Мёртвые розы

Второй день свадебных торжеств Кавеха и Аль-Хайтама должен был ознаменоваться грандиозным пиром уже не только для господ, но и для народа на Ипподроме. Однако сам султан Сайно на празднестве так и не появился. Весть о рождении сыновей, просочившаяся из гарема в мужскую половину дворца ещё на рассвете, изменила все расстановки. Главный евнух, получив лаконичный приказ от самого повелителя, лично проинформировал великого визиря Аль-Хайтама о исходе родов фаворита и появлении на свет двух шехзаде. Визирь принял известие с обычной сдержанностью, кивнув в знак понимания, и отправился на Ипподром один, чтобы представлять там и волю султана, и свою собственную. Пиру быть, но без главного гостя. Сайно находился в покоях Тигнари. Он не отходил от ложа, где его любовь, бледный и истощённый, находился в глубоком, тяжёлом сне после кризиса. Руки Сайно были запачканы засохшими каплями лекарств и водой, которую он сам менял в тазу. В обычно твёрдом взгляде читалась не рассеянность, а предельная, хищная концентрация на одном человеке в этой комнате. Он слышал отдалённый гул праздника за стенами и не обращал на него никакого внимания. Тем временем в личных покоях Кавеха царила особая, трепетная тишина, предвещавшая вечер главной женской церемонии Кына Геджеси, Ночи Хны. Наступал третий день, и для Кавеха, как омеги, он значил неизмеримо больше, чем все предыдущие публичные действа. Кавех стоял перед зеркалом, облачённый в подготовленный для церемонии кафтан из тяжёлой парчи, расшитый не золотом, а приглушённым серебром и жемчугом. Его отражение казалось бледным и чужим. Руки, обычно сжатые в кулаки от раздражения, сейчас безвольно лежали вдоль тела. Рядом с ним, молча и эффективно, двигался Горо. Его собственное лицо было замкнутым, словно вырезанным из дерева, но движения оставались точными. Он поправлял складку на плече Кавеха, его пальцы на мгновение задержались на ткани, будто проверяя её качество. — Ты весь сведён, как тетива, — наконец произнёс Горо, его голос был низким, без эмоций. Он взял с резного столика тонкий шейный платок. — В этом наряде тяжело расслабился, — ответил Кавех, не отрывая взгляда от своего отражения. Его голос звучал резко, но без привычной едкой силы. Горо не ответил сразу. Он обошёл Кавеха, чтобы поправить застёжку на другом плече. — Я слышал, сегодня слуги с самого утра шепчутся… В покоях фаворита родились два мальчика. Кавех медленно повернул голову, его глаза встретились с взглядом Горо в зеркале. — Когда? — Сегодня. Роды были долгими. Говорят, со вторым ребёнком были трудности, — Горо говорил монотонно, как будто докладывал о погоде и его это не затрагивало, — Говорят султан там и он не появился на пиру. Наверное и на ночь Хны он не заглянет. Кавех переварил эту информацию. Его пальцы непроизвольно сжали край рукава. Два наследника рождённые в самый разгар его собственной свадьбы. Это был мощный, неоспоримый сигнал всему двору. Он чувствовал, как по спине пробегает холодок, смесь зависти и доли странного облегчения. Теперь всё внимание династии будет приковано к ним. — А ты? — вдруг спросил Кавех, глядя прямо на Горо. — Что теперь будешь делать? Горо на секунду замер, его взгляд стал остекленевшим, устремлённым в пустоту за плечом Кавеха. Потом он резко, почти грубо, потянул ткань кафтана, выравнивая её. — Помогу тебе пройти через эту ночь. Через все эти дни. Потом подам прошение об отставке из гарема… — И куда? Думаешь тебя отпустят? — с сомнение протянул Кавех. — Не знаю, — Горо отвернулся, чтобы взять со стола пояс и движения стали резче. — Здесь мне больше не место. Это очевидно всем, особенно теперь… Кавех хотел что то сказать, какую то колкость или, может быть, даже слова поддержки, но они застряли у него в горле. Он видел напряжение в широких плечах Горо, в том, как тот избегал его взгляда. Вместо слов он лишь резко кивнул. Горо, словно почувствовав этот жест, обернулся и лицо снова озарила лёгкая, почти вымученная улыбка. — Сегодня, и много дней после твоё время. Поэтому не думай о чужой колыбели, а лишь о сегодняшнем вечере. Их взгляды снова встретились в зеркале. Молчаливый обмен был красноречивее любых речей. Оба стояли на краю. Один перед новой жизнью, другой перед её полным крахом. В этот момент дверь приоткрылась, и служанка Валиде прошептала, что церемония начнётся с заходом солнца. Горо взял с подноса диадему с красной вуалью. — Пора, — сказал он просто, и голос снова приобрёл ту ровную, безличную интонацию, с которой он делал всё сегодня. Зал для Кына Геджеси в гареме дворца сиял, как драгоценная шкатулка. Стены были затянуты алым и золотым шёлком, сотни свечей отражались в зеркалах. В центре, на низком, богато убранном седане, восседала Валиде султан. Её лицо было спокойно, но вокруг глаз легла лёгкая тень усталости. Она провела утро в покоях Тигнари, лично удостоверившись в жизни внуков и в том, что омега стабилен, хотя и очень слаб. Теперь её долг был здесь. Сайно, разумеется, не появился. Его место в отдалённом углу за символической ширмой оставалось пустым. Это молчаливое отсутствие говорило больше, чем любое присутствие. Весь двор знал, где его повелитель. И вот в зал внесли Кавеха. Он шёл медленно, поддерживаемый двумя старшими калфами. Фигура в серебряной парче и жемчугах, с лицом, скрытым алой вуалью, казалась призрачной. Под грустные, заунывные мелодии он был подведён к Валиде. Наступила кульминационная тишина. Валиде поднялась. К её рукам служанка поднесла небольшой, но невероятно богатый сосуд для хны из литого золота, украшенный рубинами. Сама Валиде взяла золотую ложечку и, под пение плачей, нанесла первую каплю густой, тёмно красной хны на ладонь Кавеха. Кавех чувствовал прохладную, влажную массу на своей коже. Смотрел, как сложный узор начинает вырисовываться искусными пальцами главной мастерицы. Вокруг звучали песни, полные тоски, но где-то глубоко внутри, под слоем страха, теплилась одна мысль. Он шёл к Аль Хайтаму. И этот путь он выбрал сам. Никто не появился, чтобы его благословить от имени брата, но этот жест Сайно, это его решение остаться с тем, кого он выбрал, было для Кавеха своим собственным, странным уроком. Иногда истинная сила проявляется не в публичных жестах, а в тихом, непоколебимом выборе. Церемония продолжалась. Узоры покрывали его ладони, заполняясь мельчайшими деталями. Горо стоял у стены в тени, его руки были крепко сцеплены за спиной. Он наблюдал, как Кавех, прямой и неподвижный, проходит обряд прощания. После того как узоры хны окончательно застыли на ладонях и запястьях, изящные линии и завитки, похожие на кровь, превратившуюся в украшение, Валиде подала едва заметный знак служанкам. Все присутствующие, словно по незримому приказу, отступили на почтительное расстояние, оставляя её наедине с сыном под приглушённый гул песен, которые теперь исполнялись уже вполголоса, переходя в отдалённый, меланхоличный фон. Свет от сотен свечей отбрасывал зыбкие тени на её лицо, подчёркивая высокие скулы и тонкие губы, плотно сжатые в момент размышления. Она поднялась с седана движенини полными той неспешной грации, которая приобретается только с годами абсолютной власти. Подойдя к Кавеху, всё ещё сидящему с вытянутыми, украшенными руками, она опустилась рядом на низкую скамеечку, поставленную служанкой. Жест исключительной близости, дозволенной лишь матери и сыну в такой миг. Её пальцы, тонкие и холодные, обхватили тонкую кисть, осторожно избегая свежей хны. Она перевернула его руку ладонью вверх, будто собираясь гадать по линиям судьбы, которые только что были начертаны искусством мастерицы. Долгое мгновение она молча смотрела на эти линии, на напряжённые сухожилия под бледной кожей. Её собственные руки, усыпанные кольцами, казались хрупкими по сравнению с его узловатыми, сильными пальцами, но хватка была твёрдой. — Матушка… — начал было Кавех, его голос, приглушённый вуалью, прозвучал глухо и неуверенно. Валиде подняла на него взгляд. Её красные глаза, обычно такие проницательные и холодные, в этот миг потеряли часть своей ледяной остроты. В них читалась усталость копившаяся годами, и искренняя нежность. Она не позволила ему договорить, слегка сжав пальцы. — Мой старший сын — произнесла она тихо, так тихо, что слова едва долетели до него сквозь ткань фаты. — Ты уходишь из этих стен, но никогда не уходишь из моих мыслей. Помни об этом. Она сделала паузу, её взгляд скользнул по его скрытому вуалью лицу, будто пытаясь различить черты под плотной алой тканью. — Ты всегда был огнём, ведь таким родился. Огонь может согревать очаг, на котором варят пищу для семьи или спалить дом дотла. Выбор всегда остаётся за тем, кто держит факел. Свободная рука её поднялась и на мгновение коснулась щеки сына через фату. Жест был почти неощутимым, но Кавех замер, почувствовав внезапный, неожиданный комок в горле. — Аль-Хайтам паша, человек из стали. Не пытайся его согнуть и не пытайся его расплавить. Ты сломаешься сам. Учись опираться. Прочный дом строят не из одного материала. Дерево даёт тепло, камень даёт прочность. Ищи в нём эту прочность. И дай ему… то, что можешь дать только ты. Даже если он никогда в этом не признаётся. Она отпустила его руку, медленно поднимаясь и осанка снова выпрямилась, превращая её из простой матери обратно в Валиде-султан. Затем сделала ещё один шаг назад, окидывая фигуру Кавеха оценивающим, строгим взглядом, будто проверяя, всё ли в порядке перед выходом на сцену. — Теперь ты принадлежишь другому дому, но кровь в твоих жилах моя. Кровь Османов. Неси её с достоинством. Неси её с умом. Дом великого визиря отныне будет продолжением этого дворца в моих глазах. А ваши будущие дети… — Она замолчала, и на лице мелькнула сложная тень. Мысль о двух крошечных наследниках, лежащих сейчас в другом крыле дворца, витала между ними невысказанной. — Будь мудр, сын мой. И береги своё сердце. Она больше ничего не добавила. Просто кивнула ему, коротко и твёрдо, повернулась и вернулась на своё место. Жестом руки она дала знак музыкантам, и песни в зале зазвучали с новой силой, отмечая конец интимной беседы и возвращение к публичному ритуалу. Кавех остался сидеть, чувствуя на своей руке призрачное давление её пальцев и холодный отблеск колец. Вскоре новый день наступил и четвертый день свадебных торжеств был посвящен публичной демонстрации богатства и мощи династии. Перевоз приданого — Чейиз Алымы. С раннего утра внутренние дворы султанского дворца наполнились непривычной суетой. Не слуги и евнухи, а крепкие носильщики в алых ливреях и офицеры янычарского корпуса выстраивались в длинные ряды. Перед ними на коврах, разложенных прямо на каменной плитке, лежали несметные богатства, которые Валиде-султан выделила в приданое своему сыну Кавеху. Были здесь и роскошные вещи: свертки с тканями — бархат, парча, тончайший шелк; сундуки с драгоценными камнями и золотыми монетами; инкрустированная перламутром и слоновой костью мебель; богато украшенное оружие и доспехи; даже редкие книги в кожаных переплетах. Но были и предметы, говорившие о заботе матери: полные комплекты постельного белья, наборы дорогой посуды, ковры ручной работы, которые должны были согреть новый дом. По команде главного дворцового евнуха носильщики начали поднимать тяжести. Самые ценные и небольшие предметы понесли на специальных носилках, украшенных позолотой. Огромные сундуки, ковры и мебель погрузили на специально украшенные повозки, запряженные породистыми лошадьми. Вся процессия растянулась на огромное расстояние. Ровно в полдень ворота дворца распахнулись, и шествие двинулось по главным улицам столицы. Во главе ехали всадники янычар с алыми знаменами. За ними шли евнухи высокого ранга, наблюдавшие за порядком и затем, нескончаемая вереница носильщиков и повозок, груженных сокровищами. Народ, предупрежденный заранее, заполнил все улицы на пути процессии. Люди толпились на балконах, крышах, выглядывали из окон. Раздавались восторженные возгласы, свист и аплодисменты. Дети бежали рядом, пытаясь разглядеть блеск драгоценностей в открытых ларцах. Это было настоящее зрелище, демонстрирующее простым людям невообразимое богатство и щедрость правящего дома. Каждый предмет в этой процессии безмолвно кричал о силе и неизменности династии. Шествие медленно двигалось от султанского дворца через весь город к величественному особняку великого визиря Аль-Хайтама, который отныне должен был стать и домом Кавеха. У ворот особняка процессию встречали уже слуги визиря. Под наблюдением его доверенных управителей и дворцовых чиновников началась разгрузка. Сокровища внесли внутрь, где их должна была принять и учесть специально назначенная для этого свита из дворца. Приданое становилось не просто подарком, а частью совместного состояния новой семьи, материальной основой их будущего дома. Сам Кавех в этот день не участвовал в публичных действах. Он оставался в своих покоях, отдыхая после эмоциональной Ночи Хны, но ему доложили о начале и благополучном завершении шествия. Лежа на диване, он смотрел в окно, представляя, как по улицам города везут частицу его прошлой жизни в будущий дом. Это было странное чувство отчужденности и причастности одновременно. Горо, выполняя свою новую роль помощника, принес ему подробный список основных предметов приданого. Кавех машинально пробежал по нему глазами. — Десять свертков дамасского бархата… Сундук с изумрудами… Коран в золотом окладе… — Все это были символы, знаки статуса. Но среди перечня он нашел и другое: — Шесть комплектов шерстяных одеял… Полный сервиз на двенадцать персон из фарфора… — Эти вещи, практичные и домашние, тронули его больше, чем драгоценности. Они говорили о том, что его мать думала не только о показной стороне, но и о его повседневном комфорте в новом месте. — Все прошло как положено, — сухо констатировал Горо, забирая список. Кавех лишь кивнул. Четвертый день подходил к концу. Завтра он ещё отдохнёт, пока визиря ждала аудиенция у валиде и военный парад. Сегодня он просто смотрел, как за окном гаснет свет, и думал о доме, который теперь наполнялся вещами, когда-то окружавшими его здесь, во дворце. Мост между прошлым и будущим был построен. Оставалось по нему пройти. Пятый день торжеств начался с событий, важных не для толпы, а для самой вершины власти. Утром великий визирь Аль-Хайтам был удостоен частной аудиенции у Валиде-султан. Его провели в личные покои через внешние коридоры, минуя внутренние помещения гарема. Аль-Хайтам шёл, глядя прямо перед собой. Его взгляд, проницательный и холодный, был опущен в пол, ведь отлично знал правила. Он, чужой альфа мужчина, не имел права даже случайно встретиться взглядом со служанками, не говоря уже о матери султана. Его присутствие здесь было исключительной милостью и частью ритуала. Покои Валиде были богаты, но сдержанны. Воздух пах дорогим ладаном и сушёными розами. Сама Валиде восседала на низком диване у окна. Она была облачена в тёмно синий, почти фиолетовый кафтан, светлые, как у её сыновей, волосы были скрыты под платком из серебряной парчи. Её лицо, сохранившее следы былой красоты спокойно, а красные, проницательные глаза внимательно изучали входящего визиря. Аль-Хайтам остановился на почтительном расстоянии. Он склонился в глубоком, уважительном поклоне. — Валиде-султан. Я смиренно благодарю вас за эту высокую честь. Его голос звучал ровно, без подобострастия, но и без вызова. Просто констатация факта и соблюдение формальности. — Приблизьтесь, Паша, — ответила Валиде. Голос был тихим, но каждое слово отчётливым. Аль-Хайтам сделал несколько шагов вперёд и снова остановился, скрестив руки на груди. Его взгляд был направлен куда то чуть ниже её плеча, на узор ковра. — Вы пришли просить моё окончательное благословение на брак с моим сыном, Кавехом, — начала она. — Так и есть, Валиде-султан. И не только благословения, также вашего совета, — сказал Аль-Хайтам, выбрая слова тщательно. — Кавех султан является частью династии и его благополучие и достоинство отныне станут моей главной заботой, после службы султану. Валиде молчала некоторое время и пальцы с длинными, бледными ногтями перебирали янтарные чётки. — Мой сын выбрал вас сам. Сайно падишах одобрил этот выбор. Моё мнение, таким образом, является лишь формальностью — В её голосе не было горечи, лишь холодная констатация. — Ваше мнение никогда не бывает лишь формальностью, — парировал Аль-Хайтам, всё так же не поднимая глаз. — Вы стояли у основания трона в самые тёмные времена и знаете цену союзам и опасности, которые они в себе таят. Это была тонкая аллюзия на прошлое, на те годы после смерти старого султана, отца Сайно, когда Аль-Хайтам уже служил империи. Тогда вокруг трона бушевали интриги. Многие сыновья старого султана, братья Сайно, один за другим сходили со сцены. Кто от внезапной болезни, кто от несчастного случая на охоте, кто от раны, полученной в казалось бы пустяковой стычке. Валиде, имевшая на тот момент лишь двух выживших сыновей младшего альфу Сайно и старшего омегу Кавеха, сумела провести своего единственного наследника через этот кровавый лабиринт к трону. Над теми событиями витал тяжёлый, невысказанный вопрос. И Аль-Хайтам, как один из ключевых сановников того переходного периода, несомненно, знал больше, чем позволяли говорить. Красные глаза Валиде сузились. Она вспомнила молодого, невероятно умного и амбициозного визиря тех лет. Человека, который умел оставаться в тени, но чьи решения часто меняли расклад сил. Между ними тогда, в те смутные дни, существовал негласный, молчаливый договор. Она обеспечивала его доступ к уху нового султана, а он… он обеспечивал, чтобы определённые угрозы исчезали, а нужные союзы заключались. Это было деловое партнёрство, омытое кровью. — Вы помните те времена, великий визирь, — произнесла она наконец без вопроса. — Я помню службу своей империи, — ответил Аль-Хайтам, уклончиво, но твёрдо, — И помню, что стабильность трона есть высшее благо для государства. — Кавех… он не похож на других. У него пылкое сердце и острый язык. И он всегда был сложным. Он требует не управления, а понимания или твёрдой руки, — на сделала паузу. — Какую руку вы ему протянете, Аль-Хайтам? Руку союзника по политическому договору? Или что-то иное? Впервые с начала аудиенции Аль-Хайтам позволил себе поднять взгляд, встретившись с её пристальным взором. В зелёных глазах не было ни страха, ни игры. Лишь ясная, как лезвие, решимость. — Кавех-султан потребовал этого брака и я принял требование. Моя рука будет рукой его супруга. Его достоинство будет моим достоинством. Его дом моей крепостью. Это мой долг перед ним и перед династией, которой я служу. Он не сказал «любовь», лишь «долг» и «достоинство», но в контексте его личности и несгибаемости эти слова значили больше, чем тысячи пылких клятв. Валиде смотрела на него долго. Тот уже давно не был молод, его годы видели много, сейчас он уже опытный, опасный игрок, с которым она когда-то делила самые мрачные секреты империи. И именно это, как ни парадоксально, заставило её внутренне отступить. Этот человек не станет играть в чувства. Он не станет пренебрегать Кавехом, потому что это было бы нерационально и угрожало бы его собственному положению. Но также… возможно, он сможет дать её своенравному, ранимому сыну то, чего тому всегда не хватало. А именно непоколебимую опору, которую нельзя сломать яростью или слезами. — Хорошо, — наконец сказала она, и её голос потерял часть прежней холодности. — Вы получили моё благословение, великий визирь. Храните моего сына. И помните, что я всегда буду его матерью. Она сделала жест рукой, и служанка поднесла небольшой ларец. Валиде открыла его. Внутри лежала старинная нефритовая печать с вырезанным фамильным знаком рода правящей династии. — Отдайте это Кавеху. Пусть он хранит это в своём новом доме, как память. Аль Хайтам снова склонился. — Я передам это с величайшим почтением. Благодарю вас, Валиде-султан. Аудиенция была окончена. Аль Хайтам вышел из её покоев тем же путём, что и вошёл, с нефритовым ларцом в руках. Он выполнил формальность и получил нечто большее, вроде тонкого, молчаливого признания от самой опасной женщины империи. Теперь ему предстояло наблюдать военный парад в свою честь, а вечером он должен будет отправить Кавеху официальное сообщение о благополучном завершении аудиенции у его матери. Шестой день свадебных торжеств был посвящен утонченности и слову. Во дворце собрался поэтический маджлис. Это изысканное и важное событие для высшей знати, демонстрирующее не только богатство, но и культурный уровень династии. В просторном зале с резными стенами и цветными витражами собрались лучшие поэты империи. Перед ними восседали великий визирь Аль-Хайтам и другие паши из дивана. Султан всё так же прислал весть, о том что, к сожалению, не сможет присутствовать. Все тактично обходили тему, ведь главное, что сам жених присутствовал. Рядом располагались другие важные сановники, ученые и придворные. Поэты по очереди читали касыды и газели. Их стихи прославляли род Османов, мудрость султана Сайно, добродетель его брата Кавеха и заслуги великого визиря Аль-Хайтама. Слова текли сложными рифмами, восхваляя силу, справедливость и процветание, которое должен принести этот союз. Аль-Хайтам сохранял свою обычную невозмутимость, но его внимательный взгляд показывал, что он оценивает каждую строчку. Лучшие стихи тут же переписывались каллиграфами на листах дорогой бумаги, украшенных золотым орнаментом. А затем эти свитки преподносили визирю как дар. В зале звучала музыка. Музыканты играли на уде и других инструментах, создавая фон для поэзии. Воздух был наполнен ароматом розовой воды и старых книг. Этот день был тихим, торжественным и глубоко символичным. Он показывал, что правящий дом ценит не только меч, но и перо, что легитимность подкрепляется культурой и мудростью. Седьмой день стал полной противоположностью шестому. Если предыдущий день был для избранных, то этот был для всех. Великий визирь Аль-Хайтам, демонстрируя свою щедрость и статус, устроил грандиозный народный праздник. Гуляния развернулись на берегу Босфора, недалеко от садов и пристаней, принадлежащих визирю. Пространство было украшено флагами и фонарями. С раннего утра начали готовить еду. Дым от жаровен с бараниной и пловом стлался над водой, а так же были установлены длинные столы, ломящиеся от яств. Раздавали не только мясо и рис, но и сладости, фрукты, орехи. Народу позволили подходить и брать угощения без ограничений. Весь день на специальных площадках выступали акробаты, танцоры, борцы и факиры. Звучала громкая, веселая музыка. Люди пели, танцевали, дети бегали между взрослых. Это был пир, финансируемый из личной казны великого визиря, и каждый его участник чувствовал личную щедрость будущего супруга «султанской крови». Но кульминацией дня стал фейерверк. Как только стемнело, с специальных плотов на воде и с укрепленных площадок на берегу начался салют. В небо взмывали разноцветные огни. Они распускались в виде огромных цветов, мерцающих звезд и даже сложных геометрических фигур. Грохот разрывов смешивался с восторженными криками толпы. Небо над Босфором пылало золотом, зеленью, багрянцем и серебром. Фейерверк стал символом сияния, мощи и нового союза, который теперь скреплял империю. Народ ликовал, видя в этом доброе предзнаменование и щедрость своего правителя и его первого сановника. В гареме дворца, в своих покоях, Кавех мог слышать далекий, приглушенный гул праздника и редкие отзвуки фейерверка. Ему доложили о масштабе гуляний. Лежа на ложе, что располагалась на болконе, он положа голову на руки смотрел в темное небо, расцвеченное огнями, оплаченными его будущим супругом. Это была демонстрация силы, статуса и… заботы. Публичная забота о том, чтобы народ запомнил этот брак как великое и радостное событие. И в этом жесте, холодном и расчетливом, как и все, что делал Аль-Хайтам, Кавех с неожиданной ясностью увидел нечто, похожее на обещание прочности и защиты, пусть и выкованной из стали долга, а не из нежных чувств. Восьмой день стал днем тишины и очищения. Во всех главных мечетях Стамбула читались особые молитвы за благополучие династии и предстоящий брак. Великий визирь Аль-Хайтам совершил ритуальное омовение в хаммаме своего особняка. В гареме дворца Топкапы Кавех, в окружении доверенных служанок, прошел через тот же древний обряд. Это была не просто гигиеническая процедура, а духовная подготовка, символическое омовение прошлой жизни перед вступлением в новую. Вода смывала не грязь, а прежний статус. День прошел в спокойных, сосредоточенных приготовлениях. Все предыдущие пиры и зрелища остались позади. Наступало время главного. Девятый день был днем никаха. В полдень в величественном зале главной дворцовой мечети собралась вся мужская элита империи. В центре, под роскошным балдахином, восседал султан Сайно, с довольно уставшим видом, будто он не пил и не ел несколько дней, хотя подобное и старались скрыть. Рядом стоял великий визирь Аль-Хайтам в парадном облачении. Церемонию проводил шейх-уль-ислам. Не было пышных украшений, только строгая торжественность. Присутствие султана было обязательным — он выступал и свидетелем, и покровителем, и повелителем, санкционирующим союз. Кавех на церемонии не присутствовал. Его представлял официальный доверенный от дворца. Сам обряд был краток. Были произнесены установленные слова, задан вопрос о согласии, получен ответ от представителя жениха. Брак заключен перед лицом Аллаха и государства. После этого последовал строгий банкет в раздельных залах для высшей знати. Султан Сайно и новый зять Аль-Хайтам принимали поздравления от пашей, визирей и иностранных послов. Падишах удалился спустя небольшое время после начала банкета. Разговоры звучали сдержанно, еда изысканна, но без излишеств. Это последний официальный акт перед финальным, самым интимным и самым публичным одновременно, действием. Десятый день. В гареме дворца Топкапы царила торжественная, почти напряженная тишина, нарушаемая лишь шелестом тканей и тихими шагами. Кавех был облачен в самое великолепное свадебное убранство — тяжелый кафтан из алой парчи, шитый золотом и усыпанный драгоценными камнями, а лицо скрывала плотная алая фата. Вокруг него суетились служанки Валиде, завершая последние приготовления. Рядом, как тень, находился Горо, его лицо сейчас особенно светилось, как не было давно. Он поправил складку на кафтане, встретился с Кавехом взглядом на мгновение, и в этом взгляде было прощание и пожелание удачи, большее, чем любые слова. По сигналу главного черного евнуха двери покоев распахнулись. Началась высочайшая церемония Зифаф — торжественный переезд. Кавех вышел в коридор. Его окружала пышная свита: старшие евнухи гарема, служанки Валиде с зажженными факелами и светильниками. Эскорт янычар в парадной форме ждал у внешних ворот. Процессия медленно двинулась через лабиринты гарема, затем через внутренние дворы дворца. На всем пути слуги и охрана замирали в почтительных поклонах. Главные ворота дворца были открыты. Здесь его уже ждала украшенная золотом и алыми тканями закрытая карета, запряженная белыми конями. Кавех, поддерживаемый евнухами, ступил внутрь. Дверца захлопнулась. Под охраной янычар карета тронулась в путь через ночной Стамбул. Её путь от султанского дворца к особняку великого визиря был освещен тысячами фонарей. На улицах, несмотря на поздний час, собрались толпы горожан, чтобы увидеть это историческое шествие. Они молча наблюдали, как символ династии покидает сердце империи, чтобы войти в дом её первого сановника. Символический выход из-под прямой опеки брата султана. У ворот особняка Аль-Хайтама карета остановилась. Евнухи помогли Кавеху выйти. Перед крыльцом его ждал сам великий визирь. Аль-Хайтам одет в темный, строгий кафтан, без лишних украшений и лицо в свете факелов было серьезно и непроницаемо. Увидев остановившуюся карету он сделал шаг навстречу. По традиции, главный евнух дворца произнес короткую речь, передавая Кавеха под опеку и защиту его законного супруга. Аль-Хайтам кивнул, принимая эту ответственность. Затем он сам протянул руку Кавеху. Тот, после едва заметной паузы, положил свою руку ему на ладонь. Прикосновение было твердым и прохладным. Аль-Хайтам повернулся и повел его за собой в дом. За ними медленно закрылись тяжелые двери особняка. Дворцовая свита и евнухи остались снаружи. Их миссия здесь завершена. Внутри особняка, в заранее приготовленных покоях, их ждало уединение. Дверь в комнату закрылась, оставив их наедине впервые за все эти месяцы подготовки. Повисла тишина, густая и полная невысказанных слов. Начиналась их брачная ночь и их совместная жизнь. Десять дней торжеств окончились. Впереди были тридцать дней всенародного ликования в городе и целая жизнь — в этих стенах.