Мёртвые розы

Весть о том, что армия султана уже на подступах к столице, достигла гарема на исходе короткого зимнего дня. Слуги стали суетливее, а евнухи озабоченнее. В голосах женщин, собиравшихся за едой, зазвучали откровенные нотки предвкушения. Кавех узнал об этом, стоя в своих покоях у окна. За ним сумерки быстро поглощали хмурый декабрьский пейзаж сада. «Победа и возвращение… Значит, скоро и он вернется. Аль-Хайтам». Пальцы бесцельно провели по холодной поверхности инкрустированного ларца на столе. Мысль о неизбежной, пышной подготовке к свадьбе, которую матушка уже давно обдумывала, заставляла его внутренне сжиматься. Его снова будут обмерять, наряжать, как дорогую куклу, и выставлять напоказ. Но под этой горечью, глубже, пряталось нечто иное. Тихое облегчение. Брат вернулся целым. И Аль-Хайтам тоже. Без него эти месяцы казались особенно пустыми. Не было неподалёку того единственного человека, чей острый ум мог уравновесить его собственную язвительность. Кавех и сам не заметил за столько времени, что привык к их случайным встречам. Он вспомнил их разговор о логике и стратегическая пользе. «С вами не будет скучно». Сухие, рациональные слова. Ни искры страсти из поэм, ни простой нежности. Так говорить о браке и собственному супруге только Аль-Хайтам паша. Но верил ли Кавех, что этого достаточно? В их мире нормальным было желать женщин. Мужчины могли держать мальчиков для утех — это была привычная, хоть и не афишируемая практика. Но брак, да еще такой публичный… Даже как политический союз, это была аномалия. Гениальный ход Сайно, навеки привязывающий вернейшего из слуг к династии. Что это значило для самого Аль-Хайтама? Для человека, выбившегося из низов в великие визири умом и волей? Была ли эта связь для него наградой или досадной необходимостью, жертвой во имя долга? Кавех знал, что он способен дать визирю наследника — природа омеги позволяла. Но это было сопряжено с рисками, с тайной, с тем, что многие считали неестественным. Аль-Хайтам, чей разум был подчинен строгой логике, разве стал бы добровольно связывать себя с такой неопределенностью? Разве предпочел бы его, со всем сложным характером, здоровой, знатной женщине, которая могла бы родить ему законных, простых в происхождении детей? Кавех резко отвернулся от ларца. В горле стоял знакомый горький привкус. Скоро они увидятся. Аль-Хайтам вернется, покрытый славой, ещё более неуязвимый в своей рациональности. И им предстоит пройти через сложный, полный условностей танец подготовки к свадьбе. Кавех не знал, чего ждать. И эта неизвестность раздражала его больше, чем сама предстоящая церемония. Теперь вопрос стоял не только о его положении. Он касался чего-то хрупкого и почти неосознанного — призрачной надежды быть принятым не вопреки, а именно таким, какой он есть. И он не был уверен, что холодная логика Аль-Хайтама оставляла место для такой сентиментальности. За окном окончательно стемнело. В саду зажглись первые, редкие фонари, их свет дрожал в промозглом воздухе, обещая скорую стужу.

***

Два месяца для Тигнари пролетели в мучительной медлительности, каждый день похожий на предыдущий. Его тело продолжало меняться, и теперь изменения были пугающими. Живот вырос настолько, что мешал дышать, когда он лежал, и полностью скрывал из виду кончик собственного хвоста, не говоря уже о ногах. Он был огромным, неестественно большим, и этот рост не останавливался. Его преследовало постоянное ощущение, будто внутри не один ребенок, ведь шевеления чувствовались одновременно в разных местах. Легкий толчок под ребрами мог совпасть с резким ударом где-то сбоку, а потом начиналось странное перекатывание в самом низу, как будто кто-то переворачивался. И ноги часто отекали, становясь тяжелыми и болезненными. Он подолгу сидел, положив ступни на мягкую скамеечку, но это мало помогало. Постоянные позывы в туалет прерывали и без того беспокойный сон. Тигнари ощущал себя грузным, неповоротливым и бесконечно усталым. Даже короткая прогулка по покоям отнимала последние силы. Единственным утешением были тихие посещения Нилу. Она приходила, садилась рядом и просто говорила с ним о простых вещах, не требуя ответа. Иногда она читала ему вслух. Её спокойное присутствие было островком нормальности в море физического дискомфорта и страха. Однако… Тигнари ловил себя на том, что его рука сама ищет место на подушке рядом, которое остаётся пустым и холодным. Ему не хватало не столько Повелителя, сколько именно Сайно — того, кто мог бы одной тёплой ладонью на его спине рассеять этот всепроникающий страх, превратив его из одинокой паники в общую, преодолимую тяжесть. Тишина в покоях казалась теперь не просто отсутствием звуков, а активным, гулким пространством, где его собственные тревоги, отражённые от резных стен, возвращались к нему многократно усиленными. Не хватало голоса, способного эту тишину разбить, с привычной, чуть насмешливой нежностью в интонациях, которая делала любую беду меньше. Без него весь этот дворец, со своей заботой и контролем, давил на Тигнари невыносимой, абстрактной тяжестью государства. А ему так нужна была всего лишь одна конкретная точка опоры — твёрдое плечо рядом, на которое можно было бы, наконец, облокотиться и на миг забыть, что он сам теперь является опорой для будущего целой империи. Тигнари больше не думал о том, чтобы избавиться от ребенка. Та мысль казалась далекой и чужой, почти безумной. Слишком много времени прошло, слишком много изменилось. Теперь ребенок, или дети, были не абстрактной угрозой, а физической реальностью, с которой ему приходилось существовать каждый день. Он не принял это. Он смирился. Как смиряются с хронической болезнью или с пожизненным заключением. И Тигнари выполнял необходимые ритуалы — ел, спал, гулял под присмотром, — но внутри оставался пустым и отстраненным. Его страх сместился с самого факта беременности на её течение и исход. Что, если с ним что-то не так? Что, если такая огромная тяжесть ненормальна? И вот, наконец, в столицу пришла долгожданная весть. Армия султана возвращалась победной. Они будут в городе через несколько дней. В гареме началась лихорадочная подготовка к встрече, но для Тигнари все это не имело значения. По неписаным, но неумолимым законам дворца, он, ещё не родивший наследника, не имел права встречать повелителя наравне с его семьей. Он не мог выйти во двор и не мог прикоснуться к его одежде. Его участь была ждать. Сидеть в той же тишине покоев, что и месяца до этого. В день возвращения он стоял у того же самого ажурного балкончика, откуда когда-то провожал Сайно. Его огромный живот упирался в холодный камень решетки. Внутри что-то буйно шевелилось, отзываясь на его волнение. Ворота распахнулись и во двор вкатилась торжественная процессия. Тигнари наконец снова увидел его. Сайно. Загорелый, повзрослевший, но живой. Полный той особой энергии, что бывает после победы. Он соскочил с коня и первым делом подошел к матери. Валиде, сияющая от гордости и облегчения, обняла его. Затем обратился к Кавеху. Они обменялись крепким рукопожатием и парой коротких фраз. Сцена была почти зеркальным отражением их прощания, только теперь на лицах были улыбки. Тигнари прижал ладонь к твердому, огромному животу. Его сердце колотилось. Он здесь. Он дома. Он всего в сотне шагов. Но эти шаги были непреодолимы. Тигнари видел, как Сайно что-то говорит матери, и та улыбается ещё шире, кивая. Видел, как Кавех стоит чуть в стороне с тем странным, сложным выражением лица. «Скажи ему», мысленно умолял Тигнари, глядя на Валиде. «Скажи ему сейчас же». Но церемония встречи была ритуалом. И ритуал не допускал упоминания о фаворите в первую же минуту. Сначала долг, потом личное. Окруженный свитой, Сайно, направился во внутренние покои, чтобы смыть дорожную пыль и переодеться. Его взгляд на мгновение скользнул по фасаду, по балконам, но не задержался на том, где стоял Тигнари. Он его не видел, ведь не знал. Тигнари остался у решётки, а по щекам катились предательские слезы. Из-за беременности, он стал намного чувствительнее, чем раньше. И хотя головой всё понимал, но унять досаду не мог. Он ждал его все эти долгие, тяжелые месяцы. Терпел страх, боль, эту невыносимую тяжесть. А теперь, когда Сайно был так близко, их по-прежнему разделяли правила и условности. Он медленно, с трудом развернулся и пошел прочь в свои покои. Ему снова предстояло ждать. На этот раз пока Повелитель соизволит вспомнить о нём. И самой горькой иронией было то, что Сайно, приветствуя свою семью, даже не подозревал, что его собственная семья уже ждет его всего в нескольких комнатах, отчаянно пинаясь изнутри.

***

Покои Валиде были наполнены ароматом дорогих благовоний. Султан, облаченный в парчовый халат, выглядел расслабленным. Он пил сладкий кофе, пока Валиде расспрашивала его о походе. Когда разговор иссяк, Сайно поставил чашку и с легкой улыбкой повернулся к матери. — Матушка, за время моего отсутствия во дворце, кажется, царило спокойствие. Надеюсь, Кавех не слишком докучал тебе? — Все было благополучно, сын мой, — ответила Валиде, и на её губах играла загадочная улыбка. — Более чем благополучно. У нас есть для тебя весть, которая обрадует тебя не меньше, чем победа. Сайно поднял бровь, с любопытством глядя на неё, затем на Кавеха. Тот сидел, глядя в окно, но в его позе читалось напряжение. — Не томи, матушка. В чем дело? — Твой фаворит, омега Тигнари, — Валиде выдержала небольшую паузу, — носит твоего ребенка. Уже седьмой месяц. Сайно замер и его расслабленная поза исчезла. Чашка с кофе, которую он держал, застыла в воздухе, а глаза округлились от чистого изумления. — Что? — это было не более чем выдохом. Он перевел взгляд с матери на Кавеха, ища подтверждения. Брат молча кивнул. — Но как? — Сайно наконец поставил чашку. Его ум с трудом переваривал информацию. — Когда я уезжал, он… — Зачатие произошло прямо перед твоим отъездом, судя по сроку, — мягко пояснила Валиде. — Лекарь подтвердила беременность три месяца назад. Все это время мы оберегали его. Сайно медленно покачал головой. На его лице появилась смесь восторга и растерянности. Он улыбнулся, но нахмурил брови. — Седьмой месяц, — пробормотал он. — Но почему я ничего не знал? Он не написал. — Вероятно, не хотел тревожить тебя на поле боя, — произнесла Валиде. — И был прав. Теперь ты дома, и все в порядке. Но Сайно, казалось, уже не слушал, ведь мысли его уже были толь о Тигнари. Его сильном, умном Тигнари… Который вынашивал их ребенка все эти месяцы в одиночестве! И это после всех тех страхов о детях, которыми он с ним делился! — Я должен увидеть его, — твердо заявил Сайно, поднимаясь. — Конечно, сын мой, — Валиде кивнула. — Но приготовься, он сильно изменился. Живот растет очень быстро, он с трудом передвигается. Лекарь говорит, что для омег такое возможно, но природа мужчин омег до конца не изучена. Эти слова заставили Сайно нахмуриться. Быстрый рост и тяжесть. В его глазах мелькнула тень тревоги. Он помнил, как Тигнари боялся именно этого. Кивком Сайно попрощался и вышел. Его шаги были быстрыми. Триумф полководца отошел на второй план. Теперь он был просто мужчиной, который спешил к тому, кого любил, и к ребенку, о котором не знал. Смутная догадка матери о том, что что-то идет не совсем обычно, легла тревожным осадком на его сердце. Возможно, причина стремительных изменений была не только в природе омег. Но это было неизвестно никому. Пока. Сайно шёл по коридорам гарема, не замечая почтительных поклонов и шепотков служанок и наложниц. Вести о приезде султана всколыхнули весь гарем и вот он словно буря несся мимо них. А мысли были в покоях фаворита. Седьмой месяц. Почти всё время его отсутствия. Тигнари, один, напуганный, носил его ребёнка и не сказал ни слова! У двери Гассан тут же поклонился султану, но Сайно даже не посмотрел на него, вместо этого он распахнул дверь без предупреждения. Комната была залита мягким светом позднего вечера. Тигнари сидел в глубоком кресле у окна, не читая и не рисуя. Он просто сидел, обе руки покоились на огромном, неподъёмном животе, взгляд был прикован к одной точке на потемневшем паркете. Его лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а в самих глазах стояла такая бездонная, безмолвная тоска, что, казалось, она впитала в себя весь свет комнаты. — Тигнари, — прозвучало у двери, тихо, почти с трепетом. Голос был грубоват от усталости дороги, но в нём была вся нежность, на какую только был способен этот человек. Сайно замер на пороге, не решаясь шагнуть, будто боялся спугнуть хрупкую картину. — …Я дома. Тигнари медленно, с невыразимым усилием поднял на него взгляд. Не было радостного восклицания, не было слёз счастья. Лишь слабая, неподконтрольная дрожь пробежала по его пересохшим губам, и он снова опустил глаза, будто не в силах выдержать силу этого возвращения. Сайно пересёк комнату стремительно, но возле кресла замер, опустившись перед ним на колени на толстый ковёр. Он осторожно, с почти благоговейной робостью положил свои большие, загорелые ладони поверх рук Тигнари, лежащих на животе. Под его пальцами живот был твёрдым, упругим, невероятно огромным. И тут же он почувствовал сильный, перекатывающийся толчок изнутри, затем ещё один, уже сбоку, будто в ответ на прикосновение. Жизнь. Яркая, неистовая, бьющаяся жизнь бушевала прямо под его руками. — Повелитель… — выдохнул Тигнари, и это было не обращение, а сломанный звук узнавания, ощущения его рук. Его холодные пальцы слабо сомкнулись поверх пальцев Сайно, пытаясь удержать это прикосновение. — Мне сказали, только когда я предстал перед валиде, — начал Сайно, его голос был глухим от сдержанной бури внутри. — Ни слова в письмах. Ни одного намёка. Тигнари, почему? Почему ты нёс это в одиночку? Почему я ничего не знал? Тигнари молчал, глядя на их соединённые руки, на контраст загорелой и бледной кожи. Когда он наконец заговорил, его голос был плоским, выжженным. — Что бы это изменило? Вы бы повернули армию и помчались назад? — Он медленно, с бесконечной усталостью покачал головой, и прядь волос упала на щёку. — Нет. А писать… Как? «Здравствуй, мой повелитель. Надеюсь, у вас всё хорошо. У меня ужасно болит спина, я не могу нормально спать, а твой наследник так бьёт меня изнутри, будто хочет вырваться на свободу прямо сейчас». Это то, что вы хотели бы читать в походном шатре, перед битвой? В его словах не было упрёка, а лишь голая, выстраданная правда. Он прошёл через все эти месяцы в полном одиночестве, и эта ноша теперь лежала между ними. — Я хотел бы знать каждую секунду этого, — тихо, но страстно вырвалось у Сайно, и он сжал его холодные пальцы, пытаясь согреть. — Хотел бы делить с тобой каждый день. Ты ведь… ты же сам говорил, что боишься этого. Что не хочешь… Тигнари горько усмехнулся, но звук вышел как сдавленное, беззвучное рыдание. — А какая теперь разница, чего я хотел? Это случилось. Я ношу это. Каждый день, каждый час я чувствую, как оно растёт и становится всё тяжелее. Иногда мне кажется, что я просто… лопну. Лекарь твердит, что всё в порядке, всё нормально, но… — его голос впервые сорвался, задрожал. Раньше бы он не осмелился сказать подобное, но сейчас чувства его поглотили, — но посмотри на меня, Сайно! Взгляни! Разве это похоже на нормальность? Разве так должно быть? Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза, будто не в силах больше видеть эту боль, смешанную с изумлением в глазах любимого. Слёзы, тихие и безостановочные, потекли по его бледным, исхудавшим щекам. Уже который раз за сегодня… Он столько месяцев мечтал об этом возвращении, ждал его как спасения. А теперь, когда Сайно здесь, на коленях перед ним, Тигнари ощущал лишь всепоглощающий стыд. Стыд за своё неповоротливое тело, за нескончаемые страхи, за эту слабость, которую он не в силах скрыть. — Я не справляюсь, — прошептал он, и голос его был беззвучным, стёртым до шёпота, в котором слышался краешек пропасти. — Я так устал… я просто… хочу, чтобы всё это закончилось. Изначальная, ослепляющая радость от новости о ребёнке, что переполняла Сайно, в тот же миг осела тяжёлым осадком, смешавшись с горькой горечью сострадания. Он обнял Тигнари за плечи, притянул к себе, и то тело в его объятиях обмякло, как будто в нём не осталось ни костей, ни воли. Сайно целовал его волосы, влажные виски, шепча слова утешения, которые даже ему самому казались бесплотными и ненужными. Он вернулся победителем, но его величайшая, самая личная победа оказалась невыносимой ношей для того, кого он любил. И теперь перед ним стояла иная задача, куда более сложная, чем любая битва: не просто разделить эту тяжесть, а попытаться отыскать в потухшем взгляде тот самый огонёк, что когда-то согревал и оживлял всё вокруг. Но сейчас в этих глазах он видел лишь пустую, выжженную равнину. Слова иссякли. Никакие обещания, никакие клятвы не могли излечить эту глубокую, всепоглощающую усталость, что читалась в каждом вздохе, в каждой расслабленной мышце. Сайно понимал это. Истощение его любимого было не физическим — дух его стоял на самом краю. Не произнеся больше ни звука, всё ещё стоя на коленях, Сайно осторожно высвободил свои руки из объятий. Он переместился ниже и мягко коснулся его щиколотки, туго перетянутой ремешком изящной, но явно тесной теперь туфли. — Позволь, — тихо сказал он, уже не ожидая и не требуя ответа, а просто констатируя своё намерение. Тигнари не сопротивлялся. Он сидел, откинув голову на спинку кресла, с закрытыми глазами, и лишь лёгкая, непроизвольная дрожь в икре выдавала всё напряжение, копившееся в теле. Сайно, не сводя с него взгляда, ловко развязал узкие ремешки изящных туфель и снял сначала одну, затем другую. Он замер на мгновение, увидев его бледные, с лёгкой, но явной отёчностью ступни с уставшими, покрасневшими пятками и следами от тугой кожи. Медленно, стараясь не потревожить его, Сайно присел удобнее на ковёр, взял одну из ступней в свои тёплые ладони и начал осторожно массировать. Сначала это были лишь лёгкие, поглаживающие движения подушечками больших пальцев. Затем, почувствовав под кожей забитые мышцы, он перешёл к более глубокому разминанию. Тщательно прорабатывая свод стопы, пяточную кость, основание каждого пальчика. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча или держать пергаменты, были сейчас невероятно чутки и нежны, будто изучали самую драгоценную карту. Он не произносил ни слова. Тишину комнаты нарушало лишь их дыхание… неровное у Тигнари и нарочито спокойное, размеренное у Сайно. Султан видел, как под его руками постепенно, миллиметр за миллиметром, отпускает напряжение. Икроножная мышца перестала дёргаться, пальцы на ноге медленно, лениво разжались. — Здесь… сильнее, — выдохнул Тигнари, не открывая глаз, и едва заметно указал подушечкой большого пальца на свод левой стопы. Его голос был глухим от усталости. Сайно лишь кивнул, хотя тот не видел, и полностью сосредоточился на указанном месте, осторожно, но настойчиво разминая затекшую мышцу. Он отдавался этому простому действию с такой же полной концентрацией, с какой планировал сражения. Это был его новый фронт, и задача в том, чтобы принести хоть каплю облегчения. Никто при дворе, даже в самых смелых фантазиях, не мог бы представить Султана, самого падишаха мира, на коленях, смиренно массирующего ступни своему фавориту. Но Сайно никогда не склонялся перед пустыми условностями. Он видел лишь физическую потребность, и человека, которого любил, страдающего от неё. Через некоторое время он почувствовал, как всё тело Тигнари по-настоящему расслабилось в кресле. Дыхание стало глубже и ровнее, потеряло тот поверхностный ритм. Это не было счастьем, а небольшое облегчение, жизненно важная передышка в его изматывающей войне с собственным телом. Закончив с одной ногой, Сайно так же тщательно, с тем же благоговейным вниманием принялся за вторую. Он разминал лодыжки, измученные ношением непривычной тяжести, икры, налитые свинцовой усталостью, каждый сустав. Когда он закончил, он не стал спешить надевать обратно туфли. Он просто остался сидеть на полу, держа его теперь тёплые, отдохнувшие ступни в своих руках, и смотрел на него. Слёзы на щеках Тигнари высохли. Выражение его лица смягчилось, утратив ту острую маску изнеможения. Тигнари медленно открыл глаза и нашёл его взгляд. В глубине уже не пламенела ледяная пустота. Была всё та же бездонная усталость, но теперь и нечто иное. Не благодарность в её обычном понимании. Скорее, тихое, безмолвное признание того, что в этой комнате он больше не один. — Спасибо, — прошептал он. Для Сайно этот шёпот значил больше, чем все гимны и оды, сложенные в его честь. Это первый, едва уловимый шаг назад от самого края пропасти. После долгого молчания, всё ещё храня тишину, Сайно осторожно поднялся с колен и присел на низкий табурет рядом, не отпуская его руку. Его большой палец нежно водил по его костяшкам. — Ты сказал… «наследник», — начал Сайно так же тихо, вглядываясь в его профиль. — Но когда я касался твоего живота… движения были такими сильными. И такими разными. Я чувствовал их сразу в нескольких местах, будто… Тигнари вздохнул, и его взгляд утонул в точке на их сплетённых пальцах. — Он всегда так пинается, — почти неслышно произнёс он. — Лекарь говорит, что для омег всё может протекать иначе, но я… я читал трактаты. Про женщин. У них так не бывает. Не на таком сроке. Не с такой… силой. Он замолчал, собираясь с духом, с силой сжимая руку Сайно. — Иногда, когда он затихает и лежит спокойно… но мне кажется, я чувствую не одну головку здесь, внизу, — он робко, почти стыдливо указал свободной рукой на лобковую кость. — А две. Отдельные, маленькие. И спинки… будто их две. Я ем за троих, я стал таким огромным. Сайно, — голос его сорвался на шёпот, полный ужаса и мольбы, — а что, если их двое? Он наконец поднял на него глаза, и в них бушевала настоящая буря состоящая из дикого страха и слабой, чахлой надежды. Страх, потому что выносить и родить одного казалось ему подвигом на грани возможного. Двое? Сама мысль повергала в леденящий ужас. Но надежда теплилась оттого, что если это правда, то, возможно, это объясняло всё. Его непомерный размер, невыносимую усталость и всепоглощающее ощущение инаковости. Тогда это была не слабость, а двойная ноша. Сайно замер. Мысль ударила, как гром. Двое наследников. Близнецы. Для династии это невиданное благословение, двойная уверенность в будущем. Для него самого это двойная, ослепительная радость. Но для Тигнари, который и с одним-то едва справлялся… Он посмотрел на его осунувшееся лицо, тени под глазами, на этот огромный, тяжкий живот, и его собственное сердце сжалось в тисках острой, пронзительной боли. — Двое, — тихо, почти беззвучно повторил он, облекая в слово эту пугающую догадку. Затем пристально, без тени сомнения посмотрел Тигнари в глаза. — Ты боишься этого? — Я всего боюсь, — с горькой, исчерпывающей прямотой выдохнул Тигнари. — Но да. Если их двое… то роды… — он не смог договорить, содрогнувшись всем телом, будто от прикосновения к раскалённому железу. Сайно крепче, почти до боли, сжал его руку, пытаясь передать через это прикосновение всю свою твёрдость. — Слушай меня сейчас, — сказал он, и в его низком голосе зазвучала та самая сталь, что ломала вражеские линии. — Один ребёнок, два или даже три не имеет сейчас никакого значения. Ты не останешься один ни на минуту с этого дня. Я здесь. Лучшие хакимы, самые опытные повитухи со всей империи будут рядом. Я не позволю случиться ничему плохому. С тобой. Слышишь меня? Ни-че-му. В его словах, в взгляде была такая незыблемая, железная уверенность, что Тигнари невольно, почти рефлекторно кивнул, поддаваясь этой силе. — Но чтобы помочь тебе, чтобы защитить вас всех, мы должны знать точно, — продолжал Сайно, смягчая тон, но не ослабляя хватки. — Я позову лучших лекарей. Они осмотрят тебя с величайшим почтением. Мы должны знать, к чему готовиться. Знание ведь наше оружие. Идея оказаться перед пристальными взглядами группы незнакомых учёных мужей заставила Тигнари внутренне сжаться от стыда и страха. Но логика в словах Сайно была неумолима. Незнание, туман был хуже. Это питало самые чудовищные страхи. — Хорошо, — тихо, покорно согласился он, опустив голову. — И ещё кое-что, — Сайно мягко, но настойчиво приподнял его подбородок, заставляя снова встретиться взглядом. — Если их правда двое, Тигнари… то это наше чудо. Наше двойное счастье. И все эти долгие месяцы ты нёс на себе не одну судьбу, а две. Один. В полном одиночестве. — Его голос дрогнул, выдавая всю глубину потрясения и восхищения. — Ты самый сильный, самый стойкий человек, которого я когда-либо знал. И я… я безмерно горжусь тобой. Понимаешь? Эти слова, такие простые, лишённые дворцового лоска, наконец пробили брешь в последней ледяной стене его отчаяния. Новая слеза, горячая и быстрая, скатилась по его щеке, но на этот раз она была не от безысходности. И тогда, движимый внезапным порывом, который оказался сильнее усталости и страха, Тигнари потянулся к нему. Он положил ладонь на щеку Сайно, ощутив под пальцами знакомую шершавость небритой кожи и твёрдый угол скулы. Медленно, давая тому время отстраниться, он приблизил своё лицо. Их губы встретились — сухие, потрескавшиеся Тигнари коснулись тёплых, уверенных губ Сайно. Простой, долгий и такой родной поцелуй, почти без движения, лишь тихое, крепкое прикосновение. В нём не было страсти, которая бушевала в их прошлом. А окончательная сдача, передача всего груза боли и одиночества, и безмолвное принятие этого груза в ответ. Когда они наконец разомкнули губы, Тигнари не отстранился, а просто опустил лоб на его плечо, как будто этот простой поцелуй истощил последние остатки его сил, но зато рассеял последние призраки.

***

Пока Сайно был с Тигнари, в другой части дворца разворачивалась иная драма. Аль-Хайтам, исполнив свой военный долг, вернулся в столицу и после обязательных докладов и совета наконец получил возможность удалиться в свои покои. Однако долго наслаждаться одиночеством ему не пришлось. Едва он успел сменить доспех на простой, но дорогой халат из темно-синего бархата, как дежурный паж почтительно доложил: — Паша, Кавех-султан просит аудиенции. Час уже был почти поздний, и как правило если дел во дворце много то паша ночевал прямо в своём кабинете, а не в резиденции. Поэтому он уже был одет более неформально, в чём было неприлично появляться перед братом султана. Однако… их обстоятельства уникальны. Аль-Хайтам, стоя у высокого окна и глядя на вечерний сад, где уже слуги зажигали первые огни, на мгновение замер. Он мысленно перебрал список оставшихся неотложных дел, но брат султана, да ещё и его официальный жених, стоял в этом списке на отдельной, особой строке. — Впустите, — ровно произнёс он, не оборачиваясь. Дверь открылась, и в комнату вошёл Кавех. Он был одет с привычной для него изысканной простотой — тёмно-зелёный кафтан, отороченный соболем, подчёркивал бледность его кожи и белизну волос. Но в его обычно безупречной осанке читалась лёгкая, едва уловимая неуверенность. Семь месяцев разлуки стёрли из памяти острые углы их последнего разговора в саду, оставив лишь смутное воспоминание о взаимном согласии и груз новых, невысказанных вопросов. — Паша, — Кавех остановился на почтительном расстоянии, его красные глаза быстро, оценивающе скользнули по фигуре Аль-Хайтама, будто проверяя, цел ли тот. — Я рад, что вы вернулись с победой и… невредимым. — Благодарю, Кавех-султан, — Аль-Хайтам наконец обернулся и слегка склонил голову. Его взгляд, как всегда, был аналитическим и невозмутимым, но в уголках глаз залегла усталость долгой дороги. — Победа была достигнута с минимальными потерями, слава Аллаху. Они стояли в тягостном молчании, разделённые семью месяцами и новым статусом, который теперь висел между ними как неизбежная реальность, а не далёкая перспектива. Воздух в кабинете был прохладен и пахнул воском, старым деревом и лёгким, чуждым Кавеху ароматом смесью кожи, стали и дорогих, но не женственных благовоний, которые использовал Аль-Хайтам. — Матушка… то есть. Валиде, — начал Кавех, ломая паузу, — уже активно обсуждает подготовку к… церемонии. Она настаивает на том, чтобы провести её весной, как только дороги станут проходимы. Считает, что осенняя сырость и зимние непогоды не лучшее время для такого события. Если вы, конечно, не имеете иных соображений. Он произнёс это с некоторой натянутой формальностью, словно зачитывая чужие слова. Весь прошлый месяц, пока Валиде в его присутствии отдавала распоряжения портным и управителям, Кавех чувствовал себя не участником событий, а живым реквизитом в очередном грандиозном политическом действе. Аль-Хайтам внимательно посмотрел на него. Он видел не только надменного, язвительного принца, но и человека, чьи подлинные чувства по поводу этого брака по-прежнему оставались для него сложной, но интересной загадкой. Хотя Кавех был инициатором, паша все никак не мог понять в чём его искренний интерес? Правда ли любовь? — Весна — логичный и практичный выбор, — констатировал Аль-Хайтам, отходя от окна и направляясь к массивному дубовому столу, на котором стоял простой глиняный кувшин с водой и два бокала. — Это даст достаточно времени для организации. Масштаб мероприятия потребует тщательного планирования перемещений, безопасности, размещения гостей. Зима для этого не подходит. Он налил воду в оба бокала, его движения были точными и экономными. Он протянул один бокал Кавеху. Тот, после мгновенного колебания, принял его. Пальцы Кавеха слегка дрогнули, коснувшись на миг пальцев Аль-Хайтама. Прикосновение было кратким, почти случайным, но оба мужчины его почувствовали. Кавех отвел взгляд, сделав маленький глоток воды. Аль-Хайтам же лишь поднял свой бокал, его выражение не изменилось. — Да, конечно… логичный и практичный, — тихо повторил Кавех, и в его голосе прозвучала знакомая, едкая горечь, которую он тут же попытался скрыть. Он поставил бокал на край стола, но сделал это неловко. Бокал, казалось, пошатнулся, и Кавех инстинктивно бросился его ловить, чтобы не разлить воду на разложенные на столе карты и бумаги. В тот же момент Аль-Хайтам, движимый тем же импульсом к порядку, протянул руку. Их руки схватили бокал почти одновременно. Ладонь Кавеха, холодная и нервная, оказалась поверх тыльной стороны руки Аль-Хайтама, твердой и тёплой от недавнего напряжения. Кавех резко вздрогнул и отдернул руку, как от огня. Бокал, оставшись в крепкой хватке Аль-Хайтама, благополучно устоял на месте, не пролив ни капли. В комнате наступила тишина, внезапная и густая. Кавех стоял, сжимая свою только что обожжённую прикосновением руку в кулак, чувствуя, как жар стыда заливает его лицо и шею. Это была неловкость служанки, а не принца. Он не видел, куда девать глаза. Аль-Хайтам же медленно, с той же методичностью, поставил бокал точно в центр свободного от бумаг пространства. Затем он поднял взгляд на Кавеха. В его глазах не было насмешки или раздражения. Было лишь спокойное, изучающее внимание. — Кавех-султан, — произнёс Аль-Хайтам своим ровным, глубоким голосом, нарушая тягостное молчание. — Вам не о чем беспокоиться. Ни о бокале. Ни о подготовке. Всё будет сделано должным образом. Кавех заставил себя встретиться с его взглядом. Ему хотелось выкрикнуть что-то колкое, защититься привычной язвительностью, но слова застряли в горле. Вместо этого, собрав остатки самообладания, он тихо спросил: — Паша… Аль-Хайтам. За эти месяцы… вы не передумали? Вопрос был прямой и голый, лишённый всяких покровов. В нём слышалась не дерзость, а та самая неуверенность, которую Кавех так тщательно скрывал. Аль-Хайтам не ответил сразу. Он обошёл стол и встал немного ближе, сократив дистанцию. Теперь Кавех чувствовал исходящее от него тепло. — Мои решения не меняются от смены сезонов, — наконец сказал Аль-Хайтам. Его голос был ровным, но в нём появилась лёгкая, едва уловимая напряжённость.ю, — Более уместный вопрос, пожалуй, другой. Он сделал паузу, его проницательный взгляд задержался на лице Кавеха. — А вы не передумали? Вопрос прозвучал как спокойный запрос информации, но он попал точно в цель. Кавех почувствовал, как внутренне сжимается, ведь именно он был тем, кто потребовал этот брак, поставив и брата, и Аль-Хайтама перед фактом. Это был его выбор, продиктованный сложной смесью расчёта, отчаяния и странного, необъяснимого влечения к этому человеку. Но за семь месяцев изоляции и раздумий в нём поселились сомнения. — Я… — начал Кавех и замолчал. Признаться в сомнениях означало показать слабость. Но врать этому человеку с его пронзительным взглядом казалось и бесполезным, и недостойным. — Я не передумал в том, что это необходимо, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова. — Но необходимость и… желание — не одно и то же. Он посмотрел на Аль-Хайтама, пытаясь прочитать в его каменном лице что-то, хоть намёк. — Вы согласились потому, что так приказал султан. Потому что это логично для империи. Я это понимаю. Но теперь, когда вы вернулись и это становится реальностью… вам это всё ещё кажется логичным? Или вы просто исполняете долг? Аль-Хайтам слушал его, не перебивая. Когда Кавех закончил, в комнате снова повисла тишина. — Султан не приказывал, — наконец сказал Аль-Хайтам. Его слова были чёткими, как удар клинка. — Он предложил. Я проанализировал предложение и согласился. Добровольно. Он сделал небольшой шаг вперёд. Теперь между ними оставалось не более полуметра. — Вы ошибаетесь, Кавех-султан, если полагаете, что я способен на длительные обязательства, основанные исключительно на долге или приказе. Моя жизнь цепь взвешенных решений. И это решение было так же взвешено и принято. Он снова посмотрел прямо на Кавеха, и в этот момент в его глазах, обычно таких невыразительных, мелькнула искра чего-то твёрдого и неопровержимого. — Вы требовали этот брак. Я его принял. Теперь он факт. И факт этот будет иметь последствия для нас обоих. Весна наступит, церемония состоится, а что будет после зависит не только от логики, но и от того, как мы оба решим действовать внутри этих новых рамок. Кавех почувствовал, как что-то в нём откликается на эту честность. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось ещё странное, почти болезненное облегчение. Здесь не будет притворной нежности. Будет то, что есть. И с этим можно работать. — Я понимаю, — сказал он наконец, и его голос звучал твёрже. — Хорошо, — кивнул Аль-Хайтам. Он отступил назад, возвращаясь к своей обычной дистанции. — Тогда, полагаю, нам обоим есть о чём подумать до весны. Разговор был исчерпан. Кавех кивнул в ответ, не находя слов, и направился к выходу. На пороге он обернулся, встретившись с его взглядом в последний раз. — Добро пожаловать домой, паша. — Благодарю, Кавех-султан. Кавех стоял в коридоре, прислонившись к стене. Его рука всё ещё помнила прикосновение, а ум переваривал слова. Ничего не изменилось. И в то же время всё изменилось. Аль-Хайтам не любил его. Не хотел его, но принял этот выбор. И теперь они были связаны этим решением. Связаны по-настоящему. Весна казалась теперь не концом, а началом. Началом чего-то трудного, неудобного, лишённого поэзии. Но своего. И в этом была странная, горькая надежда.