дела не терпят отлагательств. — Неужели? А мне вот кажется, найдется минутка кое о чем повспоминать. — Что?.. Она, судя по всему, схватила его за руку, сжала запястье до боли и дернула на себя так сильно, что Захаров упал на колени. Очки с характерным треском ударились о холодный пол. Лифт внезапно затрясло, затем он сорвался и полетел еще глубже. Пока не упал куда-то в пустоту и не рассыпался в пыль, исчезнув, будто его вовсе и не было. Сережа ничего не видел вокруг себя, лишь непроглядную густую темноту, которая, казалось, со временем обретала свои очертания. Вдруг вспыхнул свет метрах в десяти, и перед майором предстали театральные декорации, похожие на больничный коридор, с застеленными каталками прямо посреди проходной, а в центре действия замерли два мужских безликих манекена. Оба в халатах, один — в очках. Внезапно они ожили, внимая раздающимся голосам. Их движения выглядели примитивными, однако достаточными для того, чтобы ярко и доходчиво раскрыть суть происходящего: [Неизвестный мужчина] Харитон, имя какое красивое. [Захаров] Разве? — кротко усмехнулся. — Самое обычное. [Неизвестный мужчина] Да нет же, интересное оно. Эй, Анют! — крикнул кому-то за пределами декораций. — Скажи пациенту из пятой палаты, что к нему жена пришла. Спасибо! Давно в госпитале работаешь? [Захаров] С самого начала. Мы с доктором Сеченовым его, можно сказать, основали, — сказал он с отголосками обоснованной гордости. [Неизвестный мужчина] Основали? Так это что получается, теперь обращаться на «вы» и шепотом? — вопрос вышел хитрым, но совершенно беззлобным. Наоборот, присутствовала в нем некая игривость. [Захаров] Конечно. Колено преклонить не забудь, — сообразил тот, поправив очки, и оба засмеялись. — А ты, как погляжу, недавно здесь? [Неизвестный мужчина] Все верно, неделю как приехал с Урала, никак привыкнуть не могу. Суета такая, что голова кругом идет. Спокойствию настал конец. Взревела воздушная тревога. Протяжный, режущий слух вой сирены пробирал до костей, доходя до каждой клеточки тела, и люди на записи ненадолго стихли, замерли, уставившись в окна, полностью охваченные ужасом ситуации. [Неизвестный мужчина] Скотины проклятые! — он сорвался на крик, отчаянный и полный животрепещущего страха. — У нас же флаги с крестом висят, это мать вашу больница! Из-за угла послышались громкие шаги несущегося к ним со всех ног человека. Полы его халата развевались за его спиной. [Сеченов] Харитон, Алексей, бегом в детское отделение! — он был весь запыхавшийся и остановился ненадолго, упираясь руками в подогнутые колени. — Спустите всех в подвалы. Обязательно загляните под кровати и в шкафы, некоторые дети могут там спрятаться. [Захаров] А ты? [Сеченов] Я в операционную. Все разбежались, а там пациент с пулевым на столе, уже вскрытый. [Захаров] Я… могу ассистировать, — предложил Харитон уверенно, хотя его дыхание предательски сбилось. На заднем фоне нарастал зловещий шум пропеллеров военных самолетов. Вокруг все носились как угорелые. Ездили туда-сюда медицинские каталки, кричали медсестры. [Сеченов] Мне поможет медбрат из кардио-отделения, мы справимся. О нет! Всем лечь! Грохот, звуки битого стекла. Огромные пули дырявили стены, крошили их, и эти крошки падали на кафельный пол. Где-то поодаль раздался взрыв, такой, что стены пошатнулись. Человеческие крики перемешались с выстрелами и свистом снарядов, а вскоре все резко замолчало. Свет погас. Но затем загорелся вновь. Совсем рядом, в паре шагов возникла трибуна, на которой лежала в разложенном виде красная кожаная папка, а внутри — официальное письмо и бархатная коробочка сверху.

«К награде представлен Захаров Харитон Радеонович, выдающийся ученый и полевой хирург, на счету которого 132 спасенные жизни, из них — 59 детей».

Нечаев по-прежнему был ограничен в мыслях и эмоциях. Он видел себя лишь безучастным зрителем в непонятном спектакле, билеты на который не брал. Он узнавал некоторых говорящих, в полной мере представлял себе живую картину услышанного, однако будто бы отсутствовал душой. Как если бы что-то выключилось внутри него, нечто такое хорошее и человечное, что делало его самим собой. Но даже о человечности он сейчас не мог рассуждать — выходило просто наблюдать, не отдавая себе отчета. Снова софиты, снова декорации. На этот раз был показан подиум, на котором гордо стояли два человека, а за спинами у них красовался огроменный плакат:

«ПОБЕДА НАД КОРИЧНЕВОЙ ЧУМОЙ!»

[Сеченов] Мы это сделали! — сказал он с придыханием под раскатистый шум аплодисментов. [Захаров] Да, Дим, это правда сделали мы! — ответил профессор голосом, исполненным светлой радости и облегчения. Несколько секунд — и вот перед взором Сергея уже раскинулась уютная столовая «Челомея». Все в ней было обставлено просто, что контрастировало с изыском самого комплекса, но зато кормили вкусно — это Нечаев знал наверняка на собственном опыте. Из бойлеров с кипятком шел пар, витрины ломились от свежей выпечки. За прилавком как будто стояла женщина с пышными формами, в фартуке и в белой шапочке, а за столами — народ в деловых костюмах. К слову, ни единого свободного места. И все же двое человек были особенно подсвечены светом театральных фонарей. [Сеченов] Видел моих ребят на полигоне? — спросил он, ковыряя вилкой салат. — Как тебе? В зале было шумно. Как всегда сотрудники рванули на обеденный перерыв и пылко обсуждали все, что им не терпелось обсудить. [Захаров] Паренек хороший, далеко пойдет. Да и силы ему не занимать, — профессор хлебнул что-то горячее. Судя по чашке, это был кофе. — Плечи вон, широченные. [Сеченов] «Плутоний» который? Верно, я на него делаю большие ставки. По жизни, правда, ветер в голове, зато на боевом поле собирается. А «Блесна» — само великолепие, ну скажи? Что она только на стрельбище вытворяет, ни одного промаха. [Захаров] Не особо наблюдал, если честно, но ее ловкость и скорость реакции поражают воображение, — вытер салфеткой рот. — Зинаида ей, должно быть, очень гордится. [Сеченов] Я совершенно с тобой согласен. Ты, кстати, не поможешь мне провести их медобследование? Их надо в точку отправлять, у меня сроки горят, а таких ценных агентов я мало кому доверю. [Захаров] Что от меня требуется? [Сеченов] Екатерину я беру на себя, а ты займись «Плутонием». Полный профиль, как и обычно. Осмотр, анализы, УЗИ, МРТ. Перейдите с ним во второй корпус, чтоб нам в одном коридоре не толкаться, там тоже томограф рабочий. Насчет МРТ: поставь катетер, введи контраст и проконтролируй, чтобы процедура прошла гладко. В прошлый раз у него закружилась голова. [Захаров] Без проблем, — ответил он с энтузиазмом и встряхнул плечами. — Ты знаешь, у меня рука легкая. [Сеченов] Спасибо. И вот еще что. Он, в общем… — обреченный вздох. Он словно специально ждал согласия, чтобы уже потом раскрыть карты: — Он сильно нервничает перед всякими там процедурами и уколами… [Захаров] Что? — не вытерпел профессор и удивился вслух, не успев проглотить кофе, а потому сейчас же прикрыл рот. Чем и воспользовался его собеседник: [Сеченов] Да. Особенно это касается мало знакомых ему людей. Как я уже говорил, — он положил вилку с ножом на тарелку, а сам уперся локтями на стол и сплел в замок пальцы. Его, пожалуй, излюбленная поза, — на поле он великолепный солдат, но за его пределами любит включать внутреннего ребенка. Не всегда, разумеется, он человек-то зрелый умом и телом, однако случается. Такова уж особенность его психики, подобным образом его мозг справляется с переживаниями, которые сопряжены с его жестокой работой. [Захаров] Раз с ним столько проблем, может, тебе проще им заняться? А то мне с ним весь день возиться, обследований-то тьма. [Сеченов] Нет-нет, ему нужно выходить из зоны комфорта, хотя он этому явно не обрадуется. Я к чему: он на нервной почве часто огрызается и сквернословит — не принимай близко к сердцу. Поговори с ним, отвлеки его, расскажи что-нибудь, хорошо? Харитон откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, а затем напряженно поправил очки. О выражении его лица судить было невозможно, однако складывалось ощущение, что он не шибко обрадован перспективе и сильно сомневается. [Сеченов] Тоша, ну я тебя прошу, — голос соответствовал его словам. — Ну сделай одолжение, мне руководство голову отрежет. Он провел большим пальцем себе поперек горла. [Захаров] Здесь же полно народу, Дим. Какой Тоша? — мигом придвинулся назад и стал озираться. Благо, всем на них было абсолютно наплевать. — Академическую жизнь вспомнил? [Сеченов] А что такого? Я не могу называть так давнего друга? — подмазывался он на высшем уровне. — Ну что, по рукам? [Захаров] По рукам… — уступил Харитон, задумчиво приставив ладонь ко лбу, а потом в шутку докинул: — Но если этот амбал с детской душонкой меня в бараний рог «со страху» скрутит, вина исключительно твоя. Разговоры улеглись, тема была отныне закрыта, поэтому следующие несколько минут они обедали молча, наслаждаясь каждый своим меню. До тех пор, пока Харитон кое-что не вспомнил: [Захаров] Забыл рассказать. Михаэль мне вчера с самого утра покоя не давал, представляешь? И это при том, что я половины его слов вообще не понимаю. [Сеченов] Он всего лишь вторую неделю здесь, дай ему время. Привыкнет. Хотя не стану врать, я сам не упускаю возможности подшутить над ним. Картавит он невероятно забавно. А еще эта его суетливость… [Захаров] И я о чем. Так вот. Бегает он за мной по пятам, спрашивает что-то, спорить пытается, а я ему, значит, говорю под конец дня: «не изволите ли сходить в пешее эротическое, Герр Штокхаузен?» [Сеченов] Прямо так и сказал? — рассмеялся академик и отставил свою чашку в сторону от греха подальше. — Где твои манеры, Тоша? [Захаров] Да подожди ты. А он… Он мне… — задыхался Харитон в веселье и предвкушении того, что собирался сказать: — А он мне такой на полном серьезе: «Ist das weit?» Сеченов ударил руками по столу и разразился хохотом, собирая на себе чужие взгляды. Причем не совсем ясно, что больше его уморило: сама ситуация или то, как Харитон ее излагал. Он и слова не мог проронить — лишь ржал до хрипа вместе с Захаровым, который упал головой на стол, до тех пор пока их голоса плавно не сошли на нет. Обстановка в театральном зале сменилась. Вместо столовой теперь стоял кабинет. Какие-то плакаты на стенах, самая обычная мебель с тканевой обивкой, диванчик позади рабочего места и цветы в глиняных горшках составляли понятный и комфортный интерьер помещения. [Сеченов] Пропустим сегодня по стаканчику? — академик присел прямо на край письменного стола, чтобы уж наверняка привлечь внимание. [Захаров] Я только с радостью. С протоколом закончу — и поехали, — он что-то усердно писал, шелестя ручкой по бумаге. [Сеченов] Михаэля позовем, ты не против? [Захаров] Ничуть. Он изо всех сил пытается влиться в коллектив, это похвально. К тому же он делает успехи: подтянул немного язык, научился манерам. Вроде как. Я мало с ним пересекался на неделе. [Сеченов] Честно говоря, иногда его угодливость меня пугает, — хмыкнул, складывая на груди руки. — Он буквально готов сделать все, что угодно. Все, понимаешь? — намеренно переспросил, подыграв интонацией. — Вели ему в воздухе перевернуться, он и это вытворит. [Захаров] Ну а что ты удивляешься, если ты сам с ним заигрываешь, Дим. Тебя это не пугает, а интересует, а это вещи принципиально разные. Ты же специально ковыряешь его. Что улыбаешься? Я не прав? [Сеченов] Может, и прав. [Захаров] Сначала подойдешь к нему и скажешь мягко: «Михаэль, зайдите ко мне на минутку», — он театрально вертел левой рукой, сопровождая каждое слово, — а в другой раз грозно рявкнешь: «Товарищ Штокхаузен, жду вас в своем кабинете через полчаса!», так он все эти полчаса потом готов по потолку ходить. Носится весь красный, волосы дыбом, губы дергаются. [Сеченов] Ему надо быть стрессоустойчивей для того звания, которое он так рвется занять, вот я его и натаскиваю. [Захаров] Ну-ну. [Сеченов] Твое «ну-ну» звучит очень странно. Ты на что-то намекаешь? — он склонился над ним, почти напирая. [Захаров] Вовсе нет. Просто это тебе теперь половина моих слов кажется двусмысленной, после того как… ты все узнал. [Сеченов] Да уж, не исключено, — ему стало неловко, а потому он слез со стола, чтобы не сидеть у друга над душой. В прямом смысле. — Что собираешься с этим делать? [Захаров] А что я могу с этим поделать, Дим? Ничего, — профессор сбросил очки на стол и накрыл ладонями лицо, утомленно вздыхая. — Займусь всерьез наукой, тем более у меня это хорошо получается, и… заведу себе, наверное, кого-нибудь. У соседки как раз кошка разродилась на днях, а она умоляет взять хоть одного котенка, иначе утопит. [Сеченов] Смотри только не переусердствуй с наукой. Сам знаешь, иначе она искусит и сведет с ума. А вообще я уважаю то, как достойно ты это принимаешь. Правда. [Захаров] Знал бы ты, чего мне это достоинство стоило. Всю душу себе изорвал, как мальчишка, честное слово, больше не могу. Рваться уже нечему, — наполненный тоской тон был холодный. — Спасибо, что никому не рассказал. [Сеченов] Как там твоя подопечная? — его вопрос был очевидной попыткой сменить неудобную для обоих тему, и она увенчалась успехом. [Захаров] Доктор Филатова обладает очень многими знаниями, несмотря на то, что она довольно молода, да и руки у нее из нужного места, не дрожат на операциях. [Сеченов] Ты уже допускал ее к живым пациентам? [Захаров] Базовые манипуляции. Сделать надрез, наложить швы. И она справляется. Ей многое еще предстоит познать, научиться принимать трудные решения и их последствия, но однажды, думаю, она будет способна превзойти меня. И все же плох учитель, который не вырастил ученика лучше себя самого, не так ли? — Хватит! — прорезался разъяренный голос Захарова прямо из мглы. Действие на сцене прекратилось, исчезнув с глаз долой. — Как ты это сделала вообще?! — Я здесь подольше тебя, научилась некоторым фокусам, — дерзко ответила Екатерина. — Ну и каково это? Вспомнить себя человеком до того, как ты дошел до точки невозврата? Правда глаза режет? — Сеченов меня погубил! — прорычал он сквозь зубы. — Ты сам себя угробил! Сеченова сожрала его жадность к власти и контролю, из-за чего он стал подчинять себе все, что движется, и использовать слабости других себе на руку. Твои в том числе. Но тебя свело с ума еще раньше твое же отчаяние. Ты утонул в науке с головой, не видя берегов, потому что это было единственным местом, где бы ты ощущал себя полноценно. Успех пьянил сильнее любого алкоголя, и с каждым разом было мало. Больше риска, больше адреналина, больше признания! Ты ширял себе всю дрянь без разбора в попытках уйти от реальности, пока не превратил себя в непонятно что. Порой с тобой разговаривать-то было невозможно. Или ты опять плохо помнишь? Тогда наслаждайся! Майор обернулся на щелчок и недовольную речь, а действие за его спиной, как оказалось, вовсю набирало обороты. [Сеченов] Ты совсем уже свихнулся?! Что ты творишь? Вчера ходил с квадратными глазами, ни живой ни мертвый, а сегодня нырнул в полимерный бульон экспериментального образца. А если бы тебя там разъело заживо, Харитон? Хорошо еще, что Михаэль заметил, как ты туда влез, и сказал мне об этом, — ходил он взад-вперед по кабинету, активно жестикулируя. [Захаров] Тогда ты занес бы данные об инциденте и наверняка улучшил бы состав смеси, — профессор взирал на него равнодушно. Он сидел на стуле, закинув ногу на ногу и подпирая щеку рукой. [Сеченов] Ты сейчас шутишь или серьезно? [Захаров] А похоже, что я шучу? Ты слишком долго перестраховывался, я хотел доказать тебе, что в том не было нужды. [Сеченов] Ты доказал лишь то, что поступаешь безрассудно, — указал на него пальцем. — С каких это пор ты так охладел к ценности собственной жизни? [Захаров] По-моему, как раз напротив, я беру от нее все. [Сеченов] То, что на прошлой неделе ты три дня не вылазил из кабинета, говорит об обратном. [Захаров] Почему это? Я создал основу для нового нейрополимерного модуля. Я назову его «Восход», — его тон был нездоровым, каким-то одержимым. Он даже был тише обычного, на уровне полушепота. [Сеченов] Ага, ясно… Слушай, я понимаю, что в науке у тебя дела идут лучше, чем в личной жизни, и успехи сильно тешат твое достоинство, но надо ведь во всем знать меру. Я вон тоже, между прочим, один щеголяю, и даже на горизонте никого нет. Но я же не… Погоди, а это еще что? — обратив взгляд на стол, он схватился за голову. — Нейрополимерные ампулы?! Да там такие мощные медиаторы, а их концентрация не откалибрована. Промахнешься на миллилитр — и все, головой можно поехать. Из побочных эффектов вероятно что угодно, начиная диссоциативным расстройством личности и заканчивая психозами с параноидальными явлениями. Оно того не стоит, поэтому завязывай давай. А это, — взял ампулы и спрятал в карман, — этому лучше побыть у меня. Раздался театральный звонок. Настал финальный акт, декорации вновь стали меняться, готовя сцену к развязке. И началось все с беготни возле запертой двери: [Сеченов] Лариса, что случилось? Где он? [Филатова] Я… Я не знаю, он должен быть в кабинете, но я стучу, а он не открывает, звуки какие-то жуткие… — она почти плакала. — Я… Дверь заперта. [Сеченов] Харитон! Харитон, черт тебя дери! Лариса, отойди! После нескольких ударов ногой дверь поддалась, и двое влетели внутрь с перепуганными криками: [Сеченов] Харитон! [Филатова] Профессор! Дмитрий Сергеевич, у него пена изо рта! [Сеченов] Господи, Харитон, за что ж ты себя так не любишь, а? — он спешно вынул из кармана жилета фонарик и посветил, а вторую руку поместил на шею. — Реакция на свет слабая, пульс нитевидный, он в критическом состоянии! Слова превратились в эхо, разлетевшееся в пустоте. Представление было завершено. Занавес опустился. Тьма наконец рассеялась, уступая место яркому свету, слепящему глаза. Сережа зажмурился, отвернулся, прикрываясь рукой от настырных лучей, но когда все-таки убрал ладонь, то понял, что вернулся в лифт, который ранее и унес его глубже некуда. Теперь он стоял строго на нужном этаже, удивительно похожем на один из уровней комплекса «Вавилов», а именно на коридор со служебными помещениями. Лифт оказался открыт, и из него хотелось выйти поскорее, да не тут-то было: сетчатая решетка никак не поддавалась. — Выпусти меня, утырок! — негодовала «Блесна», запертая за дверью с вывеской «отдых», которая располагалась прямо напротив лифтовой шахты. Катя стучала в нее кулаками и ломилась изо всех сил. — Боишься, что он увидит меня и все вспомнит?! Жалкий, ничтожный трус! — А нечего было выносить мне мозги! — Харитон напирал с внешней стороны на дверь плечом, попутно придерживая дергающуюся ручку. — Зачем тебе вообще понадобилось лезть, а? Взбесилась на ровном месте. Наконец Нечаев рассмотрел его. Среднего роста мужчина с гладкой головой, очерченным лицом и надвинутыми надбровными дугами, в очках с прямоугольной оправой, одетый в водолазку с высоким воротником, поверх которой были пиджак и медицинский халат. — За тем, чтобы ты его в покое оставил! — закричала «Блесна», что сил хватало. — На ровном месте? Да что ты! Каждый раз, когда Левая смотрит в глаза мудака Сеченова, она видит в них чудовище, распухшее от собственного эго. Но даже в нем время от времени просыпается человек, неужели в тебе его не осталось?! Она сдавалась. Слабела, оседая вниз, равно как и Захаров уставал сдерживать ее. В итоге они оба опустились на пол, оказавшись по разные стороны одной несчастной двери. — Ты посмотри, что ты с ним сделал, — простонала Катя, взывая к тому, что, возможно, давно было мертво. — Он сейчас стоит там, как марионетка, как зомби, без чувств и эмоций. Просто мешок с глазами, который забудет все, что произошло, как только проснется. — Перестань драматизировать. Сеченов вставил ему имплант прямо в мозг, не я. И он тоже может отправлять его в лимбо, что не единожды проворачивал. — Сеченов, Сеченов, Сеченов. Только и слышу, — она нервически усмехнулась. — Для тебя в жизни больше ничего не существует, что ли, раз ты постоянно о нем говоришь? Вот Сеченов твой о тебе почти не вспоминает, только при случае, а у тебя все разговоры про него. Твое сердце что, ни разу не любило и не привязывалось к кому-то, раз ты продолжаешь гудеть лишь о нем одном? На этих ее словах Захаров взглянул на Сергея — пронзительно, в самую душу, которая была зарыта в глубине. Однако его собственные глаза отражали страх непонятной природы. Какое-то внутреннее сопротивление, несогласие то ли с окружающим миром, то ли с самим собой. Он сжал кулаки, зажмурился и мотнул головой так, что очки едва не улетели. — Левая, говоришь? То есть твое остаточное сознание находится именно в ней? — проговорил он, поднимаясь и отряхивая брюки. А потом вдруг как прыснул ехидно, не оборачиваясь. — Чудно, спасибо. — Что… что еще за дерьмо ты задумал?! — занервничала она, прежде чем осознать все и впасть в настоящую истерику. И она забилась снова, и голос ее стал надрывным, жалобным, беспомощным. — Харитон, нет… Нет, прошу тебя, это ведь все, что от меня осталось! Сережа, не верь ему, Сереж! — Просыпайся, Сереж, пора, — сказал Захаров спокойно, поднося палец к кнопке вызова лифта. Однако сперва он коснулся ладонью сетки, посмотрел на него еще раз, игнорируя вопли за своей спиной, подмигнул и произнес с честными глазами: — Все будет хорошо. Чертова кабина снова задрожала, однако теперь на небывалой скорости взмыла вверх, прямо к свету. И чем больше становилось вокруг этого света, тем сильнее Сергей растворялся в нем, отдавался без остатка с легкостью на сердце и спокойствием в голове. Пока не ощутил наконец, как дрогнули веки.