Язва

Лариса бросилась на пол и немедленно приступила к оценке состояния товарища майора. Проверила дыхание, пульс, ответ на раздражители. ХРАЗ также не реагировал ни на какие внешние стимулы, исходя из чего Филатова сделала удручающий вывод: заклинило сам «Восход». Плохи были дела. Первый десяток подопытных групп «Коллектива» столкнулся с аналогичной проблемой, и смертность составила сто процентов. Организм начинал убивать самого себя из-за нарушений в работе головного мозга, и процесс еще ни разу не удавалось остановить. Но Лариса готова была попробовать снова. Профессор учил ее никогда не сдаваться, даже если приговор уже подписан. — Что ж за день-то такой! — разразилась она вслух, кинувшись к настенной аптечке. Вырвала ее почти с корнем, открыла и вытрясла все содержимое на пол. Негусто. Бинты, иглы, антисептик, капельницы, банальные измерительные приборы. Отнюдь не то, что необходимо для реанимации. А реанимация точно понадобится — доктор наизусть запомнила каждый случай и последовательность отказываемых органов. Первым делом она нацепила майору на руку манжету со встроенным тонометром, а затем схватила глюкометр, молясь богам, в которых не верила, чтобы эта штуковина еще работала. К счастью, прибор оказался исправен. Полоски ушли в прошлый век, уступив место высокочувствительному лазеру, и спустя мгновения на небольшом экране отразился результат. Сахар низкий, но не критический. Так Лариса и думала. Вот дерьмо, а поднимать-то его нечем. Страха не было. По крайней мере, именно так ей показалось. Или же его оказалось настолько много, что он наполнил ее до краев и слился с обстановкой. Она не думала ни о самом Нечаеве, ни о профессоре или о том, что поломка «Восхода» может убить их обоих. Нет, не сейчас, когда это ее только отвлечет. На улице послышался шорох колес по грунтовой дороге, сменившийся секундным писком тормозных дисков. Авто поставили на ручник, мотор заглушили, дверь открылась, и по тому неловкому покашливанию за окнами Филатова поняла, что дела ее стали еще хуже. Ей просто захотелось взреветь от безысходности или разорвать на себе все волосы в клочья, пока она не поняла, что выход, возможно, как раз появился. — Доктор Филатова! — воззвал Михаэль, не изменяя своему мягкому акценту. Он чуть ли не влетел в дом на крыльях давней и безответной влюбленности, однако не был готов к тому, что предмет его обожания кинется на него из-за угла с безумными глазами: — Ты на служебной машине приехал? — она вцепилась ему в плечи, вглядываясь в растерянное лицо, и, получив утвердительный кивок, принялась выталкивать вон со словами: — Тогда тащи сюда аптечку. Бегом!

———

— Я же отразил твою атаку, — шипел Харитон, не размыкая зубов. — Я почистил весь программный код. — Лишь ту его часть, которую я тебе позволила, — властно отрезала Катя. Она отошла назад на пару шагов. — Пока ты занимался отвлекающим маневром, поджарившим твой киберполимерный зад, я замаскировала шифры Левой под твои собственные, ты и не заметил. Впечатляет, правда? Не зря же я столько лет наблюдала за всеми новшествами, которые тестировал Сеченов. — И где тогда она, твоя Левая? — Ей незачем здесь находиться, она без того видит достаточно неприятных вещей. И ей, как и Сереже, лучше не вспоминать о временах, которых никогда не вернуть назад, — она горько вздохнула. — А вот Правая… Бедняжка, совсем ничего не понимает, только исполняет. Ее рассудочная деятельность на нуле. Захаров прислонился к дальней стене. Как зверь, загнанный в угол, он наивно водил глазами в поисках решения, до последнего отвергая свою беспомощность. А Катя не унималась: — Я поясню тебе, что произойдет с ним дальше. Как только дыхательный центр парализует, счет пойдет на минуты. В конечном итоге мозгу не хватит кислорода и он умрет. Никакого лимбо, его просто не станет во всех смыслах слова. А ты поживешь еще немного, будучи полимерной соплей в перчатке, до тех пор, пока Лариса со Штокхаузеном не доставят тебя Сеченову вместе с телом. Он, узнав обо всех твоих выходках из отчета, который я ему вышлю, бросит тебя в крематорий для отходов, и ты тоже прекратишь свое существование раз и навсегда, — она легонько топнула ногой, будто самой себе приказывала собраться. — Ты проиграл, Харитон, все кончено. — Давай не будем рубить с плеча, — пошел он на попятную, безвинно вытянув вперед руки. — Успокойся, мы можем продуктивно поговорить и решить все мирным путем. Впервые игра была не в его власти, и от этого чувства болезненно сводило нутро. Он не привык выслушивать ультиматумы — он обычно их ставил, и именно его мнение стояло во главе стола. Перспектива исчезнуть насовсем напугала его больше, чем провал изначального плана по захвату нейрополимерного накопителя. В человеческом обличии он всегда относился к смерти спокойно, но сейчас, обретя непостижимое, не хотел терять разум и собственное «я». — Ты занес сраный топор над головой моей подруги! — вспыхнула Катя. — Что еще хуже, ты готов был убить человека, который оставался тебе предан до последнего. Лариса столько слез выплакала по тебе уебку, а оказывается, надо было радоваться! — Я никого не просил по мне горевать, — поправил очки. — Всего лишь бесполезные эмоции. — Другого я от тебя не ожидала, эгоист, — отплевалась она, вытирая руками влажные дорожки на щеках. — Правая, пируэт. — Снижение артериального давления, — отчиталась та и виртуозно прокрутилась на одной ноге.

———

Штокхаузен метнулся пулей к автомобилю, открыл багажник, потом захлопнул его с треском и приволок самый настоящий чемоданище первой медицинской помощи, — опция исключительно для автомобилей «Челомея». Тогда-то Михаэль увидел лежащего на полу товарища майора в бессознательном состоянии, а также Ларису, которая, сидя возле него на коленях, разбиралась с капельничной системой. — Что случилось с П-3? — он так выпал в осадок, что с перепугу стал картавить еще сильнее. — Похоже на отказ «Восхода», — ответила Филатова хладнокровно, затягивая жгут на правой руке Нечаева. — Он ни с того ни с сего откинулся в лимбо и упал. У него клонические судороги средней степени выраженности, реакция на раздражители отсутствует. — Но это ведь означает смерть, — сказал Штокхаузен абсолютно серьезно, но поднятые и сведенные брови вкупе с поморщенным лбом делали его физиономию скорее жалостливой. — Это означает лишь то, что ты закроешь свой рот и мы попробуем его откачать, — гавкнула Лариса, не оборачиваясь. Она сняла колпачок от катетера зубами, затем выплюнула его куда-то в сторону и добавила: — Verstanden? — Verstanden, — кивнул он, раскрыл на полу чемодан и сам присел на корточки, понимая, что станет помогать. Неспроста ведь было сказано «мы». — Глюкозу мне набери сорокапроцентную. Одну ампулу, без разведения. Какие нахрен перчатки, Михаэль! — прикрикнула она, заметив, как он тратит на это время, и впервые назвала его по имени. Тонометр запищал. — Черт, давление падает. Вазоконстриктор и противосудорожное подготовь. И соберись, пожалуйста, это тебе не зад Сеченову лизать.

———

— Ладно-ладно, все, — уступил Захаров через силу. — Я расположен к конструктивному диалогу, честное слово. Скажи свои условия. — С чего ты взял, что они у меня есть? — Как минимум с того, что ты могла бы посадить ему сердце меньше чем за минуту, но вместо быстрой смерти выбрала долгие и обратимые до определенного момента патологические механизмы. Ты либо садистка, либо даешь мне время что-то тебе предложить. Он всегда так делал. Ковырял, бил по больному с невозмутимым лицом, ядовитым взглядом и тошнотворной ухмылкой, и даже здесь не изменил себе. — Из нас двоих садист только ты, дрянь. Ты знаешь, что можешь мне предложить, не придуривайся. Единственная функция «Восхода», к которой имеет доступ лишь создатель. Захаров пораскинул мозгами несколько секунд, его взгляд забегал по просторнейшему кабинету, как вдруг он все понял. Он отнюдь не был удивлен, скорее, разочарован в себе за то, что не догадался раньше, ведь правда лежала на поверхности. — Функция отключения личности от контрольного пункта. Ах вот, в чем дело, «Блесна», — он недовольно скрестил на груди руки. — Нет. Это всего лишь проект. Нет гарантий, что он рабочий. Подобный ответ ее в корне не устроил, но она приложила максимум усилий, чтобы не выйти из себя и продолжить адекватный разговор: — Как я понимаю, исходя из изученных наработок, эта манипуляция чем-то похожа на… — Да, похожа, — перебил он ее с непонятной целью, поскольку ничего особенного она не могла сказать. — Принцип одинаковый, разница лишь в том, что мы уже находимся вне физической формы существования и разделение нужных областей будет происходить на нейронном уровне. В идеале это приведет к утрате способности управлять модулем и к отключению объекта от лимбо. Но трудность в том, Катя, что такую процедуру еще не делали. Как минимум потому что она проходит за границами осязаемого мира, понимаешь? Последствия ошибки велики. — Велики для тебя. — Верно, — Захарова подловили, но врать дальше он не стал: — Если мои расчеты ошибочны, то контроль над модулем в любом случае будет утрачен, но операция нарушит целостность личности и уничтожит меня с концами. Рисковать не телом, а своим сознанием — не в его правилах. Он отнюдь не был уверен в корректности собственных алгоритмов, поскольку они с Сеченовым не планировали использовать данную функцию. Так, оставили чисто на всякий случай в черновом варианте. — Это твои проблемы. Шансы пятьдесят на пятьдесят, банальная математика. А если ее не сделать, вы умрете оба. Вернее как: умрет Сережа, а ты сдохнешь, — подметила Екатерина. Она одернула ворот комбинезона и поправила пуговицы на нем. — Я все сказала. — Все она сказала… — прыснул Захаров. Он знал, что она не примет других аргументов, не поверит его обещаниям из разряда: «я больше так не буду», а потому начинал закипать: — И что, ты в самом деле убьешь его? А как же твоя любовь, лицемерка? — Да что ты знаешь о любви?! — чуть ли не взвизгнула она, всплеснув руками и протянув их к нему в неукротимом желании удавить. — Что ты знаешь хотя бы об одном хорошем чувстве?! Открою тебе маленький секрет: любовь всегда требует жертв. И у меня хватит сил принять соответствующее решение, чтобы ты больше не использовал Сергея как мясника. Тебе в самом деле нравилось поступать так с тем, к кому ты неровно дышишь? — Что? — Захаров возмутился. Наигранно или нет, но вышло убедительно. — Нет, ты ошиблась. — Пытаясь обмануть того, кто влез в твою голову, ты обманываешь себя самого. Может, я не умнее тебя, но в таких вещах разбираюсь, и о твоих грязных секретиках мне тоже известно. Ты так старался уберечь Сережу от прошлого. Просто так, что ли? Жаль, ни в одной базе данных нету файлов о том, как ты на него засматривался, они лишь в твоей голове. — Чушь, — открестился он и отвел глаза. — Это все твои придумки. — Сам посмотри и потом ответь мне: ты готов позволить ему умереть? Екатерина взмахнула руками, точно дирижер, и за громадными окнами вдруг стало темно хоть глаз выколи. Вместо привычного интерьера появился необъятный экран, а вместо кино — настоящие воспоминания. Те самые, которыми профессор так дорожил и вместе с тем боялся лишний раз о них думать. — Расслабьтесь, товарищ Нечаев, — попросил Харитон, натягивая перчатки. — Я всего лишь поставлю вам внутривенный катетер. Данная процедура обязательна для последующего введения контрастного вещества. Он открыл шкафчик со стеклянными дверцами и натужно выдохнул, уперев руки в боки. Затем взял лоток, поставил в него спирт, ватки, пластырь, пару катетеров и столько же жгутов: один обычный, а второй — детский, с утятами. Сеченов ведь недаром предупреждал его о специфике «Плутония». — Ебучие пироги, — тихо раздалось из-за его спины. Сережа сидел на стуле и нервно топал ногой. Его левая рука покоилась на мягкой процедурной подушечке для забора крови, рукав комбинезона был закатан выше локтя. — Что, простите? — профессор не удержал смешка. На самом деле он прекрасно расслышал, а потому сразу продолжил: — Какое занимательное выражение. Могу поинтересоваться, что оно означает? Он вернулся к нему, сел за стол, расставляя все добро в правильном порядке, а пока занимался этим, косо поглядывал на майора, не в силах себе отказать. Он невольно замечал, как напрягались мускулы его сурового, мужественного лица, а на щеках появлялись впадинки. — Ничего, — фыркнул Сергей после затянувшегося молчания, на что Захаров лишь ухмыльнулся. — Но звучит превосходно, — сказал он, накладывая жгут. Который с утятами, разумеется. Длины хватило впритык. Хоть бы не порвался. — И часто вы матом ругаетесь, позвольте спросить? — А какая разница? — Нечаев огрызнулся, но вид нарисованных утят, по всей видимости, отвлек его, а потому он сразу прокашлялся и поправил себя: — Часто, работа такая. И что с того? — Ничего. Кулаком поработайте, пожалуйста, — попросил Харитон и бережно коснулся кожи, прощупывая крупные вены. Он слышал и чувствовал, как резко дышал «Плутоний», видел, как дергался его кадык, и эта огромная встревоженная, но такая интересная скала напротив давила на его профессионализм. — А вообще я тоже матом ругаюсь, — вбросил он, чтобы разрядить обстановку, иначе правда некомфортно становилось: не дай бог мимо попадет — ему этой иглой потом его собственную яремную вену вскроют. Матом он не ругался, конечно, зато оперативно придумал, как раскрутить потенциально интересную тему. Он работал в педиатрии некоторое время, поэтому в высшей степени овладел навыками отвлечения. — Че? Вы? Не верю, — возразил Нечаев, вскинув брови. — А ну скажите. — В конце дня обязательно скажу, — он заглянул ему прямо в глаза, такие добрые, невзирая на дерзкий внешний вид самого «Плутония», и использовал их зрительный контакт, чтобы быстро протереть место укола. В нос ударил запах спирта. — Не скажете, — поспорил Сережа. Он вызывающе улыбнулся, хотя краем глаза мониторил ситуацию. Каждое движение профессора не оставалось без его внимания. — Вы просто блефуете. — Еще как скажу, товарищ Нечаев, уши в трубочку завернутся, — отшутился Захаров и, оголив стелет катетера, приставил его к коже: — Отвернитесь-ка на секундочку. Вот так. Глубокий вдох… — Нет, это все не то! — закричал Харитон, кинувшись на стеклянную стену и впустую треснув по ней кулаком. Он не просто смотрел, он чувствовал — абсолютно все чувствовал и ничего не мог с собой поделать. И никакая объективность отныне не могла вклиниться в этот безудержный поток эмоций, который, прорвав плотину, сметал все на своем пути. Первое впечатление, такое неоднозначное и яркое. Первый разговор. Первая улыбка, которую он получил в свой адрес. Сейчас эти воспоминания резали изнутри хлеще заточенного ножа. — Не ври себе. Каждый раз, когда наш отряд уезжал на точку, ты места себе не находил, не помнишь? Кадры на экране сменились. Отныне вместо процедурного кабинета возникли просторные коридоры медицинского центра. — Пулевое ранение в правое бедро. Входное отверстие с внешней стороны, выходного нет, — отчитывалась Лариса на ходу. Она еле поспевала за профессором и говорила с придыханием. Ее еще темно-русые волосы были убраны в тугой хвост. — Шок первой степени, сознание ясное, общее состояние удовлетворительное. Пульс девяносто два, давление девяносто пять, температура тридцать шесть ровно. — Понятно, — Захаров провел рукой по голове. — Готовьте с сестрами операционную. — Уже готова. А Дмитрий Сергеевич? — Он не успевает приехать, начнем без него, — Харитон завернул за угол, в операционный блок, а как только услышал крик пациента, то кинулся к нему со всех ног. — Твою мать, как больно! — взвыл Нечаев, закатывая глаза. Рваные куски комбинезона свисали с простреленной ноги. Кровь пропитала больничные простыни и сумела накапать на пол, невзирая на наложенный жгут. Сережа корчился и выгибался, не зная, куда себя деть, был весь побледневший, в холодном поту, и тяжело дышал, мыча что-то сквозь сцепленные зубы. Но сразу притих, когда увидел знакомого человека. — Ну все. Скоро пройдет, — профессор убрал с его лба взмокшие волосы. Его извечно спокойный голос с легкой хрипотцой внушал доверие. — Мужчину украшают шрамы. Ларис, наркоз готовь. — Оч смешно, — Нечаев с трудом выдавил из себя улыбку, тогда как глаза выражали обратное. От боли начинало потряхивать. — Док, док, честно скажите, мне кранты? — Никакие не кранты, все будет хорошо, — помолчал немного и добавил, подмигнув: — Даже ахуенно. Филатова покосилась на наставника, из уст которого впервые услышала что-то похуже слова «черт», но от комментариев воздержалась. Шприц с пропофолом был готов. Ладони Захарова переместились на лицо, большими пальцами поглаживая бороду, а «Плутоний» перехватил одну из его рук, вцепился крепкой хваткой и произнес одно единственное: — Спасибо. Захаров треснулся головой об стекло и измученно застонал. Все было как тогда. Страх вплоть до покалывания в кончиках пальцев, холод по спине и тяжесть на сердце. Он умер давно, но почему-то ощущал себя живее, чем когда-либо. — А твои мысли на ночь глядя? — Екатерина наносила удар за ударом, поднимая ставку. — Фантазия у тебя богатая. — Достаточно! — выпалил он и испуганно поднял глаза на экран, однако тот остался черным. Его пощадили. — Выходит, ты умеешь чувствовать, как и все остальные люди, ты просто слишком долго себе это запрещал. — Я всего лишь расставил иные приоритеты. Сеченов, сам того не зная, подарил мне высшую жизнь, о которой я мечтал. Я вознес бессмертный разум над бесполезным телом, это естественная эволюция сознания! — Это твоя слабость. Сеченов особо не торопится покидать «бренный» мир, обрати внимание. Хотя чего бы ему не нырнуть в нейрополимер и не стать сверхразумом, раз там все так хорошо? Ты просто отрицаешь то, чего себя насильно лишал. Что ты хочешь доказать? Что сейчас тебе лучше, чем им? — Даже если и так, теперь-то что с того? Для чего мне ваше земное счастье, когда мне весь квантовый мир доступен? — он доказывал свою правоту так страстно, что его становилось жаль. Но Екатерина взирала на него равнодушно, поэтому он волей-неволей сбавил обороты и в итоге выдал то, что действительно лежало на душе: — Да и поздно уже мне… метаться. — Ждешь, что я стану переубеждать тебя? Нет. Ты взрослый мальчик, тебе принимать решение. На экране загорелась картинка от первого лица. Сквозь белесый налет все равно хорошо было видно, как Филатова, вся такая серьезная, исполненная вниманием и концентрацией, хлопотала над умирающим телом. Шток находился около нее; всклокоченные волосы лезли на лоб, покрытый испариной. — Взгляни, даже они за него борются, — сказала Катя, признательно им улыбнувшись. — Думаешь, Лариса не понимает, что шансы один к ста? Она ведь твоя лучшая ученица, все она знает, просто сдаваться не хочет. Ради вас обоих, к слову. А тебе не хватает яиц провести над собой очередной эксперимент, хотя ты поставил не один десяток. Она устала. Это было видно по глазам, по опавшей осанке, по опущенным уголкам острых, очерченных губ. А еще в ней почти не осталось сил долбиться в непробиваемую стену. Однако заветный козырь в рукаве она, как любая женщина, оставила. — Почему ты сейчас сомневаешься, Харитон? — спросила, стоя вполоборота. — Потому что рисковать собой ради других тяжелее? Потому что ты не можешь самому себе в чем-то признаться, м? А знаешь, ты долго думаешь, пора завязывать, — она не могла выносить его загадочное молчание, так что приказала балерине: — Гран Батман. Та встала, целиком опираясь на левую стопу, раскинула руки и взмахнула в сторону правой ногой так, что вытянутая стопа оказалась почти над головой. — Угнетение дыхательного центра. Паралич диафрагмы. — Что? — опомнился Захаров. — Нет!

———

— У него апноэ, — сказала Лариса и кинулась к чемодану. — Начинаем реанимацию. Классическую интубацию с ларингоскопом давно не применяли ввиду ее травматизма, на смену пришли высокие технологии. Она поднесла к носу майора портативное устройство размером с плеер и нажала на кнопку. Две полимерные трубочки шмыгнули в ноздри, быстро добрались до бифуркации трахеи и уперлись в основания бронхов, расширившись под их диаметр. — Доктор… — попытался Михаэль, но был прерван. — Нет, — она подключила к трубкам мешок Амбу, надела на палец майора оксигенометр и приступила к искусственной вентиляции. — Доктор Филатова, — обратился громче, отрезвляя ее приказным тоном. — Он обречен, своими действиями вы продлеваете его страдания. Прекратите реанимацию. — Нет, — Лариса стояла на своем. «Если приняла решение делать что-то, тогда иди до конца», — звучал наставнический голос в голове. Профессор бы ей гордился. — Без него нам не вывести Сеченова на чистую воду. Дело крылось далеко не в Сеченове, конечно же, но она отбросила личное. — Вы все-таки за этим меня сюда звали? Пойти против Дмитхрия Сергхеевича?! — ему и произносить такое было страшно. — Я получил ваше сообщение со всеми пояснениями, но я не думал, что вы это взаправду. — Мне тебя уговаривать? Профессор Захаров посчитал тебя надежным человеком, сказал, что ты не так уж прост и готов выбрать свободу, тебе лишь толчок нужен, но я в этом сильно сомневаюсь. Поэтому ты или остаешься, или проваливаешь нахрен сейчас же. Если хочешь быть полимеризованным и валяться в припадке, как П-3. Так что давай, дуй отсюда. А то вдруг папочка узнает, что ты связался с дрянными детишками. Штокхаузен замолчал. Повел головой, пожевал губы. Его задели такие слова — гораздо сильнее, чем Лариса могла себе представить — однако он проглотил это, не желая разводить скандал посреди сущего хаоса. — Сообщите, когда устанете, доктор Филатова, — ответил он вежливо. — Я вас сменю.

———

Вокруг царила только темнота. Проклятый купол висел над головой, и Захаров уже не рассчитывал из него выбраться. Внезапно из ниоткуда начал раздаваться знакомый до боли голос, низкий и крепкий, а слова разносились эхом по всему бескрайнему пространству, резонируя от стеклянных стен и отзываясь оголенными, как провода, переживаниями: «Хочу эскимо на палочке, как бы глупо ни звучало. Хочу смотреть всякую ерунду по телеку, сидя на диване с кем-нибудь в компании. Да хоть с тобой» — Нет. «Для меня важно, когда человек ценит других, а не использует их ради собственной выгоды и не стремится к безграничному контролю. Именно такие порядочные люди заслуживают не то что уважения, а самой настоящей любви. Ты согласен со мной?» «Ты ведь… не сделаешь ничего дурного, правда?» — Прекрати это! — взмолился Захаров, отшатнувшись назад, и сполз по стене, пряча лицо в ладони. Он ощущал себя ничтожным мотыльком, в которого тыкали препаровальной иглой. Пригвоздили на живую крылья, лапки, туловище, чтоб не трепыхался. Осталась одна только голова с осознанием обреченности: ему придется столкнуться лицом к лицу с тем, что он не хотел принимать, ведь это «что-то» уже стояло тенью за его спиной, и настало время обернуться. «Я тоже не святой, я столько раз тебя нахуй посылал без особого повода, но мне и в голову бы не пришло сказать такое кому-то, кому я стал доверять» — ХРАЗ! ХРАЗ! — майор отчаянно звал его где-то совсем рядом. Настолько близко, что Харитон стал инстинктивно озираться и искать его. Казалось, руку протяни, и вот он, прямо в этой густой, вязкой темноте. Но потом Сергей стал надрывно хрипеть, воздух со свистом продирался в его спазмированные легкие: — Мне нечем… дышать! Помоги! Умоляю… Помоги мне! — Хватит! Все! — заорал профессор что было сил. Он бессознательно вжимался сильнее в купол, упирался руками в пол и понимал, что вот-вот сойдет с ума: — Стоп! Свет постепенно зажегся, голос исчез. Правая балерина сделала низкий реверанс, окончив танцевать, а Катя — приложила два пальца к виску, принимая необходимую информацию: код активации отсоединения вместе с инструкциями к выполнению процедуры. Захаров осторожно снял с себя очки, сложил их и прицепил к нагрудному карману пиджака. Затем встал на колени, не опуская глаз. Потому что если идти на эшафот, то только с поднятой головой и расправленными плечами. Руки принудительно завелись за спину, запястья туго скрутило невидимыми нитями. «Для подстраховки», — обронила Катя, перед тем как щелкнуть пальцами и заставить купол раствориться в воздухе. — Не промахнись, — он то ли попросил, то ли высмеял ее в свойственной манере, пока Правая приближалась к нему. В ее холодной маске он увидел отражение и сам себя не узнал. — Не промахнусь, если ты все правильно рассчитал, — пообещала Екатерина и замерла у помощницы за спиной. — Должно быть небольно. Ну, может, чуть-чуть. Металлические руки с длинными пальцами мертвой хваткой обняли лицо и зафиксировали голову в своих тисках. Звезда на лбу склонившейся балерины раскрылась, и оттуда стали выползать тоненькие жгутики, которые, переплетаясь меж собой, сформировали длинный рог с невероятно острым концом. Но и этого оказалось недостаточно: острие сузилось еще, вытянулось, утончилось, обретая необходимую для манипуляции форму — оно стало похоже на орбитокласт, нацеленный строго на глазничную впадину. Захаров затаил дыхание — так ему показалось; несуществующее сердце отчаянно трепетало в груди. Это просто вероятная смерть. Вторая смерть в его жизни, которая могла стать последней. Он ведь ученый, а значит, обязан принимать ее как нечто самое естественное. Тогда почему сейчас было так страшно уходить в бесконечную мглу? — Если все получится, сделай наконец правильные выводы, — Катя выглянула из-за железного плеча и усмехнулась безрадостно, но достойно. — Прощай. — Стой… — сказал он в бессознательном стремлении передумать, но его не услышали. Инструмент вонзился в глазницу и прошел вглубь, разрывая нейронные связи, и прокрутился несколько раз, внимая полученной инструкции. Остекленелый взгляд остался прикован к своему палачу, и ни звука более не сорвалось с приоткрытого рта. Из места прокола стало вытекать нечто смоляно-черное, похожее на едкие чернила.

———

Лариса была на грани отчаяния. Адекватного ответа на препараты не было, сатурация продолжала медленно, но верно падать, несмотря на искусственную вентиляцию. Она попросила Михаэля сменить ее, пока сама села на пол и держала фонендоскоп на груди Нечаева, слушая стук сердца. Возникшая аритмия беспокоила ее, потому что в любой момент могла смениться абсолютной тишиной, а это означало конец. Штокхаузен старался особо не смотреть на Филатову, чтобы не смущать ее и не расстраивать себя, и на майора он тоже не смотрел: было жутко. Поэтому на Нечаева обратили внимание лишь тогда, когда пелена спала с его глаз, взгляд прояснился, а показатели вдруг сами по себе пришли в норму. — Не может быть, — прошептала Лариса, но свое дело сделала: потянулась и быстро перекрыла все капельницы. А как только Сергей заморгал и попытался вдохнуть, отключила аппарат, вынув полимерные трубки из его бронхов. — С возвращением, Спящая красавица, — произнесла она гораздо громче, пока майор откашливался. — Что случилось? Че это за херня на мне? — он имел в виду исколотые и увешанные датчиками руки. Он ни черта не помнил, ни единой вещи, которая могла бы стать причиной его состояния. У него всего-то голова закружилась, когда он перебирал инвентарь. Тело было ватным от слабости, по затылку растекалась ноющая тяжесть. Он вскользь посмотрел на Штока, и лишь непонятное «Э» слетело с его губ. — По всей видимости, нейрополимерный модуль в твоей голове замкнуло, — Филатова боялась сделать хуже, поэтому решила не трогать его некоторое время. Сам очнулся, пускай сам и на ноги поднимается. — Но каким-то чудом все, кажется, обошлось. Тебе повезло, обычно подобная ситуация смертельна. Мы с товарищем Штокхаузеном оказывали тебе всю возможную помощь. — Какой нахрен модуль в голове? Какое «смертельна»? — на самом деле Нечаев мог бы сам догадаться, но его спутанных мыслей не хватало, чтобы сопоставить это с тем, что он прочитал в заметках об испытании «Коллектива 2.0». — ХРАЗ, о чем она? Но ХРАЗ молчал. Потухшая перчатка не шевелилась, звезда оставалась закрытой. — ХРАЗ? — переспросил Сережа и затряс левой рукой. Безрезультатно. — Эй, ты чего? Михаэль с Филатовой переглянулись, однако ничего говорить не стали. — Вырубился, что ли… Не пугай меня так, ну, — в груди поселилось дрянное предчувствие, но он попробовал решить проблему по-простому: перезагрузил агрегат. Раздался звуковой сигнал, огонек чуть выше запястья загорелся, все питающие системы должны были ожить. Звезда открылась, однако ни одного проводка не высунулось оттуда. Молчание разрывало воздух, пропитанный запахами медикаментов. Сережа раскачался и сел, скрестив ноги; было уже не до смеха. Он повернул руку к себе, вглядываясь в перчатку, когда ХРАЗ вылетел ему в лицо с дикими воплями: — Стой! Нет! Убери от меня эту дрянь! Я не хочу! — верещал он и метался во все стороны, будто хотел вырваться напрочь. Он никого вокруг не слышал, а прекратил истерику тогда, когда сильная рука поймала все провода до единого, намотала на ладонь и потянула, велев угомониться. — Ты кого дрянью назвал? — накатил Сережа, разжав кулак. Он не сомневался в том, что из-за возникшего сбоя ХРАЗ словил лютую галлюцинацию, иного объяснения не могло и быть, однако без шутки не обошелся. От сердца сразу отлегло. Ну и вляпались же они с ним в историю. — Товарищ майор, я… Лингвистическая ошибка, — он плюнул на оправдания и потянулся к нему, ластясь к лицу, тыкаясь диодами в щеки. Кажется, он смеялся: — Вы в порядке! Надо же, получилось! Теперь все будет хорошо! — Ну все, хватит, отставить, — Нечаев пытался отодрать его от себя, а сам невольно заулыбался и даже покраснел в ответ на столь внезапные нежности. Он напрочь забыл, что хотел спросить у него про ту хреновину в голове. Ничего, будет еще время. Лариса поднялась на ноги, которые уже затекли. Она огляделась и увидела, что Михаэль медленно ковылял к выходу, перебирая ключами в кармане брюк. — Спасибо, — сказала она ему вслед и подошла, вынудив обернуться. А он сделал вид, что этого не ожидал. — Позвольте проводить, — Штокхаузен услужливо уступил проход, и Филатовой стало интересно: он специально выбирал для разговора слова с наибольшим количеством «р» или нет. Но от предложения она не отказалась. Ей требовалось подышать свежим воздухом как можно скорее. — К слову, карета подана! — вспомнил Михаэль уже у порога. — Пять минут на сборы, П-3, иначе нас всех скоро схватятся! Определенно, он был далеко не так прост, как казалось.