Мёртвые розы

Комната тонула в бархатном полумраке. Причудливые, пляшущие тени от пары масляных светильников ложились на стены. Глухие стены особняка скрывали от Кавеха и гул праздника, и городской шум, оставляя лишь собственное, слишком громкое дыхание. Он стоял неподвижно, скованный не столько тяжестью парчи, сколько бременем ожидания. Под слоями одежды Кавех успел слегка вспотеть, от нервов или от перепада температуры в сравнении прохлады улицы и покоев в особняке. Алая вуаль перед глазами превращала мир в кровавое марево, скрывая всё, кроме смутных очертаний комнаты, роскошного ковра и темной фигуры в двух шагах от него. Аль-Хайтам. Кавех ещё когда паша был в походе много раз думал об этом моменте. Когда они останутся одни. Полностью. И все будут ждать от них лишь подтверждения этого брака. Тронет ли его великий визирь? Не побрезгует ли? А паша не спешил. Его движения оставались обдуманными, как всегда. Послышался скрежет тяжелого засова на двери, намертво отрезавший их от внешнего мира. Затем тихие, уверенные шаги приблизились. Воздух пах деревом, воском и чужим, холодным ароматом, но пока не феромонов. А чистого остаточного запаха старой бумаги, что всегда витал вокруг него. Запах альфы, который стал его супругом и будет сопровождать Кавеха теперь намного чаще. Раньше он мог ловить его лишь украдкой, или благодаря случайностям когда то и дело врезался в Аль-Хайтама. А сейчас тот так близко, его так много. Что же будет если Кавех услышит его феромоны? Он точно сойдёт с ума. Кожа под вуалью горела. Кавех сжал ладони, и сложные узоры хны впились в кожу едва ощутимым напоминанием. Кровь, превращенная в украшение. Слова матери пронеслись в голове, не принося утешения, лишь новую волну щемящего напряжения. Руки Аль-Хайтама поднялись. Кавех замер, затаив дыхание. Длинные, уверенные пальцы нашли застежку диадемы у виска и металл щелкнул, давление на голову ослабло. Те же пальцы коснулись ткани вуали у шеи. Прикосновение, легкое и почти невесомое, заставило Кавеха вздрогнуть, как от удара током. Ткань зашелестела, поднимаясь вверх одним ровным движением. В тот же момент открылся низ лица, губы, прикушенные до боли, потом нос, скулы… И наконец, вуаль упала на плечи, обнажив комнату и человека перед ним во всей пугающей ясности. Кавех невольно поднял взгляд, на его коже горел румянец то ли от смущения, то ли от того что горячее дыхание под вуалью согрело щёки. Зеленые глаза Аль-Хайтама изучали его с привычной отстраненной внимательностью, с какой он изучал карты сражений или государственные отчеты. В них не читалось ни голода, ни нежности, ни простого любопытства, лишь леденящая глубина. Совсем не то, чего ожидал Кавех. — Тебе неудобно в этом, — произнес наконец Аль-Хайтам. Его ровный, низкий голос звучал без эмоций. Сначала Кавех растерялся, взгляд скользнул вниз на свою громоздкую одежду, которая тем не менее красиво подчеркивала тонкую талию. Так быстро снять… Но похоже это необходимо, поэтому он молча кивнул. Боялся говорить, чтобы голос не дрогнул и не выдал клокотавшую внутри смесь страха, горечи и глупого ожидания. Аль-Хайтам обошел его и начал развязывать шнурки на спине кафтана. С непривычки, видимо, он делал это не так уж быстро, как справилась бы например служанка. Кавех стоял, чувствуя, как с каждой прошнурованной частью с него спадает слой показной, парадной защиты. Парча, отяжелевшая от вышивки золотом и камнями, сползла с плеч и глухо шлепнулась на пол. Под ней на теле остался только тонкий шелковый нижний кафтан и шаровары. Воздух в комнате показался прохладным на разгоряченной коже. Кавех скрестил руки на груди, внезапно осознав свою открытость. Раньше нижнее облачение видели лишь безликие служанки, на которых всю жизнь он не обращал внимания. Но сейчас стоять перед мужчиной… было настолько смущающе, что хотя Кавеху давно не шестнадцать, но чувствовал себя он именно как тогда. Благо Аль-Хайтам не стал пока раздевать дальше. Он отступил на шаг, все так же молча оценивая. — Тебе следует отдохнуть, всё-таки церемонии были долгими. — Я не устал, — выпалил Кавех и тут же пожалел. Голос прозвучал резко, почти вызывающе, по-детски. Аль-Хайтам лишь слегка приподнял бровь. Он повернулся, подошел к низкому столику с кувшином вина и двумя чашами. Звук льющейся жидкости в неподвижной тишине казался оглушительным. — Выпей, — он протянул одну из чаш Кавеху. Тот машинально взял её и прохладный фарфор обжег ладони. Маленький глоток обжёг горло и не принес облегчения. Ком все еще стоял в горле. Тогда он, не смотря на взгляд паши, сделал два больших глотка, которые тут же отозвались обжигающим теплом в животе. Аль-Хайтам отпил из своей чаши, поставил её и снова повернулся к Кавеху. Взгляд скользнул по непривычно румяному лицу, по вискам, влажным от нервного пота, по дрожащим ресницам. — Вам не стоит опасаться меня, Кавех-султан, — произнёс он, прекрасно отмечая состояние своего супруга. Конечно, разве мог кто-то вроде него не замечать такие тонкости. Кавех заставил себя поднять подбородок. Красные глаза вспыхнули привычным огнем вызова. — А ты? Ты хоть что-нибудь чувствуешь, Аль-Хайтам? — произнёс он без титула, ведь вино в крови уже слегка придало смелости. Наступила пауза. Аль-Хайтам не отвечал. Он просто смотрел, и в его зеленых глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое. Не раздражение и не гнев, а скорее усталое понимание. — Ты потребовал этого брака, Кавех, — напомнил он, и его голос приобрел легкую, стальную твердость, когда он так же отбросил титулы. — Я принял твое требование. Это делает нас мужем и женой, делает союз реальностью. Сделка ли это? Да, но реальность от этого не становится менее настоящей. Он сделал шаг вперед к нему и Кавех инстинктивно сделал шаг назад, но упёрся в ножку постели. Как же глупо! — Я не буду лгать тебе о чувствах, которых нет, — продолжил Аль-Хайтам тише, оказавшись перед его лицом. — Но я дал слово твоей матери. Твой дом станет моей крепостью. Твое достоинство — моим достоинством и это начинается здесь. Сейчас. Рука снова поднялась, но на этот раз не к одежде Кавеха. Медленно, давая ему время отпрянуть, он коснулся его щеки. Кожа под пальцами Аль-Хайтама горела и была влажной. Кавех замер, пораженный. Точнее он, уже почти потеряв надежду на то, что Аль-Хайтам решит его тронуть, сейчас совершенно сломался. Мозг отказывался осозновать. Плевать, что жест был лишен страсти, но в нем чувствовалась странная, неожиданная бережность. И это поражало. — Ты никогда не был с мужчиной, — тихо констатировал Аль-Хайтам. — А я никогда не был с омегой. Мы оба вступаем на неизведанную землю. Его пальцы скользнули вдоль линии челюсти к подбородку, заставив Кавеха чуть приподнять голову. Неосознанно омега приоткрыл и губы, смотря на него с таким неподдельным поражением на лице. Не слыша даже его слов Кавех застыл словно парализованный. В ответ же зеленые глаза внимательно изучали каждую черту его лица, словно Аль-Хайтам впервые видел его по-настоящему. — Страх, конечно, разумная реакция, — прошептал он почти беззвучно. — Но внутри этой комнате, сейчас, я не причиню тебе вреда. Под этим пристальным, честным взглядом что-то внутри Кавеха дрогнуло и надломилось. Вызов в его глазах погас, сменившись уязвимостью. Губы дрогнули. Он бессильно опустил взгляд, уставившись на темную ткань кафтана на груди альфы. Рука Аль-Хайтама не убралась, а переместилась на затылок Кавеха, пальцы впутались в светлые, тонкие пряди волос. Движение было твердым, но не грубым, оно направляло, а не тащило. — Смотри на меня, — мягко приказал Аль-Хайтам. Кавех повиновался искренне ещё не понимая к чему его ведут. Красные глаза широко раскрылись, в них читалась полная растерянность и смутная, робкая надежда. Неужели… Аль-Хайтам наклонился. Медленно, давая Кавеху каждый миг, чтобы отказаться. Их губы встретились. Первый поцелуй оказался таким же, как и все в этом человеке — сдержанным, точным, исследующим. В нем не было жадности, которую Кавех втайне ожидал от альфы. Хотя если быть честным Кавех никогда не целовался, так что он вообще не представлял каким оно должно быть! Его накрыла лишь твердая, неумолимая реальность: теплые, сухие губы, запах, ставший ближе, вкус сладкого вина, обжигаюшего. Кавех зажмурился и собственные губы оставались неподвижными, скованными. Он не знал, что делать, как отвечать. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Аль-Хайтам оторвался, посмотрел на его растерянное лицо и едва заметно вздохнул. В этом вздохе не было разочарования, лишь принятие. — Расслабься, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали отзвуки терпения. Потом он снова наклонился, чтобы поцеловал его. На этот раз губы стали мягче, двигались, лаская и приглашая. Одна его рука лежала на затылке Кавеха, а другая опустилась на талию, притягивая ближе. Ледяная скованность внутри Кавеха начала таять. Его губы дрогнули в ответ и он сделал неуверенный, робкий вдох в поцелуй, слегка приоткрыв рот. Язык Аль-Хайтама коснулся его губ, прося разрешения. Кавех, ведомый внезапно проснувшимся инстинктом, пропустил его внутрь. Ощущение было странным, интимным до боли: влажное, теплое скольжение, вкус, ставший их общим. Кавех издал тихий, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и всхлипом. И его руки, до этого беспомощно висевшие по бокам, поднялись и уцепились за складки кафтана на плечах Аль-Хайтама. Он держался, как тонущий, но уже не от страха, а от нахлынувшей, оглушительной волны новых ощущений. Аль-Хайтам углубил поцелуй и объятие стало крепче, увереннее. Он повел Кавеха за собой, к огромной кровати рядом, застеленной темным шелком. Их губы не размыкались. Когда задняя поверхность колена Кавеха коснулась края ложа, он инстинктивно сел. Нет пути назад, ты сам этого хотел, сам выбрал, билось в висках, пульсировало от страха и странного возбуждения. Он думал, что подготовился, что слухи и перешёптывания дали ему хоть какое-то представление, но эта твёрдая, подавляющая реальность над ним была непохожа ни на что из воображаемого. Аль-Хайтам последовал за ним, не прекращая поцелуя, нависая и заслоняя своим телом весь мир. Он везде, его запах, его дыхание, его тепло… “Я в ловушке”, — метались мысли, но тело уже не пыталось сопротивляться, осталась лишь пустая, жгучая растерянность. Он думал, будет стыдливо, может, торопливо, как это бывает в первый раз, но не это. Не такая медленная, неумолимая осада, в которой нет места суете, только точное, выверенное движение. Аль-Хайтам медленно, не торопясь, придавил Кавеха к матрасу, своим весом пригвоздив к месту. Вес, реальный и неоспоримый, заставил воздух с хрипом вырваться из груди. Он так силён… Слишком. Сейчас… сейчас всё и начнётся по-настоящему. Что я делаю? Боже, что я делаю? — паника вновь забила в висках, но смешалась с оглушительным, ошеломляющим принятием. Никакие фантазии и страхи не могли подготовить к первым ощущениям. И только тогда Аль-Хайтам наконец оторвался, чтобы перевести дыхание. Их лица оставались в сантиметрах друг от друга. Губы Аль-Хайтама блестели влагой, его зеленые глаза в полумраке казались почти черными, но в них теперь горел ровный, неумолимый огонь желания, очищенный от всякой суеты. Воздух между ними стал густым и тяжелым, пропитавшись доминантным запахом альфы. Кавех глубоко вдохнул феромоны. Аль-Хайтам пах старыми книгами и выдержанным деревом, пыльной пергаментной мудростью и холодной сталью. Этот аромат, мощный и неоспоримый, ударил в голову, как крепкое вино. У Кавеха вдруг закружилась голова, сознание поплыло, смываемое этой волной. Весь его страх, все мысли спутались и растворились, оставив только это головокружительное опьянение и острый, животный интерес к тому, что последует дальше. Он едва осознавал собственное тело, но каждое нервное окончание кричало, реагируя на близость и запах своего супруга. Кавех, запыхавшийся, с пылающими щеками, смотрел на него снизу вверх. Страх ещё не ушел, но перебился дрожью глубоко внизу живота. Аль-Хайтам одной рукой откинул со лба Кавеха выбившиеся пряди. Пальцы скользнули по виску, по раскаленной коже. — Все, что произойдет дальше, — произнёс он глухо, и голос впервые за вечер звучал напряженно, — будет происходить только с твоего позволения. Ты понимаешь это? Кавех, не в силах вымолвить ни слова, кивнул. Горло свело. Аль-Хайтам опустил голову и снова поцеловал его, но уже не с исследовательской осторожностью. И Кавех сдался. Он обвил руками шею Аль-Хайтама, впустил его язык глубже, ответил той же дрожащей, неискусной, но искренней жадностью. Собственное тело, больше ему не подчинявшееся, реагировало само. Кавех почувствовал, как по коже растекается жар, а внизу живота завязывается тугим, сладким узлом. В воздухе, смешиваясь с дымным запахом пергамента, поплыл его собственный аромат, густой и томный, похожий на спелый гранат, раздавленный в ладони. Невыносимо было бы сдерживать его, как не мог удержать и то, как его бедра сами собой выгнулись навстречу тяжести альфы, ища более тесного контакта. Никогда Кавех бы не сделал этого в трезвом уме, никогда не позволил бы себе такой наглой, отчаянной мольбы. Но сейчас ум молчал, затопленный гулом крови в ушах и странным, сладким огнем, разливающимся по жилам. Его мир сузился до темноты за закрытыми веками, до тяжести чужого тела и этого всепоглощающего, пьянящего слияния запахов и желания.. Аль-Хайтам между поцелуями принялся расстегивать его нижний кафтан. Шелк легко поддался. Потом его пальцы нашли пояс шаровар и Кавех вздрогнул всем телом, когда ткань ослабла и слегка спозла. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи живота, охватив его жарким, стыдливым румянцем. Отступать было поздно. Да он и не хотел. Он был в руках Аль-Хайтама. В руках своего мужа. И впервые за всю эту долгую, мучительную неделю церемоний и прощаний это не казалось ему тягостным или страшным. Кавех непроизвольно сжался. Он зажмурился еще сильнее, чувствуя, как по всему телу пробегают мурашки, смесь стыда и дикого возбуждения. Аль-Хайтам оторвался от его губ. Дыхание Кавеха стало неровным, прерывистым. Он слышал только собственное сердцебиение и тихие, размеренные звуки, которые издавал Аль-Хайтам: шелест ткани, мягкий стук пояса на пол. Затем на его обнаженную грудь легла тяжелая, шершавая ладонь. Кавех ахнул, глаза распахнулись. Аль-Хайтам смотрел на него сверху, его лицо в полумраке было непроницаемой маской, но в зеленых глазах горел тот же неумолимый огонь. Его пальцы медленно, почти неуверенно провели по ребрам к центру груди, остановившись на плоском, почти незаметном соске. Кавех сглотнул. Никто никогда не прикасался к нему так. Это было невыносимо интимно. — Ты дрожишь, — констатировал Аль-Хайтам, его голос звучал приглушенно, будто из глубины. — Холодно, — соврал Кавех, и голос его сорвался на скрипучий шепот. Ладонь на его груди сжалась чуть сильнее, большой палец провел по соску. Кавех вздрогнул всем телом, из горла вырвался тихий, сдавленный звук. Чувство было странным, острым, пронзило его насквозь и отозвалось глубоко внизу, в промежности, где стало горячо и влажно. Аль-Хайтам внимательно наблюдал за его реакцией. Его взгляд скользнул вниз, к тому месту, где тонкий шелк шаровар уже не мог скрыть очевидного. Ткань натянулась, обрисовывая твердый, отчетливый изгиб. Кавех почувствовал, как его лицо пылает. Он попытался прикрыться рукой, но Аль-Хайтам перехватил его запястье, мягко, но неоспоримо прижал к матрасу над головой. — Не прячься. В этом нет стыда. Его другая рука опустилась ниже. Пальцы скользнули по внутренней поверхности бедра, заставив каждую мышцу в теле Кавеха напрячься до предела. Он задышал ртом, сердце колотилось, словно готовое выпрыгнуть из груди. Хотя феромоны уже вскружили голову, но непривычные касания и отсутствие контроля заставляли Кавеха следить сосредоточено за каждым движением чужих рук. Пальцы Аль-Хайтама нашли пояс шаровар и медленно стянули их вниз, вместе с тонким нижним бельем. Кавех почувствовал резкое, щемящее обнажение, и кожа живота тут же покрылась мурашками. Он зажмурился, не в силах смотреть. Наступила длинная, тягучая пауза. В тишине комнаты он слышал только свое прерывистое дыхание и ровное, спокойное дыхание Аль-Хайтама. Потом он почувствовал на себе пристальный, изучающий взгляд. — У тебя есть… — начал Аль-Хайтам, и в его обычно бесстрастном голосе прозвучала легкая, едва уловимая растерянность. Он не договорил. Кавех открыл глаза. Аль-Хайтам смотрел вниз. Его брови были слегка сведены, а во взгляде читалось искреннее недоумение. Он видел член Кавеха, обычный, стоящий от возбуждения. Но он также видел и то, что было ниже — единственное, скрытое влажным пушком отверстие, уже блестевшее на свету масляных ламп, смазанное естественной, прозрачной влагой омеги. Новая, жгучая волна стыда накрыла Кавеха. Он попытался сомкнуть ноги, но Аль-Хайтам мягко, но твердо удержал его бедро. — Я не женщина, — прошипел Кавех, и в его голосе зазвенела привычная колючая защита, смешанная с унижением. — Если ты ожидал чего-то другого… — Я ничего не ожидал, — перебил его Аль-Хайтам и голос снова стал ровным, взвешенным. Он поднял взгляд на Кавеха. — Я знал анатомию омег в теории… но видеть это… это иное. Его палец, все еще лежавший на внутренней стороне бедра Кавеха, медленно, с осторожной нерешительностью двинулся выше. Кончик пальца коснулся влажной кожи у самого входа. Кавех взвыл. Короткий, перекошенный вопль вырвался наружу, но он тут же подавил его, впившись зубами в собственную губу. Все его тело дернулось, член болезненно пульсировал. Прикосновение, легкое и почти невесомое, обожгло его, как раскаленное железо. Из этого скрытого, стыдливого места по всему телу разлилась волна острого, унизительно сладкого чувства, от которого в глазах потемнело. Аль-Хайтам замер. Его взгляд приковало к тому месту, где его палец касался тела Кавеха. Он видел, как мышцы вокруг непроизвольно сжались, как выступило еще больше влаги, делая кожу глянцевой. И как всё тело омеги под ним напряглось в одной дуге, застыв в мучительном ожидании. Кавех никогда не касался себя там, считая это чем-то невообразимо стыдным и запретным. Собственное тело оставалось для него самой большой тайной, а теперь эту тайну изучали чужие, опытные глаза и пальцы, открывая в нем такие отклики, о которых он и не подозревал. — Здесь? — тихо спросил Аль-Хайтам, почти про себя. Его палец не двигался, лишь слегка давил. Кавех мог только кивать, захлебываясь воздухом. Да. Именно здесь. Туда, где сейчас горело и ныло пустотой, требуя заполнения. Аль-Хайтам медленно отнял палец. Кавех чуть не закричал от протеста, от внезапной, дикой потери, но альфа не ушел. Он внимательно посмотрел на свой палец, на блестящую, прозрачную жидкость, которой тот был смазан. Потом поднес его к носу, вдыхая запах. Его веки чуть дрогнули. — Насыщено феромонами— пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучало… удовольствие? Что-то глубинное, животное. Его собственный член, до сих пор скрытый одеждой, явно напрягся, упираясь в бедро Кавеха. Аль-Хайтам наклонился, и его губы снова нашли губы Кавеха в поцелуе, но на этот раз в нем звучала новая нота: темная, властная и нетерпеливая. Одна рука всё ещё держала запястье Кавеха, другая опустилась между его ног, обхватывая его собственный член. Прикосновение было твердым, уверенным, слишком умелым для того, кто имел дело лишь с женскими телами. Но Аль-Хайтам, всегда дотошный в изучении любого предмета, наверняка знал теорию, а практика обращения с собственным телом делала его движения точными. Большая, шершавая ладонь сдвинулась по длине, от основания к головке, где уже выступила капля прозрачной влаги. Большой палец скользнул ниже, провел по тому влажному, скрытому входу, собрал густую, тягучую смазку и снова вернулся к члену, смазывая каждое движение этой интимной, пьяняще сладкой влагой самого Кавеха. — Аль-Хайтам… — вырвалось у Кавеха между поцелуями, мольба и отчаяние в одном имени. Он не мог вынести этой искусной, всепонимающей настойчивости, которая доводила его до предела куда быстрее любой грубой силы. — Просто расслабься... — прошептал тот ему в губы. Его дыхание тоже стало тяжелее, прерывистее. — Я знаю. И в этих словах слышалось знание не только теории, но и понимание отчаянной потребности, переполнявшей тело омеги. Он отпустил запястье Кавеха, и тот немедленно вцепился ему в плечи, в складки распахнутого кафтана. Аль-Хайтам сел на корточки между его ног. Кавех, опираясь на локти, смотрел на него широкими, полными ужаса и предвкушения глазами. Омега видел, как тот расстегивает свой собственный кафтан, сбрасывает его. Открылся мощный торс, покрытый шрамами и стальной мускулатурой. А затем на свет появился его член. Кавех замер, глаза расширились от чистого, животного ужаса. Он никогда не видел мужских тел, кроме своего собственного, случайно мелькавшего в бане. Его представления были смутны и неясны. Но то, что он увидел сейчас, превосходило любые возможные ожидания. Это было чудовищно. Непостижимо. Член Аль-Хайтама был огромным, тяжелым и внушительным, с толстой, пульсирующей веной, идущей вдоль всей длины. Он был намного больше, темнее, просто… другой. Кавех инстинктивно сжался внутри, с трудом веря, что его собственное, гораздо более скромное тело способно принять такое. Он видел, как Аль-Хайтам берет себя в руку, поправляя, направляя, и как на темной головке выступает капля прозрачной влаги. Искреннее, первобытное отчаяние сжало ему горло. Сердце Кавеха провалилось куда-то в пятки. Это физически не может войти. Оно просто разорвет его на части изнутри. Аль-Хайтам, казалось, прочитал его мысли по широко открытым, полным паники глазам. Он снова поднял на него взгляд. Его собственное лицо было искажено напряжением, на лбу и верхней губе выступили капельки пота. — Твое тело… готово, — сказал он, и это прозвучало как констатация факта, но голос его был хриплым, сдавленным собственным возбуждением. Он снова провел пальцами между ног Кавеха, собрал обильную, почти текучую смазку, которая уже пачкала простыни, и нанес ее на себя, на эту пугающую толщину. Его движения оставались методичными, но в них читалась тщательно сдерживаемая предательская дрожь в пальцах, когда они скользили по собственной напряженной плоти. — Но это… будет больно. В первый раз. Кавех кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он знал, но это знание ничего не значило перед лицом такой темной, пульсирующей реальности между ног Аль-Хайтама. Возбуждение, которое секунду назад лихорадочно стучало в висках, сменилось леденящим, всепоглощающим страхом. Нет. Нет, я не могу. Это невозможно. — Стой, — вырвалось у него хриплым, чужим шёпотом, когда Аль-Хайтам начал нависать над ним. — Подожди… Тот замер, его движение прервалось. Зеленые глаза, мутные от желания, уставились на Кавеха, вглядываясь в его бледное, искаженное ужасом лицо. В них на миг мелькнуло что-то похожее на усилие, на возвращение контроля. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — его голос прозвучал низко и очень четко, каждое слово было будто выточено из льда. Он не отодвинулся, но и не продвинулся вперед. Напряжение в его теле было ощутимым, как натянутая тетива. — Я сказал, что всё будет только с твоего позволения. Сейчас твой выбор. Ты уверен? Кавех почувствовал, как его разрывает на части. Страх кричал «да», требовал отступить, пока не поздно… но внизу живота, под этой паникой, все ещё тлел тот сладкий, предательский огонь, разожженный его же собственными феромонами и умелыми прикосновениями. Он видел капли пота на лице Аль-Хайтама, видел, как тот с трудом сдерживает себя, чтобы дать ему этот выбор. И этот вид, эта тяжелая, почти болезненная сдержанность альфы, который мог бы просто взять своё, заставили что-то внутри Кавеха дрогнуть. — Я… — голос сорвался. Он не мог вымолвить ни «да», ни «нет». Он сжал веки, чувствуя, как пот текчёт по вискам, и слабо, почти незаметно, покачал головой. Аль-Хайтам понял. Он не стал спрашивать снова и лицо вновь стало маской сосредоточенности. Затем он наклонился ближе, взял себя в руку и с той же неумолимой медленностью направил головку к тому влажному, трепещущему входу. Само прикосновение было жгучим, обещающим нестерпимую боль. Кавех зажмурился, впился ногтями в его плечи, готовясь к худшему. — Смотри на меня, — приказал Аль-Хайтам, и его голос, хриплый от напряжения, уже не терпел возражений. Кавех, рыдая, повиновался. Его красные глаза были залиты слезами, но он уставился прямо в эти зеленые, бездонные глубины, ища в них хоть какую-то опору. — Дыши, — сказал Аль-Хайтам, и в интонации на мгновение снова прозвучало что-то вроде мягкости. — И… расслабься, если сможешь. Он начал входить. Медленно. Невыносимо медленно, давая каждому миллиметру растянуть и разорвать непривычные ткани. Боль пронзила остро, режуще, чуждо. Кавех закричал, коротко и отрывисто, но крик тут же превратился в сдавленный хрип. Он чувствовал, как его тело, вопреки обильной смазке, отчаянно бунтует против вторжения, судорожно сжимаясь вокруг невероятной, разрывающей его толщины, пытаясь вытолкнуть её. Слезы ручьями потекли из глаз, смешиваясь с соленым потом на висках. Аль-Хайтам замер, его лицо исказила гримаса напряжения. Мускулы на его шее и плечах налились, как канаты. Он тяжело дышал. — Остановись… — простонал Кавех, но это был не призыв прекратить, а лишь крик отчаяния. — Не могу, — сквозь зубы произнес Аль-Хайтам и голос дрожал. — Уже… слишком далеко. И снова последовало движение, ещё на крошечную, невыносимую долю. Разрывающая, жгучая боль отступила, сменившись тупым, давящим распиранием, которое вытесняло из легких весь воздух. Кавех задохнулся, его пальцы судорожно впились в плечи альфы. Граница между его телом и телом Аль-Хайтама исчезла, стертая этой чудовищной, всезаполняющей полнотой. Всё внутри было растянуто, занято, переполнено до предела, каждая складка слизистой прижата к незнакомой, пульсирующей плоти. Ощущение разрыва изнутри было настолько всепоглощающим, что перестало быть просто болью, превратившись в нечто новое и ужасающее. Аль-Хайтам вошел до самого конца, упершись лобковой костью в промежность омеги, и замер. Наступила абсолютная, оглушающая тишина, нарушаемая лишь хриплым прерывистым дыханием Кавеха и сдавленным стоном самого альфы. Они оба застыли, прислушиваясь к шоку, к новой, чудовищной реальности этого соединения. Кавех чувствовал всё: каждую мощную пульсацию внутри себя, каждый дюйм огромной, обжигающе горячей плоти, глубоко засевшей в самом его ядре, чувствовал, как его собственное тело судорожно обнимает вторгшегося, пытаясь приспособиться к невозможным размерам. Затем Аль-Хайтам опустил голову, прижавшись горячим лбом к его плечу. Прерывистое, обжигающее дыхание обдавало кожу Кавеха. — Проклятье… — вырвалось с его всегда сдержанных губ низким, сдавленным стоном, больше похожим на рычание, чем на человеческую речь. В этом слове звучало и проклятие, и благодарность, и всепоглощающее потрясение. — Кавех… Горячие, почти обжигающие губы прикоснулись к его плечу, скользнули по ключице, к шее. А потом, с медленным, чудовищным усилием над самим собой, бедра альфы оттянулись назад. Новая волна боли пронзила Кавеха, но теперь в ней плясала странная, извращенная нота освобождения, облегчения от давящей полноты. И когда Аль-Хайтам двинулся вперед снова, войдя уже легче по проложенному, залитому смазкой пути, острая боль отступила. Ее место заняло нечто иное — огромное, давящее, невыносимо тесное… и при этом невероятно, до головокружения, до тошноты приятное. Это распирающее чувство глубоко внутри, где раньше была лишь пустота, теперь заполнялось живой, пульсирующей плотью. Из груди Кавеха вырвался долгий, вибрирующий стон. Его собственное тело, прекратив сопротивление, начало подстраиваться под этот ритм. Мышцы внутри судорожно сжались вокруг входящего члена при каждом толчке, цепко обнимая его, словно пытаясь впитать в себя, удержать внутри навсегда, чтобы эта растягивающая, наполняющая полнота никогда не заканчивалась. Аль-Хайтам зарычал, низко, глубоко в груди, как дикий зверь. Его движения стали увереннее, сильнее, но все ещё удерживаемыми. Он искал, менял угол, и вдруг… Кавех взвыл. Глаза его закатились. Аль-Хайтам попал прямо в него. В ту самую точку, о существовании которой Кавех и не подозревал. Волна чистого, белого, ослепляющего удовольствия смыла всю боль, весь страх, все мысли. Его собственный член, зажатый между их животами, дернулся, исторгая струйки влаги. — Здесь? — прохрипел Аль-Хайтам, и в его голосе не осталось ничего, кроме голой, хищной удовлетворенности. Удар повторился, снова и снова, с неумолимой точностью попадая в то самое сокровенное место глубоко внутри, которое заставляло всё существо Кавеха вздрагивать в конвульсиях чистого наслаждения. Сдержанность Кавеха рассыпалась в прах. Из его горла вырывались бессвязные, истеричные крики, смесь мольбы, проклятий и благодарности. Ноги сами собой обвили мощную спину альфы, пятки впились в напряженные мышцы, притягивая его глубже, еще глубже. Пальцы впились в плечи Аль-Хайтама, оставляя на коже красные полосы. Весь его мир сжался, рухнул и заново родился вокруг этого глубокого ритма, который выбивал из него душу с каждым точным, разбивающим в дребезги толчком. Последние остатки контроля покинули Аль-Хайтама. Его движения превратились в грубые, резкие, чисто животные толчки. Он вгонял себя внутрь с такой первобытной силой, что тяжелое ложе скрипело и стонало, а шелковое покрывало сползало беспомощными складками на пол. Губы, ласкавшие кожу, стали зубами, которые кусали и метили дрожащее плечо, шею Кавеха, оставляя влажные, жгучие следы. Густой, доминантный запах альфы смешался со сладким, пьянящим ароматом возбужденной омеги, создавая в комнате невыносимо плотный, удушающий и возбуждающий коктейль, от которого кружилась голова и темнело в глазах. Кавех чувствовал, как внутри него все сжимается, напрягается, готовясь к чему-то огромному. Он был на грани. И он видел по лицу Аль-Хайтама, по его остекленевшим глазам и оскаленным зубам, что тот тоже там. — Аль-Хай… — начал он, но не закончил. Аль-Хайтам с силой вогнал в него себя в последний раз и замер, весь напрягшись. Его лицо исказила гримаса первобытного экстаза. Кавех почувствовал, как глубоко внутри него вспыхивает жар, а затем его накрывает волна толчков, пульсирующих, бесконечных, заполняющих его до самых краев горячим семенем. Этот внутренний взрыв стал триггером для него самого. Собственный оргазм нахлынул на Кавеха без предупреждения, выжимая из него тонкий, надрывный крик. Он кончил между их тел, судорожно сжимаясь вокруг члена Аль-Хайтама, выжимая из него последние капли. Тишина накрыла комнату, оглушительная после недавнего хаоса, и в ней звенел лишь грохот собственной крови в ушах. Воздух стал густым и тяжелым, пропитанным острым запахом секса, пота и их смешанных, теперь уже неотделимых друг от друга феромонов. Над ним по-прежнему стояло тяжелое, хриплое дыхание Аль-Хайтама. Почувствовав, как тот медленно, с почти болезненной осторожностью извлекает себя, Кавех вздрогнул всем телом. Новое, пустое, щемящее ощущение разлилось там, где секунду назад была давящая, разрывающая полнота. По внутренней стороне бедер потекла струйка чего-то теплого и липкого, его собственная смазка, смешанная с семенем альфы, оставляя влажные пятна на шелке простыней. Рядом с ним грузно рухнуло на спину тело Аль-Хайтама. Его грудь тяжело вздымалась, а рука, дрожа от остаточного напряжения, провела по влажному от пота лицу. Минуты тянулись в оглушительной тишине, пока они оба пытались отдышаться, вернуться в свои тела. Потом раздался мягкий шорох, и Кавех почувствовал на себе взгляд. Глаза Аль-Хайтама, еще затуманенные страстью, постепенно прояснялись, но в их глубине теперь таилось что-то новое, тяжелое и незнакомое, какой-то немой вопрос, на который не было ответа. Не в силах выдержать этого молчаливого изучения, Кавех отвернулся, уткнувшись пылающим лицом в подушку, от которой теперь пахло ими обоими. Всё тело ныло, как после жестокой битвы, промежность горела огненной болью, а глубоко внутри все еще слабо пульсировало, отзываясь эхом на недавнее вторжение. И сквозь эту боль, стыд и опустошение пробивалась странная, смутная вспышка… удовлетворения? Да, ему было больно, невыносимо больно, но в самой сердцевине этой боли, там, куда бил Аль-Хайтам в конце, разливалась абсолютная, ослепляющая волна удовольствия, которая смыла всё. Он кончил, взлетел на той самой грани, где боль превращалась в нечто иное, и это «иное» было настолько интенсивным, что перечёркивало всё остальное. — Больно? — тихий, хриплый голос Аль-Хайтама нарушил тишину. В нём не было ни насмешки, ни злорадства. Просто констатация, ожидающая подтверждения. Кавех, все ещё не поворачиваясь, кивнул в подушку. Говорить было невозможно. Горло было пересохшим и сжатым. Последовала пауза. — Ты… — Аль-Хайтам запнулся, что было для него несвойственно. — Твое тело откликнулось. В конце. Это уже был вопрос. Вопрос о том оглушительном, стихийном оргазме, который вырвался из Кавеха, когда боль стала невыносимой, а наслаждение неотделимым от неё. Кавех сглотнул ком в горле. «Да, — хотелось прошипеть ему. — Да, черт возьми, откликнулось. И это было…» Но слова застряли. Вместо этого он лишь снова слабо кивнул, сжимая веки, чувствуя, как по щекам катятся новые, горячие и бессмысленные слезы. От боли, от унижения, от этой непостижимой, отвратительной и прекрасной физиологии, которая заставила его взорваться наслаждением даже тогда, когда его разрывали на части. За его спиной послышалось движение. Аль-Хайтам приподнялся на локте, и Кавех ощутил на себе его пристальный взгляд, ставший ещё тяжелее. — Ты плачешь? — его голос прозвучал откровенно ошеломленно, даже с ноткой неловкой растерянности, которую Кавех никогда от него не слышал. Кавех попытался сдержать рыдание, но плечи предательски вздрогнули. Он лишь сильнее вжался лицом в ткань, пытаясь скрыть и слезы, и жгучий стыд. В тишине комнаты его тихие всхлипы звучали оглушительно громко. Аль-Хайтам замер, и его молчание стало напряженным, почти осязаемым. — Я… — голос альфы прозвучал неуверенно, словно он подбирал слова к незнакомой задаче. — Я причинил тебе боль, наверное больше, чем следовало. Обычно после этого не плакали. Всегда, и Аль-Хайтам знал это с отстраненной уверенностью, его партнерши оставались довольны. Он был умел, щедр и не жалел сил. Кавех сам требовал этого брака. Смотрел на него все эти годы с тем вызовом, который Аль-Хайтам, против своей воли, считывал как скрытый интерес, как странную, колючую форму привязанности. Разве тот не хотел этого? Разве его тело не кричало «да» каждым вздрагиванием, каждым сладким запахом, каждым судорожным сжатием в самом конце? Аль-Хайтам видел его оргазм, чувствовал его. Так откуда эти слезы? Разве то, что произошло между ними, было настолько отвратительным? Он же не применял силу как таковую. Каждое движение и толчок, даже в момент потери контроля, был ответом на дрожь, на стоны, на запах дикого, сладкого возбуждения, исходившего от омеги. Тело Кавеха кричало о потребности, а теперь… теперь оно вдруг рыдало. Мысль застряла где-то внутри, холодная и неприятная. Неужели секс с ним настолько ужасное переживание? — Кавех, — он назвал его имя тверже, но рука, неуверенно, коснулась его оголенного плеча. Прикосновение было осторожным, почти неуместным в этой обстановке. — Посмотри на меня. Кавех сжался в комок. Ему хотелось исчезнуть, провалиться сквозь эти шелковые простыни. Он не мог объяснить этого вихря чувств: разрывающей боли, оглушительного стыда и того дикого, запретного удовольствия, который пересилил всё в последние секунды. Как можно было говорить об этом? Как признаться, что его тело предало его самым постыдным образом, что даже сквозь агонию оно нашло способ взорваться наслаждением? — Уходи, — выдавил он наконец, голос сорванный и мокрый от слез. — Просто… оставь меня. Рука на его плече не убралась. Напротив, пальцы слегка сжались, ощутимо, но не больно. — Уходить? — голос Аль-Хайтама прозвучал прямо у него над ухом, низко и безо всякой спешки, но с той самой стальной нотой, которая не допускала легкомысленных ответов. — Это моя спальня. Мой дом. И, насколько я помню, наша брачная ночь. Что подумают слуги, если великий визирь покинет ложе собственного супруга на рассвете первого дня? Или ты хочешь, чтобы завтра по всему дворцу пошли сплетни о том, как новобрачный омега прогнал своего альфу? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и риторический. Но затем тон сменился, стал чуть тише, почти что… упрямым. — И нет. Я не хочу тебя оставлять. Эти слова, сказанные так просто, заставили Кавеха затаить дыхание. Они звучали не как приказ, а как редкое, необработанное признание. Послышался мягкий скрип матраса, когда Аль-Хайтам поднялся. Кавех, уткнувшись лицом в подушку, слышал его шаги, мягкий плеск воды в тазу. Потом, без предупреждения, к его воспаленной, чувствительной коже бедер прикоснулась прохладная, влажная ткань. Кавех вздрогнул всем телом, но не отпрянул. Мягкие, методичные движения начали стирать с его кожи липкие, пахнущие ими обоими следы их соития. Движения были… осторожными. Неловкими в своей практичности, но удивительно бережными. Никто и никогда не делал для него такого. Не убирал последствия, не заботился. Это тихое, почти клиничное внимание было неожиданным и от этого еще более смущающим. Затем одеяло приподнялось, и большое, теплое тело Аль-Хайтама опустилось рядом. Он не пытался обнять Кавеха, не притягивал к себ. Просто лег, заняв своё место на широком ложе, но расстояние между ними было ничтожным. Кавех чувствовал исходящий от него жар, слышал его ровное, постепенно успокаивающееся дыхание. Это молчаливое присутствие было не менее весомым, чем любое прикосновение. — Спи, — сказал Аль-Хайтам глухо, в темноту. — Завтра будет новый день.