Мёртвые розы

Армия султана возвращалась в столицу неспешно, растянувшись на многие мили. Авангард во главе с Кадзухой прибыл на несколько дней раньше основного войска. После доклада и недолгого отдыха Кадзуха, следуя старой привычке, отправился в заброшенный уголок сада у старой стены. Место, где когда-то клинки говорили громче слов. Он не ожидал никого там встретить. Поэтому, увидев знакомую одинокую фигуру, стоявшую под голыми ветвями платана, он замедлил шаг. Горо услышал его шаги и обернулся. За месяцы разлуки он изменился. В его глазах притупилась ярость, но не исчезла грусть. Он не обернулся, лишь голос его прозвучал глухо: — С возвращением. Я слышал, победа была полной. — Так и есть, — Кадзуха остановился рядом, его взгляд скользнул по профилю Горо. — Но ты выглядишь так, будто проиграл последнюю битву. Горо горько усмехнулся. —В каком-то смысле так оно и есть. Битву за своё место. — Он наконец поднял на него глаза. — Ты знаешь… тот омега носит под сердцем дитя. Кадзуха кивнул, краем уха он слышал ту весть, что уже облетела дворец, но пока официально никто не объявлял на всю столицу… Когда-то именно он вместе с Гассаном спасли того омегу от смерти в лесу, а теперь он будущая «мать» наследников династии. Кто же знал что так всё обернётся? — Династия теперь укреплена. Это хорошо для империи. — Для империи — да, — Горо бросил ветку. — Для меня же это последний гвоздь в крышку гроба. Пока он был просто новым увлечением, оставался призрачный шанс… Теперь всё кончено. Окончательно. Он замолчал, в его глазах бушевала внутренняя борьба. Прошло 7 месяцев с их последней встречи, но всё это время Горо провёл в одинаково слившихся днях. Ощущение будто он простоял здесь всё это время и не было ни похода, ни изменений в гареме. —Я хочу уйти, Кадзуха, — выдохнул он наконец, почти шёпотом. — Подать прошение султану. Попросить отпустить меня из гарема. Кадзуха внимательно смотрел на него, не выражая удивления. — И что ты будешь делать, если он согласится? — спросил он мягко. — Не знаю, — честно признался Горо. — Вернуться домой, в горы. Попытаться снова стать тем, кем я был до… всего этого. — Он с силой сжал кулаки. — Но я боюсь. Не отказа, а… а того, что ждёт меня за стенами. Он посмотрел прямо на Кадзуху, и в его глазах читался настоящий, немой ужас. — Я ведь не омега. Я бета. Простой воин, который… который был любовником другого мужчины. И не где-нибудь, а в гареме султана. — Он произнёс это с таким отвращением к самому себе, что Кадзуха невольно нахмурился. — За этими стенами это позор. Мой клан… они могут не принять меня обратно. Мужчина, бывший наложником… Я буду изгоем. Обездоленным и опозоренным. Никто не просмотрите на то, что я помогал своей семье всем чем мог. Горо говорил то, о чём боялся думать вслух. Дворец был золотой клеткой, но за её пределами его ждало не свобода, а общественное презрение и одиночество. Кадзуха молча слушал. Он понимал это лучше, чем кто-либо другой, ведь сам был из тех же краёв, где понятия чести и мужественности были высечены в камне. — Страх плохой советчик, Горо, — наконец сказал он. — Но и оставаться здесь, в месте, которое отравляет тебя изнутри, не выход. — Он сделал паузу. — Ты сильный воин. Ты выжил здесь, что куда сложнее, чем на поле боя, так что я уверен, найдёшь свой путь и за стенами. — Ты так думаешь? — в голосе Горо прозвучала надежда, которую он тут же попытался задавить. — А что, если нет? — Тогда, — Кадзуха улыбнулся своей спокойной, уверенной улыбкой, — ты всегда можешь присоединиться к моему отряду. Мне всегда нужны умелые бойцы. А моим людям нет дела до того, что было до того, как ты взял в руки меч. Тем более никто не знает фаворита султана в лицо. Это предложение, простое и прямое, застало Горо врасплох. Он смотрел на Кадзуху, и впервые за долгое время в его душе забрезжил слабый, неуверенный свет. Возможно, не всё было потеряно. Возможно, существовал мир и за пределами дворца и его родного клана. Мир, где его оценивали бы по его умению сражаться, а не по тому, чьей игрушкой он был. Он ничего не обещал, но тяжёлый камень страха в его груди сдвинулся с места, уступив дорогу робкой, но настоящей надежде. Слова Кадзухи повисли в воздухе, наполненные тихой силой и неожиданным теплом. Горо смотрел на него, и привычная маска цинизма и отчаяния на мгновение дрогнула. Этот человек, почти незнакомец, предлагал ему не просто убежище, а шанс сохранить своё достоинство. Шанс снова стать воином, а не украшением. — Твои люди… им действительно будет всё равно? — тихо спросил Горо, и в его голосе слышалось неподдельное, уязвимое неверие. — Им важно, смогу ли я положиться на тебя в бою, — твёрдо ответил Кадзуха и его взгляд был прямым и честным. — А я уже видел, как ты сражаешься. Этого достаточно. Он сделал шаг вперёд. Не как к опальному фавориту, а как равный к равному. Расстояние между ними сократилось, и Горо почувствовал исходящее от Кадзухи спокойное, уверенное тепло. Запах стали, конской сбруи и свежего ветра — запах свободы, который он почти забыл. И в этот момент, в тихом уголке сада, залитом бледным зимним солнцем, что-то щёлкнуло. Не страсть, не желание, рождённое в гареме, где всё было игрой и борьбой за внимание. Нечто иное. Взгляд Кадзухи, лишённый жалости или осуждения. Горо замер, и его собственный взгляд, всегда полный горечи, смягчился. — Спасибо, — прошептал Горо, и это было немногим больше, чем выдох, но в нём заключалась целая вселенная признательности и зарождающегося доверия. Уголки губ Кадзухи тронула лёгкая, почти невидимая улыбка. —Не за что. Просто знай, что у тебя есть выбор. Он не стал ничего ещё добавлять, не стал давить и просто стоял рядом, а его молчаливое присутствие было сильнее любых клятв. Возможно за стенами дворца есть что-то ради чего можно подумать о свободе.

***

С возвращением Сайно жизнь Тигнари обрела новый, более спокойный ритм. Давление всеобщего внимания никуда не делось, но теперь между ним и этим давлением стояла непробиваемая стена — воля султана. Сайно взял его состояние под личный контроль и сам выбирал блюда, которые подавали фавориту, сам следил, чтобы тот не переутомлялся, и каждую ночь, прежде чем отойти ко сну, терпеливо массировал его отекшие ноги и ноющую спину. Эти минуты стали для Тигнари самым дорогим временем. Лежа в постели, чувствуя тёплые, сильные руки Сайно на своей коже, он мог на время забыть о своём неповоротливом теле и внутренних страхах. Они мало говорили, но это молчание было наполнено большим пониманием, чем любые слова. Однажды вечером, выполняя свой ночной ритуал, Сайно негромко сообщил: — Валиде назначила дату свадьбы для моего брата и Аль-Хайтама. Уже в начале марта. Пальцы Сайно продолжали свою работу, разминая напряжённую икру, но Тигнари почувствовал, как его собственное тело на мгновение замерло. Свадьба. Кавех и Аль-Хайтам. Мысль об этом всё ещё казалась немного нереальной. — Они… кажется, подходят друг другу, — осторожно заметил Тигнари, подбирая слова. Он вспомнил их последнюю встречу в саду, неожиданную мягкость Кавеха. — Подходят? — Сайно усмехнулся, но беззлобно. — Скорее, это самый взрывоопасный союз во всей империи. Два самых едких языка и два самых упрямых характера под одной крышей. — Он помолчал, а затем добавил уже более серьёзно: — Но ты прав. В своём роде они идеальная пара. Аль-Хайтам единственный, кто не боится Кавеха и не поддаётся на его провокации. А Кавех… ему нужен кто-то сильный, кто сможет с ним совладать. И я рад, что Аль-Хайтам наконец обзаведётся семьёй. Возможно, это сделает его менее мрачным. Тигнари слушал, глядя в полумрак над кроватью. Он думал о Кавехе, о той странной, скрытой нежности, что тот проявил к теме детей. Возможно, брак и правда пойдёт ему на пользу. Возможно, за его колючей оболочкой скрывался человек, жаждущий своей собственной, не столь официальной привязанности. — Это будет пышная церемония? — спросил он. — Валиде не упустит возможности устроить грандиозное торжество, — подтвердил Сайно. — Это первый брак брата султана с великим визирем за последние полвека. Всё должно быть безупречно. — Его руки на мгновение остановились. — Тебе, конечно, не придётся присутствовать. В твоём положении… — Я понимаю, — тихо сказал Тигнари. И он действительно понимал. Сидеть часами на церемонии, под взглядами сотен людей, с его огромным животом… мысль об этом была невыносимой. Но лёгкий укол обиды всё же был. Он снова будет исключён, будет наблюдать со стороны, как и в день возвращения армии. Сайно, словно почувствовав его настроение, мягко повернул его лицо к себе. — Когда всё это закончится, и ты поправишься, мы устроим свой собственный праздник. Только мы двое. Я обещаю. В его глазах горела такая твёрдая уверенность, что Тигнари невольно улыбнулся. Это была слабая, усталая улыбка, но настоящая. — Я буду ждать, — прошептал он. Сайно наклонился и поцеловал его в лоб. — А сейчас твоя главная задача это отдыхать. И растить наших детей. Всё остальное подождёт. Он снова принялся за массаж, и Тигнари закрыл глаза, позволяя заботе и тёплым рукам отогнать прочь все тревоги.

***

Прошло два долгих месяца подготовки — январь и февраль, наполненные бесконечными совещаниями, выбором тканей, утверждением меню и отработкой церемониала. Вся империя, затаив дыхание, ждала наступления марта, когда сойдут первые снега и можно будет сыграть свадьбу. Наконец дата была назначена, и последние дни перед торжеством в покоях Кавеха царил настоящий хаос. Портные, закройщики и вышивальщицы сновали туда-сюда, их руки были заняты струящимися шёлками, тяжёлым бархатом и парчой цвета спелого граната. Красный был традиционным свадебным цветом, символизирующим радость, плодородие и могущество династии. Сам Кавех стоял на низком помосте, покорно позволяя обмерять себя для очередного кафтана. Его лицо было бледным и отрешённым, а взгляд устремлён в окно. Именно в этот момент в дверях появился Горо. За два месяца он изменился… похудел, в его глазах притупилась прежняя ярость, осталось лишь отрешенное спокойствие. За все эти месяцы он не решился прийти к султану с просьбой и всё только из-за одного дела. Свадьбы. Увидев Кавеха, окружённого суетой, он на мгновение задержался на пороге, словно не решаясь войти. — Ну, заходи же, — без особой теплоты, но и без привычной колкости бросил Кавех, заметив его. — Ты как раз нужен, чтобы решить, какая из этих десятков алых тканей меньше всего меня уродует. Горо медленно переступил порог. Он кивнул портным, и те, с почтительными поклонами, ненадолго отступили, оставив Кавеха наедине с бывшим фаворитом. — Ты… справляешься? — тихо спросил Горо, окидывая взглядом груды роскошных тканей. — Что значит «справляюсь»? — Кавех усмехнулся, сходя с помоста и срывая с головы примерочную вуаль. — Меня одевают, как куклу, для самого зрелищного представления сезона. Я главный экспонат на этой ярмарке. Его голос дрогнул, выдавая напряжение, которое он тщательно скрывал. Горо молча подошёл к столу, где лежали образцы вышивки и осмотрел их. Во всю шли врознь золотые нити, складывающиеся в замысловатые узоры. — Этот, — он ткнул пальцем в один из вариантов, более строгий и геометричный. — Он… похож на тебя. Не вычурный и с чувством меры. Кавех посмотрел на выбранный узор, затем на Горо и в его глазах мелькнуло удивление. Годы до появления Тигнари они были теми, кто помогал держатся друг другу. И сейчас Кавех так же понимал, что он был единственным реальным другом в гареме для него. Хотя и не признал бы этого вслух. — Ты всегда всегда имел хороший вкус. Лучше, чем у этих болванов, — он махнул рукой в сторону портных. — Хоть кто-то понимает, что я не хочу выглядеть как позолоченный идол. Затем Кавех тяжело вздохнул и опустился на низкий диван. — Иногда мне кажется, я сойду с ума от всей этой мишуры. Все смотрят на меня, но не видят меня. Они видят брата султана, жертву политического альянса. Горо молча слушал, понимая что ему просто надо выговориться сейчас. А сам он остался во дворце до сих пор только ради того, чтобы помочь Кавеху пройти через это. Как последний долг. — Аль-Хайтам… — начал он осторожно. — Он, по крайней мере, не станет обращаться с тобой как с безделушкой. — Нет, — Кавех выдавил из себя короткий, сухой смешок. — Он будет обращаться со мной как со сложной, но необходимой государственной задачей. Что, честно говоря, уже лучше. Он откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. — Помоги мне пережить всё это, Горо. Хоть ты знаешь, каково это — быть в центре всеобщего внимания, когда внутри пустота. Эта просьба, такая неожиданная и искренняя, заставила Горо по-новому взглянуть на него. Он кивнул, чувствуя странное, почти братское сочувствие. — Хорошо, — просто сказал он. — Я помогу. С вуалью, с нарядами… со всем. В этот момент в комнату влетела одна из служанок Валиде с длинным списком в руках: — Кавех-султан! Валиде просит вас выбрать украшения для конской сбруи для процессии приданого! И решить, сколько фунтов миндаля в сахаре раздать народу! Кавех с стоном закрыл лицо руками. Горо, с лёгкой, едва заметной улыбкой, взял список из рук растерянной служанки. — Давайте разберёмся по порядку, — сказал он, и его голос впервые за долгое время звучал уверенно. Он снова был нужен. И на этот раз его роль заключалась не в том, чтобы быть любимцем, а в том, чтобы быть опорой. И в этом была своя, горькая, но важная ценность.

***

На дворе стоял март. Первый день обширных, растянувшихся на десять дней свадебных торжеств в честь бракосочетания Кавеха и Аль-Хайтама был в самом разгаре. Великолепные огни пылали на Ипподроме, окрашивая ночное небо в багряные и золотые отблески. Грохот барабанов, ликующие возгласы толпы и мелодии зурны сливались в единый, оглушительный гул празднества. Дворец, подобно гигантскому светящемуся кораблю, плыл в этом море ликования, но в его глубине, за толстыми стенами гарема, царила иная реальность. В покоях Тигнари воздух был тяжёлым и спёртым, несмотря на открытую форточку. Смутный рокот гуляний, доносившийся извне, не радовал, а лишь усиливал чувство оторванности и тревоги. Тигнари лежал на спине, опираясь на груду подушек, и пытался сосредоточиться на книге, но буквы расплывались перед глазами. Тело, неповоротливое и огромное на девятом месяце, словно принадлежало не ему. Внизу живота, в глубине таза, уже несколько часов периодически возникало тупое, тянущее ощущение, похожее на сильную судорогу. Оно приходило волной, сжимало всё внутри на полминуты, а затем отступало, оставляя после себя ломоту в пояснице и странную пустоту. Он пытался убедить себя, что это просто последствия усталости, давление головок детей на связки. Но инстинкт, древний и безошибочный, шептал иное. Очередная волна накатила, сильнее предыдущих. Тигнари замер, затаив дыхание. На этот раз напряжение не просто тянуло, а скручивало, заставляя мышцы каменеть. Боль была не резкой, а глубокой, давящей, идущей из самого центра. Когда она отпустила, по его спине пробежал холодный пот. «Слишком рано, — панически закружилась мысль. — Ещё неделя, как минимум… И не сейчас. Только не сейчас, когда весь мир смотрит на свадьбу». В тишине дверь приоткрылась, и вошёл Сайно. От него пахло ночным воздухом, дымом факелов и едва уловимым ароматом праздничного вина. На нём всё ещё были парадные одежды, но лицо выражало лишь усталость и желание быть здесь. — Я ненадолго, — тихо сказал он, подходя к ложу. — Всё идёт по плану, шумно и бесконечно. Как ты? Тигнари хотел ответить что-то обыденное, но в этот момент новая волна схватки накрыла его с такой силой, что он невольно согнулся, вцепившись пальцами в шелковое покрывало. Из его горла вырвался сдавленный стон. Сайно мгновенно оказался рядом, на коленях у постели. Всё его расслабленное состояние испарилось, уступив место мгновенной, хищной собранности. — Тигнари? Что происходит? Схватка отступила, оставив после себя дрожь в коленях и учащённое сердцебиение. Тигнари, всё ещё не в силах разжать пальцы, поднял на Сайно глаза, полные немой, животной мольбы. — Начинается, — выдохнул он, и голос его сорвался на шёпот. — Схватки… они не такие, как раньше, они настоящие. Рука Сайно, тёплая и твёрдая, закрыла его холодные пальцы. — Как часто? — Не знаю… не следил. Каждые… может, двадцать минут? Но они становятся сильнее. Сайно, я боюсь. Это слишком рано. И ты… ты должен быть там. — Я нигде не должен быть, кроме как здесь, — голос Сайно прозвучал низко и ровно, без тени сомнения. Его взгляд скользнул к огромному животу Тигнари, и в глубине глаз мелькнуло холодное, стальное понимание. Роды могут пойти быстро и непредсказуемо. — Сейчас же пошлю за Фаридой и повитухами. Но даже пока он отдавал тихие, чёткие распоряжения служанке за дверью, тело Тигнари вновь напряглось. На этот раз волна была длиннее и ощутимее. Боль уже не только давила, но ещё и скручивала, выжимая воздух из лёгких. Тигнари закинул голову назад, губы сжались в белой полоске. Он инстинктивно потянулся к руке Сайно, ища опору в физическом контакте. — Дыши, — команда Сайно была мягкой, но непререкаемой. Он положил свою ладонь на вздымающийся живот, чувствуя, как под ней напрягается и каменеет плоть. — Вдох через нос, медленно… и выдыхай через рот. Вот так. В покои, нарушая тишину, впорхнули, как тёмные птицы, повитухи во главе с хаким Фаридой. Их лица были сосредоточенны и бесстрастны. Воздух быстро наполнился запахами сушёных трав, розовой воды и чего-то острого. Началась тихая, отлаженная суета: принесли чистые простыни, тазы с горячей водой, разложили инструменты. Фарида, не обращая внимания на присутствие султана, подошла к Тигнари и положила опытные руки ему на живот. Она дождалась окончания следующей схватки, которая теперь шла с интервалом уже в пятнадцать минут, и её лицо стало непроницаемым. — Оно уже идёт, — коротко сообщила она Сайно, не глядя на него. — Но. если мы имеем дело с двойней всё всегда быстрее и сложнее. Первый плод лежит правильно, головкой вниз. А второй… — Она слегка нахмурилась, перемещая ладони, чтобы нащупать спинку. — Второй развернулся. Он в поперечном положении. Это серьёзно. Слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые, как свинец. Тигнари не всё понял из медицинских терминов, но тон Фариды и внезапно побледневшее лицо Сайно сказали ему больше, чем любые объяснения. Ледяной ужас, острый и пронзительный, пронзил его насквозь. — Что это значит? — его голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. — Это значит, что после рождения первого ребёнка, второму будет трудно выйти самостоятельно, — уже без церемоний объяснила Фарида, вытирая руки. — Есть риск. Риск для него и для тебя. Нам, возможно, придётся помогать. Разворачивать. Или… Она не договорила, но все и так поняли «или». Сайно резко выпрямился, его челюсть напряглась. — Сделайте всё, что необходимо. Всё, что в ваших силах и силах медицины. Используйте любые средства. — Медицина здесь почти бессильна, Повелитель. Только дело рук, опыта и воли Аллаха, — отрезала старшая повитуха, Айше, женщина с лицом, высеченным из гранита. Она бросила оценивающий взгляд на Сайно. — И ваше присутствие здесь больше не уместно. Вы нарушаете порядок вещей. В этот момент началась новая схватка, и она была уже другой. Боль ударила, острая и режущая, сменившая давящую тупость. Тигнари вскрикнул, его тело выгнулось дугой. Сквозь туман боли он увидел, как Сайно, стиснув зубы, сделал шаг вперёд, готовый бросить вызов целому миру. Но в дверном проёме, словно воплощение самих древних законов, возникла Валиде. Её молчаливый, неодобрительный взгляд был сильнее любого приказа. — Сайно, — тихо, но весомо произнесла она. — Твоё место не здесь, прошу дай повитухам сделать свою работу. Роды — удел женщин. Сайно стоял, разрываемый на части. Его взгляд метнулся от матери к Тигнари, который, откинувшись на подушки, тяжело и прерывисто дышал, а его пальцы судорожно сжимали простыню. В глазах омеги был немой, абсолютный ужас одиночества. Он султан мира! А его выгоняют из покоев собственного гарема все кому не лень! И тогда вперёд вышла Нилу. Она подошла к самому изголовью, её движение было плавным и беззвучным, и положила свою прохладную ладонь на лоб Тигнари. — Я останусь с ним, — сказала она, глядя прямо в глаза Сайно. Голубые глаза, обычно такие мечтательные, сейчас были полны стальной решимости. — Я не отойду. Ни на шаг. Клянусь своей памятью и своей потерей. Это была клятва, которую Сайно мог понять. Доверие к этой женщине, пережившей собственное чудовищное горе, перевесило всё. Он кивнул, коротко и резко, чувствуя, как внутри у него что-то обрывается. Когда-то ему пришлось пережить с ней тот же ужас от потери дитя и сейчас… Снова… Он наклонился к Тигнари, игнорируя всех. — Я буду прямо за дверью. Слышишь меня? Я не уйду. Я буду ждать каждую секунду, — его губы почти коснулись уха Тигнари, а пальцы в последний раз сжали его ладонь с такой силой, что кости хрустнули. — Борись. Ради себя. Затем он разжал пальцы, резко развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Гул праздника снаружи сразу стал приглушённым, чужим. А внутри началось. Время для Тигнари потеряло всякий смысл. Оно сжалось до промежутков между волнами боли. От одной схватки до другой. Сначала был короткий, драгоценный момент передышки, когда он мог судорожно глотнуть воздух, ощутить мокрую от пота спину на простыне, услышать ободряющий шёпот Нилу. Но эти промежутки неумолимо сокращались. Боль приходила чаще, держала дольше, выжигая изнутри всё, кроме чистой, животной потребности избавиться от неё. Его тело больше ему не подчинялось. Оно жило своей отдельной, древней жизнью, захватив его разум в заложники. Мышцы живота и спины напрягались сами по себе, превращаясь в камень, сжимая внутренности в тисках. Он хватал ртом воздух, следуя командам Фариды, но его лёгкие отказывались наполняться полностью. Всё его существо было сосредоточено на одной точке внизу живота, где нарастало нестерпимое, распирающее давление. Руки Нилу, вытирающие пот с его лица, казались далёкими, почти неощутимыми. Голос её был приглушён рокотом в чувствительных ушах — гулом крови и внутреннего крика. Он видел, как вокруг движутся тени повитух: одна подкладывала под его бёдра сложенное полотенце, другая меняла таз с водой, третья поправляла жаровню, чтобы в комнате не стало холодно. Их движения были чёткими, выверенными, лишёнными суеты. Эта деловая, безэмоциональная эффективность пугала его ещё больше. Значит, всё идёт так, как и должно идти в их глазах. Значит, эта пытка — норма. Фарида периодически подходила, клала свои прохладные, сильные руки ему на живот, надавливала в разных местах, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Её лицо было похоже на маску из слоновой кости в котором ни намёка на одобрение или тревогу. — Раскрытие уже полное, — наконец произнесла она, и её слова прозвучали как приговор. — Теперь нужно тужиться. Не когда хочешь, а когда говорит тело. Если чувствуешь позыв, то не сдерживай. Отдайся ему. Позыв пришёл с следующей схваткой. Императив, исходящий из самых глубин его существа, мощный, неконтролируемый рефлекс. Его тело само изогнулось, подалось вперёд. Все мышцы, от пресса до горла, напряглись в едином порыве. Из груди вырвался низкий, хриплый стон, больше похожий на рык. — Да, вот так! Крепче! — скомандовала Айше, занявшая место у ног. — Я вижу головку! Ещё! Тигнари тужился изо всех сил, чувствуя, как что-то огромное, невыносимое продвигается вниз, растягивая, разрывая ткани на выходе. Боль достигла нового, ослепительного пика, белого и жгучего. Он думал, что теряет сознание, но нет… он был прикован к этому мучению всем своим существом. Воздух в комнате стал густым от его тяжёлого дыхания и запаха крови. — Остановись! Дыши! Часто, как собака! — резко крикнула Фарида, и он послушно зачастил дыханием, чувствуя дикое жжение и давление, которое никуда не девалось. — Теперь снова! Собери все силы! Следующая потуга была отчаянной. Он собрал всё, что осталось. Крохи воли и слепую ярость на собственное тело. Он тужился, пока в глазах не потемнело, пока не показалось, что кости таза вот-вот разойдутся. И вдруг, резко, странное ощущение скольжения, а затем освобождения. Давление в одной точке исчезло, сменившись внезапной, невероятной пустотой. Раздался резкий, торжествующий крик старшей повитухи Айше: «Аллах милостливый!» И сразу же за ней послышался первый, яростный, возмущённый крик нового человека. Звонкий, чистый, полный жизни. Тигнари рухнул на подушки, полностью опустошённый. Грудь его ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле. Он не чувствовал облегчения, только всепоглощающую усталость и разлитую по всему телу боль. Со стороны он слышал сдержанную суету: хлюпанье воды, стук инструментов, приглушённые голоса. Кто-то быстро перерезал что-то. Потом на его обнажённый, всё ещё огромный живот положили тёплый, мокрый, шевелящийся свёрток. Мелькнул взгляд на крошечное, сморщенное личико, тёмные щёлочки глаз, влажные белые пряди волос… но сознание отказалось это осмыслить. Это был просто объект. Результат его страданий. Живот, лишённый одного плода, всё ещё был твёрдым и неровным. И почти сразу же, пока повитухи обтирали первого младенца, внутри что-то резко, болезненно сместилось. Боль, которая на секунду отступила, вернулась с новой силой, но теперь она была не ритмичной, а хаотичной, давящей в неправильных, опасных местах. Фарида, мгновенно оценив ситуацию, стянула с рук длинные рукава халата, обнажив жилистые предплечья. Её лицо, обычно бесстрастное, было искажено сосредоточенной тревогой. — Второй плод не пошёл, — её голос прозвучал резко, отрезая любые надежды на лёгкий исход. — Лежит поперёк. Плечико загородило путь. Если он не развернётся, задохнется там и убьёт мать изнутри. Тигнари, лежавший в луже собственного пота и крови, едва слышал слова. Сознание его плавало где-то на грани, но животный ужас от тотального, разрывающего давления внизу живота был острее любой боли. Казалось, внутри него застрял огромный камень, который медленно, неумолимо раскалывает его таз изнутри. — Что… делать? — прошептал он, и в его горле захрипела кровь, поднявшаяся от предыдущих потуг. — Развернуть. Рукой, — Фарида не стала смягчать. Она окунула руки в таз с тёплой водой, смешанной с уксусом — для очищения, хотя о полной чистоте в XVI веке речи не шло. Затем налила на ладони и пальцы густое, тягучее оливковое масло. — Будет невыносимо больно. Но иного выхода нет. Держите его крепче. Нилу и две самые сильные служанки навалились на плечи и руки Тигнари, пригвождая его к ложу. Старшая повитуха встала у ног, её каменное лицо было непроницаемо. Фарида сделала глубокий вдох. — Сейчас, господин. Потерпи. Она ввела одну руку внутрь. Боль, которая обрушилась на Тигнари в этот миг, была иного порядка. Живое, грубое вторжение. Ощущение того, как чужие, сильные пальцы, скользкие от масла и крови, пробираются в самую гущу его измученной плоти, нащупывая внутри контуры застрявшего младенца. Тигнари взвыл, дико, нечеловечески, пытаясь вырваться, но его держали намертво. — Не двигайся! — рявкнула Фарида, её голос дрогнул от усилия. Лицо покрылось испариной, а мышцы на руке вздулись от напряжения. Она работала вслепую, руководствуясь лишь опытом и отчаянной необходимостью. Пальцами она нащупала крохотное плечико, затем — изогнутую спинку. Нужно было протолкнуть тельце назад, в полость, чтобы освободить проход, а затем найти и зафиксировать головку. Тигнари чувствовал, как внутри него происходит что-то чудовищное. Раздался глухой, мокрый звук — не громкий, но отчётливый для него самого. Острая, режущая боль, словно от разрыва полотна, пронзила его насквозь. Это не выдержали ткани, уже растянутые до предела первыми родами и огромным животом. Они порвались под насильственным вторжением. — Кровь, — хрипло констатировала одна из помощниц, глядя на алую струйку, побежавшую по бёдрам Тигнари. — Молчать! — прошипела Айше. — Рвись, лишь бы ребёнок жив остался. Продолжай, Фарида! Хаким, стиснув зубы, продолжила. Её пальцы, теперь скользящие в тёплой крови, с ещё большим усилием упирались в тельце ребёнка. Она чувствовала, как оно податливо, слишком податливо — признак слабости. Собрав всю волю, она совершила последнее, решительное движение и вдавила плечико назад и вверх, одновременно пытаясь зацепить пальцем головку. Сердце ребёнка под её пальцами билось слабо, неровно. — Теперь! — выкрикнула она, вынимая окровавленную по локоть руку. Её белое одеяние было залито алым. — Тужись! Сейчас или никогда! У Тигнари не осталось сил даже на крик. Последняя потуга была не волей, а чистой животной агонией. Он просто изверг из себя то, что осталось. Второй младенец вышел на свет в тишине, синеватый, обвитый пуповиной, бездыханный и покрытый не только родовой смазкой, но и материнской кровью. Повитухи схватили его молча. Не было времени на радость. Фарида, не обрабатывая свои окровавленные руки, оттолкнула их, сама взяла ребёнка. Она резко отслонила плаценту, очистила рот и нос пальцем, обёрнутым в тонкую ткань. Затем перевернула его и нанесла серию резких, отрывистых шлепков по стопам и спине. Тигнари, истекая кровью и сознанием, видел это словно в тумане. Он слышал только свои хрипы и тихие, отчаянные звуки от повитух. Потом — слабый, хриплый, едва уловимый звук. Не крик, а скорее стон. Потом ещё один, но чище. — Жив, — произнесла Фарида одним выдохом, и её плечи обмякли. Она передала младенца помощнице, и та начала энергично растирать его грубыми, но тёплыми полотенцами. — Слаб. Но жив… Аллах милостив. Только тогда Нилу ослабила хватку. Тигнари провалился в небытие, но не в обморок, а в липкую, чёрную бездну шока. Боль от разрыва тканей теперь пылала в нём отдельным, жутким костром, смешиваясь с ощущением пустоты и диким, первобытным страхом за этих двух крошечных, чудом вырвавшихся на свет существ. Воздух в комнате был насыщен запахом крови, пота, трав и железа. Победа, вырванная ценой жестокого насилия над телом. Сайно застыл за дверью, не дыша, прижав ладонь к холодной, резной древесине. То, что он слышал из-за неё, вымораживало душу и заставляло кровь стынуть в жилах Он слышал дикий, предсмертный рёв зверя, загнанного в угол. Слышал металлический лязг, сдавленные, отрывистые команды Фариды, которые звучали как приказы на поле боя, и страшную, звенящую тишину после появления второго младенца, длящаяся слишком долго. Когда дверь, наконец, приоткрылась, оттуда вырвался сгусток тяжёлого, тёплого воздуха, пропахшего кровью, медью и чем-то тёрпким, лекарственным. На пороге появилась не повитуха, а Нилу. Её лицо было серым от усталости, рыжие волосы растрепались. Всегда собранную. видеть её такой тревожно. — Живы, — выдохнула она одним словом, прежде чем Сайно успел что-то спросить, но её глаза, полные не облегчения, а глубокой, леденящей тревоги, остановили его на месте. — Оба мальчика. Второй… его едва откачали. Но он дышит. — А Тигнари? — голос Сайно звучал хрипло, чужим. — Жив, — повторила Нилу, но тут её нижняя губа дрогнула. — Но… Повелитель, там… Фариде пришлось… — она сделала паузу, подбирая слова, не предназначенные для мужских ушей, но понимая, что должна сказать. — Ребёнок застрял. Его разворачивали рукой. Внутри… порвалось. Кровотечение сильное. Фарида и старшая сейчас останавливают. Сайно почувствовал, как пол уходит из-под ног. Слова «порвалось» и «кровотечение» отозвались в нём глухим ударом в солнечное сплетение. Он видел последствия родовых травм у животных в конюшне. У женщин в гареме такие раны часто не заживали… они гноились, сводя в могилу через недели или месяцы в страшных мучениях. — Впусти меня, — его голос не допускал возражений. — Они ещё не закончили! Там… там всё в крови, всё открыто, — Нилу попыталась преградить путь, но Сайно уже отстранил её плечом и шагнул в ад. — Повелитель! Картина, открывшаяся ему, навсегда врезалась в память. Воздух был густым и сладковато-прогорклым. В центре комнаты, на залитом водой и кровью полу, дымился таз с окровавленными тряпьями. Повитухи, с засученными рукавами, с лицами, заляпанными алыми брызгами, хлопотали у двух крошечных свёртков в колыбели. А на ложе… Тигнари лежал неподвижно. Его бледность была нездорова, воскова, как у мёртвого. Веки полуоткрыты, взгляд затуманен и ни на чём не остановлен. Простыни под ним и одеяло были пропитаны темно-алым, почти чёрным цветом. Фарида, стоя на коленях между его ног, сконцентрированно, с бешено бьющимся сердцем (Сайно видел, как колотится жилка у неё на виске), вводила в его тело длинные, узкие тампоны из прокипячённого льна, пропитанные каким-то вяжущим отваром, пахло корой дуба и полынью. Рядом стояла чаша с водой, быстро красневшей. Старшая повитуха грубо, но эффективно массажировала низ живота Тигнари, выжимая из матки сгустки, и каждый раз из тела вытекала новая струйка крови. — Глупец! Я же сказала мужчинам нельзя! — прошипела Айше, увидев его, даже не выбирая выражения, но не прекращая работы. — Ваш взгляд несёт порчу! Сайно проигнорировал её. Он подошёл к изголовью и опустился на колени, не обращая внимания на кровь, просочившуюся сквозь ковёр. Он взял холодную, липкую руку Тигнари. Пульс под пальцами был нитевидным, частым и слабым, как трепетание пойманной птицы. — Тигнари, — позвал он тихо. — Это я. Сайно. Ты слышишь меня? Глаза омеги медленно, с огромным трудом, сфокусировались на его лице. В них не было узнавания, лишь пугающая, бездонная пустота и отражение запредельной боли, уже ушедшей вглубь, в самую сердцевину нервов. — Д…ва, — прошептали его побелевшие, потрескавшиеся губы. — Да, двое. Сыновья, — Сайно крепче сжал его пальцы, пытаясь передать хоть каплю тепла, жизни. — Ты спас их. Тигнари не ответил. Его взгляд снова поплыл, закатился под веки. Дыхание стало поверхностным, почти незаметным. — Он уходит! — Сайно рявкнул на Фариду, и в его голосе зазвенела паника, которую он не слышал в себе никогда — ни в самой жестокой сече. Хаким, закончив тампонирование, резко поднялась и подошла. Она потрогала лоб Тигнари, снова нащупала пульс на шее. Её лицо было мрачным. — Кровотечение замедлилось, но не остановилось полностью. Он потерял слишком много крови. Силы земли уходят из него. Нужно… — она заколебалась, глядя на грозное лицо султана, — …нужно сильное, жаркое лекарство. Чтобы разжечь внутренний огонь, заставить сердце биться сильнее, сосуды сжаться. Но это риск. Для такого ослабленного тела удар может быть смертельным. — Что? — одно слово, вырвавшееся из груди Сайно, прозвучало как скрежет стали. — Отвар перца длинного, имбиря и корицы. Крепчайший. И… мускатный орех. Совсем немного, капля настойки. Это яд в больших дозах, но в малых мощный стимулятор сердца. Я не дам такого без вашего приказа, Повелитель. Выбор за вами. Ждать, надеясь, что его тело само справится, или пытаться подстегнуть его, рискуя сжечь изнутри. Сайно смотрел на Тигнари. На это почти безжизненное тело, которое ещё несколько часов назад было полным его детей. Он думал не как султан, а как человек, стоящий на краю пропасти. Ожидание означало медленное угасание, смерть от истощения до рассвета. Риск… риск давал призрачный шанс. — Готовь, — выдавил он. — И давай ему. Сейчас же. Пока Фарида кипятила на маленьком очаге крепчайший, обжигающий отвар, Сайно не отходил. Он продолжал тереть холодные руки Тигнари, говорил ему, не умолкая, о сыновьях, о том, какие они крошечные и прекрасные, о том, как будут расти, о тишине их будущих комнат, о книгах, которые он им подарит… Он вплетал слова в паутину жизни, пытаясь ею удержать душу, готовую соскользнуть в небытие. Когда Фарида поднесла к губам Тигнари маленькую чашку с тёмным, дымящимся отваром, тот был уже без сознания. Пришлось осторожно разжимать челюсти и вливать по капле. Тело отреагировало почти сразу: слабая судорога пробежала по конечностям, на бледной коже выступили капли пота. Сердце под тонкой грудной костью забилось сильнее, резче и Сайно чувствовал это через руку. Щёки покрылись нездоровым, лихорадочным румянцем. — Живи, прошу… — шептал султан прижимая голову к его замершей руке. Было плевать на то как он выглядит сейчас. — Теперь ждать, — устало сказала Фарида, отодвигаясь. — Если через час кровотечение не усилится, а пульс окрепнет, то есть надежда. Если нет… — она не стала договаривать. Тот час стал для Сайно самым долгим в его жизни. Он сидел на окровавленном полу, не выпуская руки Тигнари, и следил за каждым вздохом, за каждым биением жилки на виске. Видел, как горячечный жар сменяется ледяным ознобом, как тело борется само с собой. Кровотечение, к счастью, не усилилось. Тампоны оставались лишь влажными, не промокая насквозь. Под утро, когда за окном послышался первый крик муэдзина, Тигнари глубоко, с хрипом вдохнул. Его пульс, который Сайно ловил всё это время, стал чуть медленнее, но ощутимо сильнее. Напряжённые мышцы лица немного расслабились. Он не пришёл в сознание, но погрузился не в забытье шока, а в глубокий, тяжёлый, исцеляющий сон. Фарида, проверив его, выдохнула с таким облегчением, что её собственная твердыня рассыпалась, и она на мгновение прислонилась к стене. — Кризис миновал. Огонь не сжёг его, а согрел. Теперь… теперь будет долго. Очень долго. Раны внутри… они будут заживать месяцами. Боли, лихорадки, слабость. И ещё… — она посмотрела прямо на Сайно. — Такие травмы… они часто лишают возможности рожать снова. И делают человека очень хрупким. Даже если выживет, прежним он уже не будет никогда. Сайно кивнул, медленно поднимаясь с колен. Его одежда была в пятнах, ноги затекли. Он подошёл к колыбели, где спали, тесно прижавшись друг к другу, два крошечных сына… Потянувшись, рука коснулась их и сердце дрогнуло. Затем он обернулся к ложу, где в тяжёлом, выстраданном сне лежал человек, подаривший ему их ценою собственного здоровья, ценою части своей жизни. «Прежним не будет», — эхом отозвалось в нём. Он смотрел на бледное, искажённое страданием даже во сне лицо Тигнари и понимал: ему не нужен «прежний». Ему нужен этот. Живой. А каким он будет — сильным или хрупким, целым или израненным уже не имело никакого значения. Империя получила наследников. А он, Сайно, едва не потерял того, кто для него был целым миром. И этот мир выстоял. и сейчас этого было достаточно. Всё остальное, время, уход, врачи, целители, он обеспечит. И заставит этот мир снова дышать полной грудью, даже если на это уйдут годы.