Мёртвые розы

Сумерки сгущались, окрашивая заброшенный уголок сада в глубокие синие тона, где эта синь неба медленно сливалась с фиолетом ночи. Воздух был прохладен и напоен не только ароматом ночных цветов, но и влажной свежестью приближающейся росы. Здесь, у старой, покрытой мхом стены, царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и отдалёнными криками командиров, готовящих войска к маршу. Где-то вдалеке пел сверчок, и этот одинокий звук лишь подчёркивал глубину безмолвия вокруг. Кадзуха стоял посреди заросшей травой площадки, его рука лежала на рукояти катаны. Слушал сад, ночь, тихий зов родных гор в собственной крови. Гассан, запыхавшийся, нашёл его всего полчаса назад, пробормотав что-то о «просьбе фаворита» и «спокойствии в гареме». Кадзуха был не из тех, кого легко удивить, но эта просьба заставила его нахмурить брови. Однако он пришёл. Из уважения к Тигнари, из любопытства, а может, из смутной надежды, которую сам себе боялся признаться, — надежды найти в этом позолоченном заточении ещё одну душу, не до конца разучившуюся летать. Он не ждал долго. Из-за деревьев, словно тень, возникла другая фигура. Высокая, гордая, с напряжёнными плечами, будто несущими невидимую тяжесть. Горо. Его лицо в сумерках казалось высеченным из мрамора… красивым, холодным и несчастным. Но в уголках глаз, пойманных последним лучом света, читалась не ранимая хрупкость, а усталость долгой битвы с самим собой. Горо был разодет так, как того требовала его роль фаворита, готовящегося к вечерней аудиенции или к тому, чтобы быть замеченным: в одеждах, кричащих о его статусе и недоступности. На нём был короткий кафтан из тяжелого, темно-алого шелка, расшитый причудливыми золотыми узорами, стилизованными птицами и цветами, которые душили друг друга в вышитой борьбе. Широкие шаровары из тончайшего лилового муслима, собранные у щиколоток, и мягкие сафьяновые сапожки без задников. На груди, поверх кафтана, поблескивала массивная золотая филигранная пряжка пояса. А волосы распущены по плечам, тщательно умащены благовониями, и от него волнами плыл густой, сладковато-пряный аромат амбры и сандала — запах гарема, запах собственности. Горо выглядел как драгоценная, невероятно дорогая игрушка, вынесенная по ошибке в настоящий мир, где пахнет землей и свободой. Они молча смотрели друг на друга через поляну. Воздух трепетал от невысказанного, от всего, что копилось месяцами за высокими стенами. Между ними лежало не просто пространство, заросшее полевыми цветами, — целая пропасть ролей и судеб, которую теперь предстояло измерить взглядом. — Стражник сказал, ты ищешь уединения, — наконец произнёс Кадзуха, его голос был спокоен, как поверхность лесного озера в безветрие. — Я могу уйти. — Не надо, — ответил Горо, и его голос прозвучал хрипло, будто давно не использовался для искренних слов. Он сделал шаг вперёд, и трава тихо зашуршала под его сандалиями. — Я… слышал, ты уезжаешь. Завтра. Кадзуха кивнул. — Империя требует службы. Долг зовёт на восток. Горо горько усмехнулся, и эта усмешка была похожа на тихий выдох боли. — Да… Службы. Все мы здесь кому-то служим. Одни — мечом. Другие… телом. Это прозвучало как удар кнута, резко и беспощадно. Кадзуха не дрогнул, лишь его взгляд стал глубже, мягче. — Не унижай себя, Горо. Я знаю твоё прошлое. Это не тело служит. Это дух воина, — он сделал крошечную паузу, — запертый в золотой клетке. Но дух не меняется от стен вокруг. Горо замер, его глаза сверкнули в полумраке, точно два тлеющих уголька. Эти слова, такие простые и такие точные, ранили глубже любой насмешки, потому что несли в себе не осуждение, а узнавание. — Зачем ты здесь, Кадзуха? — выдохнул он, и в этом выдохе была вся его измотанность. — Чтобы посмотреть на жалкого фаворита, потерявшего своё место? Пожалеть? — Я здесь, потому что помню вкус воздуха родных гор, — тихо сказал Кадзуха, и в его голосе зазвучала далёкая, чистая нота тоски. — Воздух, который режет грудь холодом и пахнет хвоей и вольным ветром. И вижу того, кто дышит тем же воздухом в своей памяти. Кто помнит те же мелодии, что пели у костров наши матери, чтобы отогнать злых духов ночи. Кадзуха медленно, не делая резких движений, словно приближаясь к дикому, раненому зверю, вытащил из-за пояса два тренировочных деревянных меча. Дерево было гладким от множества прикосновений, тёплым от тепла тела, знакомым до боли. Один он протянул Горо, рукоятью вперёд. Это жест не вызова, а предложения. Возвращения к чему-то настоящему, что было под толстым слоем позолоты и унижений. — Наш разговор всегда был в клинках, — сказал Кадзуха, и в его улыбке мелькнула не насмешка, а тёплая, печальная искорка понимания. — Слов мы оба здесь не очень набрали. Давай закончим его там же. Без злобы. Без сожалений о прошлом, которого не изменить. Просто… танец. Для нас двоих. И для тех гор, что нас помнят. Горо смотрел на протянутый деревянный клинок, словно на живую, опасную змею, которая может как ужалить, так и дать противоядие. В его глазах, привыкших скрывать всё под слоем льда или вымученной страсти боролись гордость, боль и та самая, давно забытая, загнанная в самый дальний угол жажда. Жажда быть не любовником, не игрушкой, не украшением, а просто воином. Чувствовать не податливость шелков, а упругость мышц, слышать не шёпот интриг, а свист клинка в воздухе. Хотя бы на одно мгновение. Хотя бы в этой полутьме, перед тем, кто увидит. Горо смотрел на протянутый деревянный клинок, затем на свои руки, облачённые в шелк. Лицо его исказила короткая, почти физическая гримаса отторжения всего, что он на себе носил. Без единого слова, резкими, решительными движениями он начал раздеваться. Сначала тот сорвал с себя тяжелый пояс с золотой пряжкой и швырнул его в траву, где тот упал с глухим, неблагородным стуком. Затем, движениями резкими и лишённый всякой элегантности, он стащил с себя алый кафтан, запутавшись на мгновение в рукавах. Шелк зашипел, порвавшись в одном месте, но Горо лишь вырвался из него, сбросив дорогую ткань на землю, как ненужную кожу. Остался в просторных лиловых шароварах и легкой нижней рубахе из небеленого полотна, внезапно обнажив плечи и руки — не изнеженные, а жилистые, с рельефом мышц, проступающим под кожей, мышц, которые помнили работу с настоящим оружием. И последнее, Горо сдернул с головы тонкую золотую цепочку, вплетённую в волосы, и бросил её следом. Казалось, с каждым сброшенным предметом роскоши поза становилась прямее, дышал он глубже, а напряжение в плечах не уходило, но меняло свой характер с вымученного на собранное. И затем Горо резким, почти вырывающим движением взял меч. И в тот же миг его пальцы, привычно, без единой ошибки сомкнулись на рукояти. Мышечная память, та самая, что закладывалась годами тренировок в родной деревне до того, как его увезли, ожила, затопив тело волной чистого, неискажённого знания. Плечи расправились сами собой, даже не заметив, как это произошло. И они начали. И вправду был танец. Древний, немой диалог, понятный только тем, кто вырос под одним небом. Не было атак, рождённых гневом, не было парирований от страха. Был плавный, почти ритуальный обмен ударами и уходами, парированиями и перехватами, которые складывались в сложный, прекрасный узор, видимый лишь им двоим. Деревянные клинки встречались в сгущающейся темноте с глухим, чётким стуком — ток-ток, ток-ток — ритмично, размеренно, как сердцебиение спящего великана или отдалённый барабанный бой. Каждый удар был фразой и предложением в этой бессловесной беседе. Они двигались по заросшей площадке в идеальной, пугающей синхронности, будто не два человека, а одно существо с четырьмя руками. Словно годами, с самого детства, отрабатывали эти движения вместе. Один стиль, пришедший с горных троп. Одна родина, тоскующая по ним в тишине ночей. Одна и та же щемящая тоска по дому, по простой правде земли под босыми ногами, по крику ястреба в вышине, а не по сладкому шёпоту в позолоченных покоях. Никто не говорил ни слова. Всё было сказано в яростной, отчаянной мощи ударов Горо, в которых выплеснулась вся его накопленная годами ярость, унижение, бессилие. Он вкладывал в каждый взмах всю свою боль, и деревянный клинок свистел, рассекая воздух, будто желая рассечь и те невидимые цепи, что держали его. И всё это ловила, принимала, понимала сдержанная, неуловимая, текучая как вода техника Кадзухи. Она была не защитой, не уходом от силы, а именно пониманием. Он не отражал ярость, а направлял её, давая выйти, истечь в этом безопасном танце, не причиняя вреда никому, кроме, может быть, самого Горо, который наконец позволил себе это чувствовать. Когда они наконец остановились, оба дышали тяжело, грудью, как кузнечные мехи. На лбу, в висках, на шее у них выступил солёный пот, смешиваясь с вечерней прохладой. В горле пересохло. Горо опустил клинок, кончик его упёрся в землю, а грудь вздымалась под тонкой тканью рубахи. Он смотрел на Кадзуху через поляну, залитую теперь синим светом первых звёзд, и в его глазах уже не было прежней жгучей ненависти, зависти или презрения. Было чистое, физическое, вымывающее душу изнеможение. И странное, забытое чувство очищения, будто грозой прошло сквозь него, смыв наносную грязь. Тишина повисла между ними.. — Я… — начал Горо, и его голос, сорванный дыханием, прозвучал непривычно тихо, без защитной хрипоты. — Я отправляю деньги. Семье. В горы. Сёстрам и матери. — Он говорил это, глядя куда-то мимо Кадзухи, словно признаваясь в чём-то постыдном, в своей главной, тщательно скрываемой слабости. — Без моего жалования… этой позорной платы… им не выжить. Земля там скудная, зимы долгие. Кадзуха медленно, понимающе кивнул. Он тоже переводил дух, но его взгляд был ясен и спокоен. — Я знаю, — сказал он просто, без тени осуждения. — Я делаю то же самое. Каждый месяц. Знаешь лавку старого Юсуфа у восточных ворот? Через него. Это простое, будничное признание упало между ними и связало их новой, прочной, неразрывной нитью, крепче любого клятвенного договора. Они были не просто земляками. Они были солдатами, пленёнными по-разному — один клинком долга, другой телом обстоятельств, — но скованными одним и тем же долгом, одной любовью, одной тоской. Они кормили одну и ту же далёкую землю, посылая ей частицы своей заточенной свободы. Горо закрыл глаза на мгновение, и его гордая, жёсткая маска окончательно растаяла, обнажив усталое, уже не очень молодое лицо. Когда он открыл их снова, в них была только прямая, незнакомая просьба. — Вернись, — внезапно сказал он, и голос его сорвался на полуслове, став уязвимым и резким. — С этой чёртовой войны. Вернись живым. Не дай этой… этой дыре поглотить ещё одного. Кадзуха улыбнулся, его улыбка в сгустившихся сумерках была едва заметна, лишь слабый изгиб губ, но она дошла. — Постараюсь, — пообещал он честно. — Долг есть долг. Но я постараюсь. А ты… — он сделал маленькую, значимую паузу, переводя взгляд с лица Горо на тёмные очертания дворца за его спиной, — найди в себе силы. Не просто существовать. Не только для них, там, но и для себя. Здесь. В этом танце… ты всё ещё здесь. Помни это. Он больше ничего не добавил. Не было нужды. Кадзуха аккуратно положил свой тренировочный меч на землю, оставив его там, будто метку, памятник этому мгновению. Потом, не оглядываясь, не говоря «прощай», он мягко повернулся и ушёл, шагнув с травянистой площадки в тень кипарисов. Он растворился в них так же бесшумно и неощутимо, как и появился, будто и не был вовсе, а лишь приснился усталой душе. Горо остался один посреди поляны, внезапно ставшей огромной и очень пустой. Он стоял, всё ещё сжимая в потной ладони деревянный клинок, ощущая его вес и реальность. И смотрел в ту пустоту, щель между деревьями, где только что стоял Кадзуха и где теперь была лишь темнота. Впервые за долгие месяцы, а может, и годы, в его душе не бушевала знакомая, ядовитая ярость. Не было и привычного оцепенения. Была лишь тихая, щемящая до слёз грусть. И странное, неуловимое, но прочное чувство… связи. Причастия. Он был не один в своей ноше.

***

На следующее утро дворцовые дворы уже кипели активностью, словно растревоженный муравейник. Ржание коней, лязг оружия, грубые команды янычар сливались в оглушительную симфонию войны. Но в самом сердце гарема, в просторной прохладной приемной, куда выходили покои Валиде, царила иная, торжественная и тягостная атмосфера. Тигнари знал, что ему там не место. Он был всего лишь фаворитом, одним из многих, пусть и отмеченным особым вниманием султана. Этот статус, увы, не давал ему права на открытое прощание с повелителем, как член семьи. Поэтому он нашел себе укрытие. Узкий балкончик на втором этаже, задрапированный резной ажурной решеткой «шанбыр». Сквозь её причудливые каменные цветы и завитки он мог видеть внутренний дворик и часть приемной, оставаясь сам невидимым теневым силуэтом. Сердце сжималось от горечи и тоски. Он стоял, прижавшись лбом к прохладному камню, и смотрел вниз, затаив дыхание. Там, внизу, Сайно выглядел чужим. Облаченный в походный доспех из темной кожи и полированной стали, он казался больше, грознее, дальше, когда склонился перед своей матерью, Валиде-султан. Женщина стояла прямо, лицо было подобно прекрасной и неподвижной каменной резьбе. Сайно взял её руку и поднес к своим губам в почтительном, долгом поцелуе. Тигнари видел, как пальцы Валиде дрогнули, когда они коснулись холодной стали его наплечника. Она что-то говорила ему тихо, расслышать было невозможно. Глаза сухи, однако в их глубине стояла вся тяжесть материнской молитвы. «Весь дворец будет молиться за твою победу и возвращение, сын мой» Затем Сайно обернулся к Кавеху. Брат султана стоял неподалеку, бледный и прямой как кипарис. Его алое одеяние казалось каплей крови на фоне мраморных стен. Они обменялись короткими, чересчур правильными фразами, которые долетели до Тигнари лишь как глухое бормотание. Сайно положил руку на плечо брата, жест формальный, лишенный той теплоты, которую Тигнари знал в его прикосновениях к себе. Кавех лишь слегка склонил голову в ответ, его лицо оставалось непроницаемой маской. Это была сцена, полная ритуала, достоинства и сдержанности. Не было слез, не было объятий. Лишь тихая, суровая уверенность в долге и вере в скорое возвращение. Прощание правителя со своей кровью, с частью своего мира, который он оставляет под охраной. Для Тигнари, наблюдающего со стороны, это было подобно прекрасной и жестокой картине, нарисованной на другой стороне толстого стекла. Он был частью гарема, но не частью этой семьи. Его связь с Сайно была слишком новой, слишком хрупкой, слишком личной, чтобы иметь право на такое прощание. Она не имела места в этом строгом церемониале власти и крови. « Я тоже хочу пожелать ему удачи, — пронеслось в голове Тигнари, и комок горячей тоски подкатил к горлу. — Хочу, чтобы он обнял меня на прощание, чтобы его губы коснулись не только моей руки, но и лба, и шепнули что то, что только для меня. Хочу услышать, как он скажет, что обязательно вернется ко мне…» Внизу Сайно сделал последний, почтительный поклон матери. Потом он развернулся, и его взгляд, твердый и ясный, на мгновение скользнул по фасаду здания, по затененным балконам. Тигнари замер, ему почудилось, что этот взгляд задержался именно на его решетке, будто искал в полутьме знакомые черты. Или это была лишь игра утреннего света, пробивающегося сквозь каменные узоры, и его отчаянное желание быть увиденным? Неважно. Султан ушел. Его твердые, мерные шаги стихли, растворившись в общем громе с улицы. Двор опустел. Валиде, тяжело и беззвучно вздохнув, удалилась в свои покои, опираясь на руку служанки. Кавех еще секунду постоял неподвижно, затем резко развернулся и скрылся в дверях, унося с собой свою тихую, колючую печаль. Тигнари остался на балконе один. Гул со двора доносился сюда приглушенно, словно из другого, шумного и жестокого мира. Он провел рукой по холодному камню решетки, чувствуя, как одиночество накатывает на него тяжелой, неумолимой волной. Дворец внезапно стал огромным, пустым и очень холодным. Впереди были долгие месяцы неопределенности, интриг и тоски. И ему предстояло пройти через них в одиночку, с единственной надеждой в сердце и памятью о последней, страстной ночи, которая, возможно, оставила ему не только воспоминания. Тигнари закрыл глаза, прижавшись виском к камню, пытаясь удержать в памяти не образ грозного полководца в доспехах, а того уставшего, нежного мужчину, что читал ему стихи при свете масляной лампы и держал его руку в своих больших теплых ладонях. Это было всё, что у него осталось. И этого должно было хватить, чтобы выжить. Чтобы дождаться… Спустя месяц после отъезда султана и его армии дворец и гарем погрузились в состояние вынужденного оцепенения. Без своего повелителя и центра притяжения жизнь здесь текла медленно, словно густой мёд, застывая в длинных, тихих послеобеденных часах. Интриги, конечно, никуда не делись, но стали более вялотекущими, приглушёнными, словно и заговорщики устали от собственных игр. Все затаились, выжидали, копили силы и информацию, а в коридорах пахло пылью, воском и ожиданием. Сам Тигнари первые недели провёл в относительном спокойствии. Он читал, делал наброски в своём альбоме — теперь в основном пейзажи, деревья, птицы, всё то, что напоминало о свободе за стенами. Гулял с Гассаном по пустынным внутренним садам, где фонтаны журчали тише, будто и они тосковали по чьему-то вниманию. Но постепенно его начало подводить собственное тело, тихо и коварно. Сначала это была лёгкая, почти незаметная тошнота по утрам, которую он списал на духоту или недосып. Затем непривычная, постоянная усталость, оседающая в костях тяжёлым свинцом. Он мог заснуть над книгой посреди дня, а пробуждение давалось с трудом, даже после долгого сна, словно сознание не желало возвращаться в реальность, где не было Сайно. Однако самым странным были его обоняние и вкус. Запахи, которые раньше он замечал ввиду своих особенностей стали ещё заметнее — пыль на старых свитках, ароматическое масло в лампадах, запах свежевымытых полов, — и теперь казались ему невыносимо резкими. Любимые духи Нилу, лёгкие и цветочные, вызывали головную боль, а доносящийся из дальних кухонь запах жареного мяса и специй заставлял его желудок сжиматься спазмом. Еда, которую он всегда любил вроде сладкого рахат-лукума и пахлавы, вдруг стала казаться безвкусной, приторной, а иногда и вовсе отталкивающей. Он ничего не понимал. Тигнари думал, что заболевает странной болезнью тоски, которая разъедает не только душу, но и тело. Возможно, разлука и напряжение последних недель подорвали его здоровье окончательно. Гассан, видя бледность и вялость своего господина, настоял на том, чтобы позвать лекаря. В гарем была допущена пожилая женщина-хаким по имени Фарида — опытная, с умными, проницательными глазами цвета тёмного мёда, видевшими на своём веку немало тайн и болезней. Она была одной из немногих лекарш, что допускали в гарем к самым важным людям, вроде фаворитов султана и его семьи. Её движения были неторопливы и полны достоинства, а пахло сушёными травами и спокойствием. Фарида выслушала его сбивчивые жалобы, долго и внимательно щупала пульс на тонком запястье, заглянула в горло, попросила показать язык. — Усталость, изменение вкусов, тошнота по утрам… — проговорила она задумчиво, глядя на него так пристально, что Тигнари стало не по себе, будто она видит сквозь кожу. — Ложись, дитя моё, отдохни. Он лёг на низкую кушетку, а хаким Фарида положила свои тёплые, узловатые от лет работы руки ему на живот, чуть ниже пупка. Прикосновение было уверенным, но осторожным. Она медленно прощупывала его, слегка надавливая в разных местах, её лицо было сосредоточенным, брови слегка сдвинуты. Тигнари затаил дыхание. В голове у него стучало: «Что со мной? Это болезнь? Или…» Он не смел додумать. Фарида что-то тихо пробормотала себе под нос. Она знала, конечно, об омегах. Но её долгий опыт в основном касался женщин, их циклов, их тайн. Анатомия мужчины-омеги была для неё областью тёмной и малоизученной, окутанной суевериями и полузабытыми знаниями. Старые потрёпанные трактаты, которые она когда-то листала в юности, туманно говорили о «второй утробе», скрытой глубоко внутри, но как её верно прощупать, чтобы определить зарождение жизни на столь раннем сроке, когда даже тело ещё не догадывается в полную силу… Этому её не учили. Она понимала, что любое более глубокое, внутреннее исследование может быть не только бесполезным, но и опасным — как для её пациента, так и для её собственной репутации и головы. Ошибиться, навредить фавориту султана, навлечь на себя гнев или, что ещё хуже, ложные обвинения… это было равносильно подписанию себе смертного приговора. Дворец не прощал ошибок. Фарида убрала руки, тёплые ладони оставили на его коже лёгкое, почти призрачное ощущение тепла, и помогла ему сесть. — Твоё тело перестраивается, юноша, — сказала она уклончиво, но её взгляд избегал встречи с глазами Тигнари. — Возможно, это последствия стресса, удар по нервам. Или сезонная хандра, от смены воздуха. Отдыхай больше, ешь лёгкую пищу, такие как простые каши, отварные овощи, белый сыр. Я оставлю тебе трав для успокоения желудка и для сна. Заваривай и пей перед отдыхом. Она не сказала ни слова о возможной беременности. Как она могла? Без уверенности на сто процентов, основываясь лишь на смутных симптомах и своих догадках, больше похожих на интуицию? Нет, лучше выждать. Время самый опытный лекарь. Оно всё расставит по местам. Если там, в глубине, действительно зародилась жизнь, скоро это станет очевидно для всех: и по округлившемуся животу, и по тому сиянию, которое ничем не скроешь. Но для Тигнари её уклончивые слова и этот избегающий взгляд не принесли облегчения, а лишь усилили тревогу. Он видел в её глазах мелькнувшую невысказанную мысль, смутную тень догадки, быстро спрятанную под маской профессионального спокойствия. И эта неопределённость, это подвешенное состояние пугали его куда больше, чем любой чёткий, даже страшный диагноз. Он остался один на один со своим странным, меняющимся телом, с тихим ужасом, медленно подползающим к его сердцу, и с растущим, пульсирующим подозрением, что причина его недомогания куда серьёзнее, чем простая «хандра» или усталость. Сдедующие пару недель симптомы не проходили, а лишь усугублялись, вплетаясь в ткань дней. Постоянная, подкатывающая тошнота, обоняние, обострённое до боли, и странная, едва уловимая тяжесть внизу живота, будто там уже что-то теплилось и укоренялось, заставили Тигнари отложить все книги и краски. Он больше не мог притворяться, что всё в порядке, играть в спокойствие перед Гассаном. Ему нужен был совет, нужен был взгляд со стороны, но не лекаря, а друга, человека, который может увидеть не только симптомы, но и душу. И единственным человеком, кому он мог довериться в этом океане одиночества, оставалась Нилу. Он послал за ней служанку с почтительной, но срочной просьбой, и та вскоре появилась на пороге его покоев, словно принесённая лёгким ветерком заботы. Нилу вошла с привычной лёгкой улыбкой, но, окинув Тигнари внимательным, почти что материнским взглядом, сразу насторожилась. Её улыбка смягчилась, стала сочувствующей. — Ты выглядишь бледным, как лунный свет на мраморе, Тигнари, — мягко заметила она, занимая место на диване рядом с ним и поправляя складки своего изящного платья. — Лекарь помогла? Принёс ли её визит тебе покой? Тигнари опустил взгляд на свои бледные, сплетённые на коленях пальцы, собираясь с мыслями и с мужеством. С Гассаном он мог говорить прямо, почти по-братски. Но с Нилу умудрённой опытом, старшей не только по возрасту, но и по глубине понимания этого мира — требовалась особая осторожность и почтительность. И бесконечное доверие. — Госпожа Нилу, — начал он тихо, и его голос прозвучал хрупко в тишине комнаты. — Я благодарен за ваше внимание и за то, что пришли. Лекарь… Фарида-хаким сказала, что это может быть хандра или последствия стресса. Велела отдыхать, но… — он замолчал, подбирая слова, которые могли бы передать весь этот внутренний переворот. — Моё тело ведёт себя как чужое. Точно в нём поселился кто-то другой и дирижирует им. Тошнота, особенно по утрам, от самой мысли о еде. Пища, даже самая изысканная, кажется безвкусной, как пепел, а некоторые запахи… запахи стали невыносимы, они преследуют, давят. И я чувствую постоянную усталость, будто ношу на плечах невидимый груз. И ещё… лёгкая тяжесть здесь. — Он едва прикоснулся пальцами к низу живота. Он не стал упоминать о смутном, испуганном взгляде хаким Фариды. Вместо этого он поднял глаза и внимательно смотрел на Нилу, надеясь увидеть в её глазах не шок, не осуждение, а то самое понимание или хотя бы намёк на него, который мог бы стать спасительным якорем. Нилу слушала его, не перебивая, её выразительное, красивое лицо становилось всё серьёзнее, собраннее. Она не спешила с ответом, её светлые, умные глаза внимательно изучали его черты, цвет кожи, положение тела, будто читая скрытый текст его состояния. — Эти симптомы… — проговорила она наконец, обдумывая каждое слово, взвешивая его. — Они весьма… характерны. Особенно для тех, чья природа, чья внутренняя сущность… способна к вынашиванию новой жизни. Она не стала называть вещи своими именами, не произнесла громких слов. Но её намёк был более чем прозрачен, ясен, как родниковая вода. Тигнари почувствовал, как по его спине медленно, от позвонка к позвонку, пробежал холодок, смешанный со странным теплом. Внутри него всё сжалось в тугой, холодный узел тревоги, но в самой его глубине что-то дрогнуло… робко. — Но лекарь ничего не сказала, — возразил он, больше себе, чем ей, пытаясь найти опору в этом шатком мире. — Она сказала, что не уверена, что это может быть что-то другое. — Лекарь гарема, особенно женщина, которая прошла долгий путь осторожности, может быть крайне осмотрительна в таких вопросах, — тихо, почти философски объяснила Нилу. — Тем более когда речь идёт о мужчине-омеге. Её знания, пусть и обширны, могут упираться в пределы опыта. А ошибиться в диагнозе, когда речь о фаворите султана… о возможном наследнике… — она покачала головой, и в её взгляде мелькнула тень печальной мудрости. — Это риск не только для должности. Это риск для жизни. Потому часто легче сказать о «хандре», чем о надежде. Она наклонилась к нему чуть ближе, и от неё пахнуло сухими лепестками роз и безопасностью. Её голос стал ещё тише, почти шёпотом, предназначенным только для него двоих. — Тигнари, ответь мне честно, как другу, как сестре. У тебя ведь была последняя течка совсем недавно, а близость..? Он закрыл глаза на мгновение, позволяя памяти вернуться к тем дням, которые теперь казались такими далёкими и беззаботными. — До отъезда Повелителя, — так же тихо ответил Тигнари, но почти сразу покраснел. Обсуждать нечто такое с ней почти физически трудно. — Примерно за пять. Может, за семь дней. Я хорошо помню, потому что… потому что тогда он был особенно внимателен. Нилу медленно кивнула, и в её глазах, глубоких и тёплых, вспыхнула и укрепилась искорка понимания, сложившаяся в ясную картину. — Значит шанс был велик… Тигнари молча кивнул, чувствуя, как жар стыда и смущения заливает его щёки и уши. Он вспомнил ту последнюю ночь, свою смелую и отчаянную инициативу, свою полную потерю контроля в море чувств, и тот маленький, тёплый узел жизни, который, возможно, был завязан тогда в самой глубине его существа. Вспомнил и ладонь Сайно на своём животе после, тяжёлую, тёплую, защищающую. — Время… сходится идеально, — констатировала Нилу, откидываясь на спинку дивана, и её движение было полной принятой решимости. Её взгляд, упавший на него, был полон нежной, но твердой симпатии. — Конечно, я не лекарь, и у меня нет её инструментов. Но, зная твою природу, зная силу связи между тобой и нашим Повелителем, зная эти обстоятельства… вероятность очень, очень высока. Почти несомненна для того, кто умеет видеть. Тигнари закрыл глаза, плотно сомкнув веки. Все смутные подозрения, все страхи, которые он отгонял от себя как наваждение, теперь получили тихое, уверенное подтверждение из самого надёжного источника. Страх, холодный и липкий, обволок его сердце и сжал. Он не был готов и так этого боялся всю жизнь. Но теперь это было здесь. В нём. — Что… что мне делать? — выдохнул он, и в его голосе, тихом и сломанном, впервые прозвучала полная, детская беспомощность. — Я не знаю… как с этим быть. Как скрыть. — Пока ничего особенного, кроме самого главного, — твёрдо, почти по-матерински сказала Нилу. — Тебе нужно беречь силы как драгоценность. Заставлять себя есть, даже если от одной мысли тошнит — понемногу, но часто. Выбирать самое простое. Отдыхать, слушать своё тело, позволять себе дремать, когда оно просит. И… — она сделала паузу, — никому. Ни слова. Ни служанкам, ни даже Гассану не говори. Пока твоё положение не станет очевидным само по себе, эта информация твой самый главный щит и самый острый меч. Тайна в этих стенах – это сила. Враги, если они у тебя притаились, не должны узнать об этом раньше времени. Никогда не знаешь, где скрывается зависть или страх за своё будущее. Он открыл глаза и посмотрел на неё, и в спокойном, мудром взгляде он увидел не только сочувствие и жалость, но и суровую практичность женщины, прожившей большую часть жизни в стенах дворца, видевшей начало и конец многих историй. Она предлагала не просто утешение, а стратегию выживания. И это было дороже любых сладких слов. — Вы правы, госпожа Нилу, — тихо, но с новой, зарождающейся твердостью согласился омега. — Я… я постараюсь. Буду есть. Буду отдыхать. И буду молчать. — Хорошо, — она улыбнулась, и в этой улыбке была вся её нежность. — Я буду навещать тебя чаще, просто для беседы. Приносить тебе те фрукты, что не пахнут сильно, и ту еду, что будет лёгкой. И помни, — она положила свою тёплую, успокаивающую руку поверх его холодных пальцев, — ты не один. Даже в отсутствие Повелителя, даже в самой глубокой тайне. Я здесь. И жизнь… она всегда на стороне чуда. Когда она ушла, оставив после себя лёгкий шлейф умиротворения, Тигнари остался сидеть в наступившей тишине, положив обе руки на ещё плоский, ничем не выдающий себя живот. Теперь его одиночество было окрашено в новые, пугающие и совсем не светлые тона. Он носил в себе величайшую тайну. Таинство, которого так боялся и не хотел, до сих пор отрицал. И будущее, которое теперь висело на тончайшем волоске, зависело не только от исхода далёкой войны и возвращения Сайно, но и от него самого.