Мёртвые розы

Сквозь плотные занавеси едва пробивался серый утренний свет, когда Кавех начал выплывать из глубокого, беспамятного забытья. Первым ощущением была тяжесть. Не та, давящая и болезненная, что сопровождала его ночью, а иная, странно успокаивающая. Кто-то большой и теплый прижимал его к себе, обвив рукой поперек груди. Кавех замер, не открывая глаз, прислушиваясь к собственному телу. Оно ныло. Ноющая боль внизу живота и в пояснице отдавала тупой пульсацией при каждом, даже самом осторожном, вздохе. Но самым странным было чувство глубоко внутри, там, где этой ночью его разрывали на части, сейчас ощущалась непривычная, странная наполненность. Кожа на бедрах саднила, видимо, там, где Аль-Хайтам стирал с него следы ночи. А шея и плечи горели там, где альфа кусал и метил его. И запах. Комната была пропитана им насквозь. Тяжелый, древесный аромат старой бумаги и чего-то терпкого, мужского, смешался с его собственным, гранатовым, создавая плотную атмосферу уединения. Рука на груди была тяжелой и расслабленной. Кавех, наконец, рискнул приоткрыть глаза. Сквозь щелку ресниц он видел смутные очертания комнаты, залитой предрассветным полумраком, и широкую грудь прямо перед своим лицом. Его голова покоилась на плече Аль-Хайтама, прижатая к боку. Им обоим было тесно и неудобно в этой позе, но альфа, видимо, даже во сне не разжимал объятий. Кавех лежал, боясь пошевелиться и разбудить его. Мысли ворочались медленно и тяжело, как камни. Всё, что произошло ночью, вспоминалось обрывками: страх, боль, умелые руки, его собственный, сорванный крик, а потом этот странный, почти неловкий уход. И слёзы. Боже, он плакал, как ребёнок, прямо перед ним. Стыд жёг щёки даже сейчас. Он попытался осторожно, миллиметр за миллиметром, отодвинуться, высвободиться из этой тяжелой хватки. Но стоило ему лишь чуть напрячь мышцы, как рука Аль-Хайтама сжалась крепче, притягивая его обратно к своему боку. — Не дергайся, — раздался низкий, хриплый со сна голос прямо над ухом. Кавех замер. Он почувствовал, как теплое дыхание альфы шевелит волосы на его макушке. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто. — Ты… ты не спишь? — прошептал он, не поднимая головы. — Уже нет, — голос Аль-Хайтама звучал ровно, без тени недавней страсти или ночной растерянности. Только глубокая, утренняя хрипотца. — Ты слишком громко думаешь. Кавех фыркнул, но фырканье вышло каким-то жалким, сдавленным. Он уткнулся лбом в плечо альфы, не в силах поднять на него взгляд. Он чувствовал кожей его тепло, чувствовал, как ровно и сильно бьется его сердце под его щекой. И это было… невыносимо интимно. Рука Аль-Хайтама медленно скользнула по его спине вверх, к затылку. Пальцы запутались в спутанных светлых волосах, массируя кожу головы легкими, почти незаметными движениями. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он все так же ровно. Кавех сглотнул. «Как будто меня переехала телега с янычарами», — хотелось съязвить ему. Но вместо этого он лишь буркнул в плечо: — Нормально. Аль-Хайтам не ответил. Его рука продолжала гладить Кавеха по голове, и это молчаливое, неторопливое движение было куда красноречивее любых слов. Оно не требовало ответов, не искало оправданий, а просто было. Кавех, сам не заметив как, прикрыл глаза, позволяя этой ласке убаюкать остатки стыда и страха. Он чувствовал себя маленьким и защищенным, укрытым от всего мира в этом коконе из чужих рук, тяжелых одеял и их общего запаха. Так они и лежали в тишине, пока утренний свет не стал золотистее и ярче, пробиваясь сквозь щели в шторах. Где-то далеко за толстыми стенами особняка уже начинал просыпаться город, слышались приглушенные крики разносчиков и цокот копыт по булыжной мостовой. Первым тишину нарушил Аль-Хайтам. — Мне нужно будет кое-что тебе сказать, — произнес он, и его голос, хоть и оставался спокойным, приобрел деловой оттенок. — Когда совсем проснешься. Кавех тут же напрягся в его руках. — Что-то случилось? — в его голосе прорезалась привычная колючая настороженность. — Ничего плохого, — пальцы на его затылке слегка сжались, успокаивая. — Наоборот. Он помолчал, собираясь с мыслями, и Кавех кожей чувствовал, как под ним, под его щекой, вибрирует грудная клетка, когда он говорит. — По традиции, после свадьбы мне положен отпуск от государственных дел. Десять дней. Султан, учитывая мое долгое отсутствие в походе и это событие, распорядился, чтобы меня не беспокоили. По крайней мере, ближайшую неделю точно. Кавех замер, осмысливая услышанное. Неделя. Целая неделя в этом особняке, взаперти, наедине с Аль-Хайтамом. Без возможности сбежать в свою привычную жизнь, в свои покои во дворце, к книгам и одиночеству. Только он, этот чужой, холодный альфа, и стены, которые должны были стать новой клеткой. — Неделя? — переспросил он, и в голосе невольно проскользнула паника. — Здесь? Взаперти? Аль-Хайтам, видимо, почувствовал эту панику. Он чуть повернул голову, и Кавех ощутил его дыхание на своей макушке. — Взаперти? — в его голосе послышалась легкая, едва уловимая насмешка. — Это твой дом, Кавех. Не темница. Ты можешь выходить во двор, в сад, в любую комнату. Можешь даже отправиться во дворец, если захочешь, навестить мать или Нилу. Я не сторож тебе. Кавех поднял голову, наконец рискнув взглянуть на него. Аль-Хайтам лежал на спине, глядя в потолок. Профиль его был четким и спокойным, серые волосы разметались по подушке, делая его лицо чуть менее суровым, но все таким же непроницаемым. Он выглядел расслабленным, но в этой расслабленности ощущалась привычная, постоянная готовность к действию. — Я просто предупреждаю, что не буду занят с утра до вечера в диване, — продолжил он, не поворачивая головы. — И это время мы проведем вместе. Если ты, конечно, не против. Последние слова прозвучали почти как вопрос, что было для него настолько непривычно, что Кавех даже растерялся. Аль-Хайтам спрашивает его мнения? — Я… — Кавех запнулся, не зная, что ответить. С одной стороны, мысль о том, чтобы провести целую неделю наедине с этим человеком, пугала. С другой… он вдруг поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы он прямо сейчас вставал и уходил по своим визирским делам. — Я не против, — выпалил он, и тут же пожалел. Слишком быстро и согласно. Аль-Хайтам, наконец, повернул к нему голову. Его зеленые глаза, всё ещё чуть затуманенные сном, внимательно изучали лицо Кавеха. В них не было насмешки, лишь то же спокойное, изучающее внимание. — Хорошо, — просто сказал он. — Тогда, может, попробуем позавтракать? Я слышал, как во дворе уже давно возится прислуга, боится нас тревожить. Кавех вспомнил, что за дверями их покоев, за этим интимным полумраком, существует целый мир. Слуги, порядок, традиции, обязанности. И им, новобрачным, предстоит выйти в этот мир, предстать перед всеми в новом качестве. Мысль об этом вызвала новую волну напряжения, смешанного со странным, почти болезненным любопытством. — Да, наверное, — пробормотал он, отводя взгляд. Аль-Хайтам медленно, осторожно, чтобы не потревожить его лишний раз, убрал руку с затылка и сел на кровати. Широкая спина с четкими линиями мышц открылась взгляду Кавеха, покрытая старыми шрамами и свежими, красными следами от его собственных ногтей. При виде этих следов Кавеха бросило в жар. Он сделал это. Он оставил на нем свои метки. Аль-Хайтам потянулся, хрустнув плечами, и повернулся к нему. — Тебе нужна помощь, чтобы встать? — спросил он, и в его голосе не было и тени снисходительности, только деловитая забота. — Или, может, прикажу подать воду для омовения сюда? Кавех вспомнил свои ощущения: липкая кожа, саднящие бедра, странная тяжесть внизу. Мысль о хаммаме, о горячем паре и воде, казалась сейчас раем. Но идти туда, встречаться взглядами со слугами, которые все знают, все видели и слышали… — В хаммам, — решительно сказал он, принимая вызов. — Я пойду в хаммам. Аль-Хайтам кивнул, принимая его решение. — Хорошо. Я распоряжусь, чтобы его протопили для тебя. И скажу, чтобы подали завтрак в малую столовую, когда будешь готов. Он встал с кровати, совершенно не стесняясь своей наготы, и Кавех отвел взгляд, но краем глаза все же увидел его тело: мощное, жилистое, с рельефными мышцами, совсем не похожее на его собственное, худощавое, с едва намеченной мускулатурой. Контраст был разительным, почти унизительным. Аль-Хайтам накинул легкий халат, висевший на спинке кресла, и его движения были плавными и точными, как всегда. — Я выйду на пару минут, отдам распоряжения, — сказал он, остановившись у двери. — А ты пока полежи. Не торопись. Он вышел, и комната сразу опустела, лишилась той плотной, тяжелой ауры его присутствия. Кавех остался один, в их постели, пропахшей ими обоими. Он перевернулся на спину, уставился в резной деревянный потолок, и попытался осознать, что только что произошло. Неделя. Семь дней. И этот человек, его муж, только что говорил с ним так, будто они… будто они пара. Будто это нормально. Будто так и должно быть. В груди что-то странно дрогнуло, и Кавех не понял, страх это или что-то другое. Он пролежал так еще несколько минут, прислушиваясь к тишине за дверью и к собственному телу. Мышцы ныли, особенно в бедрах и пояснице, но это была какая-то новая, почти приятная боль. Кавех провел ладонью по животу, там, где внутри еще чувствовалась странная пустота после того, как Аль-Хайтам вышел из него ночью. Кожа горела. За дверью послышались приглушенные голоса, быстрая речь Аль-Хайтама, почтительные ответы слуг. Потом шаги затихли, и через минуту дверь снова открылась. Аль-Хайтам вошел, неся в руках большой поднос, от которого поднимался пар. — Я подумал, что если ждать, пока протопят хаммам, ты будешь голодным, — сказал он, ставя поднос на низкий столик у кровати. — Выпей пока шербет. Или бульон, если хочешь. Кавех приподнялся на локтях, чувствуя, как при этом движении все тело отзывается новой волной боли. Аль-Хайтам, заметив это, шагнул к нему. — Тебе помочь сесть? — Я сам, — отрезал Кавех, но когда попытался опереться на руку, та предательски дрогнула. Аль-Хайтам не стал спорить. Он просто опустился на край кровати, протянул руку и, поддерживая Кавеха под спину, помог ему принять сидячее положение, ловко подоткнув подушки под поясницу. Движения были быстрыми и уверенными, без лишней фамильярности, но от этого прикосновения по спине Кавеха снова побежали мурашки. — Спасибо, — выдавил он, глядя в сторону. Аль-Хайтам кивнул, пододвинул столик ближе и налил в пиалу золотистого, ещё горячего бульона. Запах курицы и специй заполнил комнату, и Кавех вдруг с удивлением понял, что зверски голоден. Он взял пиалу, чувствуя, как тепло разливается по ладоням, и сделал осторожный глоток. Бульон оказался идеальным: не слишком горячим, не слишком соленым, с лёгкой ноткой шафрана. Кавех пил мелкими глотками, чувствуя, как тепло разливается по пустому желудку, возвращая силы. Аль-Хайтам сидел рядом, вполоборота к нему, и пил свой шербет из высокого стакана. Он молчал, не мешая, не разглядывая, и это молчание было удивительно комфортным. Когда пиала опустела, Кавех почувствовал себя почти человеком. Он отставил посуду и поднял взгляд на Аль-Хайтама. Тот ждал, спокойно и терпеливо. — Я пойду в хаммам, — сказал Кавех, чувствуя, что от него самого, от его кожи всё ещё пахнет ночью, потом и сексом. Ему хотелось смыть с себя это всё, но в то же время было жаль терять этот запах, ставший вдруг таким родным. — Я провожу тебя, — Аль-Хайтам встал. — Хаммам примыкает к нашим покоям, но там несколько переходов, легко запутаться. Особенно в первый день. Он протянул Кавеху руку. Кавех посмотрел на эту ладонь, широкую, с длинными пальцами, и вспомнил, как эти пальцы прошлой ночью касались его там, внутри, с такой пугающей и восхитительной уверенностью. Он вложил свою руку в ладонь альфы, позволяя помочь себе встать. Ноги дрожали. Кавех пошатнулся, и Аль-Хайтам мгновенно подхватил его под локоть, придерживая, давая опереться. Вблизи, стоя к нему вплотную, Кавех снова ощутил запах, чистый, без примеси пота, только древесная горечь и тепло. — Ты как? — тихо спросил Аль-Хайтам, вглядываясь в его лицо. — Дойду, — упрямо ответил Кавех, делая шаг. Потом ещё один. Они вышли из спальни в небольшую комнату, служившую, видимо, гардеробной, а оттуда в узкий коридор, выложенный изразцами. В конце коридора виднелась тяжелая деревянная дверь, обитая медью. Аль-Хайтам открыл ее, и на Кавеха пахнуло горячим, влажным воздухом, пропахшим маслами и мылом. Хаммам оказался небольшим, но роскошным. Центральный мраморный лежак, гёбекташи, уже прогрелся, от него поднимался легкий пар. Вокруг стояли медные тазы с водой, кувшины, на полках лежали стопки мягких полотенец. В углу курилась небольшая курильница, распространяя тонкий, чуть сладковатый аромат. — Я пришлю к тебе прислужника, — начал Аль-Хайтам, но Кавех резко обернулся к нему. — Нет. Не надо. Он не хотел, чтобы кто-то чужой видел его сейчас, видел следы на его теле и прикасался к нему. Мысль о чужих руках на своей коже вызывала почти физическое отвращение. Аль-Хайтам замер на пороге, изучая его взглядом. — Как скажешь, — наконец произнес он. — Тогда просто позови, если что-то понадобится. Я буду в соседней комнате, разберу кое-какие бумаги. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда Кавех вдруг окликнул его: — Аль-Хайтам. Тот обернулся. — Что? Кавех стоял, вцепившись рукой в край мраморного лежака, и смотрел на него. Слова застревали в горле, но он заставил себя произнести: — Ты… ты останься. Пожалуйста. Это прозвучало как просьба. Настоящая, неприкрытая колкостью просьба. Аль-Хайтам смотрел на него несколько долгих секунд, и в зелёных глазах мелькнуло что-то, чему Кавех не мог подобрать названия. — Хорошо, — просто ответил он и закрыл за собой дверь, оставшись внутри. Кавех выдохнул, сам не замечая, что задерживал дыхание. Он медленно, цепляясь за стены, прошел к лежаку, опустился на теплый мрамор. Аль-Хайтам отошел в угол, сел на низкую скамью, спиной к нему, давая иллюзию уединения, но оставаясь рядом. Кавех стянул с себя легкий халат, в который успел завернуться, и остался полностью обнаженным на горячем камне. Он чувствовал взгляд Аль-Хайтама, хоть тот и сидел к нему спиной. Чувствовал всей кожей, каждым нервом. И это не пугало. Это было странно, почти приятно. Он взял медный кувшин с теплой водой, медленно полил себе на плечи, наблюдая, как вода стекает по груди, по животу, смывая соль и запах. Потом намылил руки мягким мылом, пахнущим медом и травами, и начал водить ладонями по коже, стирая с себя следы ночи. Каждое прикосновение отзывалось эхом в тех местах, где его касался Аль-Хайтам. Кавех вел ладонью по груди, и вспоминал его губы там. Касался шеи и чувствовал жар укусов. Опускал руку ниже, к бедрам, и пальцы сами находили чувствительные, саднящие места. В хаммаме было жарко, но Кавеха бросило в еще больший жар, когда он понял, что его тело, хоть и измученное, снова начинает откликаться. Низ живота потянуло сладкой, томной болью. Он сжал бедра, пытаясь подавить это, но стало только хуже. Движения за спиной замерли. Тишина стала абсолютной. — Кавех, — голос Аль-Хайтама прозвучал низко и хрипло. — Ты в порядке? — Да, — выдохнул Кавех, но голос сорвался, выдавая его состояние. Он услышал, как заскрипела скамья, как шаги приближаются к нему. И замер, чувствуя, как горячее тело альфы оказывается совсем рядом, за его спиной. — Повернись, — тихо приказал Аль-Хайтам. Кавех повиновался. Он повернулся на лежаке, сел, глядя на альфу снизу вверх. Аль-Хайтам стоял перед ним, полностью одетый, но его глаза горели тем самым ровным, неумолимым огнем, который Кавех видел прошлой ночью. — Я не думал, что ты захочешь снова так скоро, — сказал Аль-Хайтам, и его голос звучал напряженно, сдерживаясь. — Твое тело должно болеть. — Болит, — честно ответил Кавех, глядя ему в глаза. — Но это не значит, что я не хочу. Он сам не верил, что говорит это. Ещё вчера он боялся этого человека, презирал за холодность, хотя и любил. А сегодня, здесь, в этом влажном жару, он хотел, чтобы тот снова прикоснулся к нему, несмотря на боль, несмотря ни на что. Аль-Хайтам медленно опустился перед ним на корточки, оказавшись на одном уровне. Его рука потянулась к лицу Кавеха, пальцы коснулись мокрой щеки, провели по скуле, к подбородку. — Ты уверен? — спросил он, глядя прямо в красные, затуманенные глаза омеги. Вместо ответа Кавех сам потянулся к нему, схватил за отвороты халата и притянул к себе, впиваясь в губы поцелуем. Жадным, нетерпеливым, неумелым, но таким искренним. Аль-Хайтам зарычал ему в рот, сминая его губы своими, и толкнул Кавеха обратно на горячий мрамор. Мрамор под спиной оказался обжигающе горячим, но Кавех почти не чувствовал этого. Все его ощущения сосредоточились на тяжести тела Аль-Хайтама, на руках, на губах, которые жадно вбирали его собственные. Он запустил пальцы в серые, влажные от пара волосы альфы, притягивая его ещё ближе, чувствуя, как язык того проникает глубже, настойчиво и властно. Аль-Хайтам оторвался от его губ только затем, чтобы проложить дорожку из поцелуев вниз по шее, к ключице, к тому месту на плече, где прошлой ночью уже осталась его метка. Он прикусил кожу, слегка, почти не больно, и Кавех выгнулся дугой, чувствуя, как по позвоночнику пробегает разряд тока. — Здесь? — прошептал Аль-Хайтам, касаясь губами ноющего следа. — Или здесь? Его рука скользнула вниз по мокрому животу Кавеха, пальцы пробежали по напрягшимся мышцам ниже, к бедру, но не коснулись самого сокровенного, дразня, испытывая терпение. — Аль-Хайтам… — выдохнул Кавех, и в этом выдохе смешались мольба и раздражение. — Не мучай меня. — Я и не думал, — в голосе альфы послышалась легкая усмешка, но глаза оставались серьезными, горячими. — Я просто хочу убедиться, что ты действительно этого хочешь. А не просто поддаешься моменту. Кавех сжал кулаки. Этот человек даже сейчас, в такой момент, продолжал анализировать! Но в то же время эта его дотошная внимательность, желание убедиться в его согласии, трогали что-то глубоко внутри, что-то, о существовании чего Кавех и не подозревал. — Я хочу, — сказал он твердо, глядя прямо в зеленые глаза. — Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Этого оказалось достаточно. Аль-Хайтам больше не задавал вопросов. Он подхватил Кавеха под бедра, приподнимая, усаживая к себе на колени, лицом к лицу. Мраморный лежак остался в стороне, теперь между ними не было ничего, кроме влажной, горячей кожи. — Тогда помоги мне, — сказал он, беря руку Кавеха и прикладывая ее к своему члену. — Направь сам. Как тебе будет удобно. Кавех сглотнул. Вблизи, в полумраке хаммама, это снова показалось ему пугающе огромным. Но желание внутри горело сильнее страха. Он обхватил пальцами горячую, скользкую от пота и влаги плоть, чувствуя, как она пульсирует в его ладони, и приподнялся на коленях, наводя головку к своему входу. Первое прикосновение заставило его вздрогнуть. Слишком чувствительно, слишком остро после прошлой ночи. Он замер, пытаясь справиться с дыханием. — Ты можешь не торопиться, — голос Аль-Хайтама звучал глухо, сдавленно, но в нем по-прежнему чувствовался контроль. — Делай так, как нужно тебе. Кавех кивнул, закусил губу и медленно, миллиметр за миллиметром, начал опускаться. Боль пронзила острая, режущая, но вместе с ней пришло и то самое чувство наполненности, которого он так ждал. Он шипел сквозь зубы, но продолжал давить вниз, принимая в себя эту пугающую, но желанную толщину. Аль-Хайтам помогал ему, поддерживая за бедра, не дергая, не торопя, только слегка направляя, давая опору. На его лбу выступили крупные капли пота, смешиваясь с паром, мышцы на плечах и шее вздулись от напряжения. Видеть его таким, сдерживающим себя, контролирующим каждое движение, было для Кавеха почти так же возбуждающе, как само проникновение. Когда он опустился до конца, когда почувствовал, как ягодицы касаются бедер альфы, а член вошёл в него полностью, до самого основания, Кавех замер, ловя ртом воздух. В глазах потемнело, в ушах зашумело. Его трясло от перенапряжения и острого, почти невыносимого удовольствия, смешанного с болью. Аль-Хайтам смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде читалось что-то новое. Не просто желание, а восхищение. Смесь удивления и гордости. — Ты справился, — выдохнул он. — Весь. Какой же ты… Он не договорил. Вместо слов он приподнял бедра, насаживая Кавеха на себя чуть глубже, и тот закричал, вцепившись ногтями в его плечи. Ритм задавал теперь Аль-Хайтам, двигаясь снизу мощными, глубокими толчками, а Кавех лишь сидел на нем, обхватив ногами его торс, и позволял этому ритму разбивать себя на атомы. Хаммам наполнился звуками: влажные шлепки тел, прерывистое дыхание, сдавленные стоны, которые Кавех даже не пытался больше сдерживать. Горячий воздух обжигал легкие, пар оседал на коже, смешиваясь с потом, и они оба скользили друг в друге, как рыбы в воде. Аль-Хайтам повалил его обратно на мрамор, нависая сверху, и движения стали жестче, быстрее, теряя остатки контроля. Он целовал его куда-то в шею, в ключицу, кусал, метил, оставляя новые следы поверх старых. Кавех обвил его ногами, прижимая к себе, требуя глубже, ещё глубже, до самого предела. Оргазм накрыл его внезапно, как удар молнии. Он выгнулся дугой, вцепившись в спину Аль-Хайтама, и закричал, не сдерживаясь, не думая о слугах, которые могли слышать за дверями. Всё тело свело судорогой невероятного, ослепляющего наслаждения, которое выжало из него последние силы. Аль-Хайтам догнал его через несколько мгновений, с глухим рычанием вбиваясь в него в последний раз и замирая, изливаясь глубоко внутрь горячими, мощными толчками. Они лежали, тяжело дыша, на мраморном лежаке, мокрые от пота и пара, опустошенные и удовлетворенные. Аль-Хайтам первым пришел в себя. Он осторожно, стараясь не делать резких движений, вышел из Кавеха и откинулся рядом на спину, прикрыв глаза. Кавех лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него медленно растекается тепло, как пульсирует в такт сердцу только что полученное семя. Он чувствовал себя разбитым, но это была приятная разбитость, разбитость после долгого пути домой. Аль-Хайтам повернул голову, взглянул на него. — В хаммаме я тебя точно не оставлю, — сказал он, и в голосе слышалась легкая, непривычная хрипотца. — Придется нести тебя обратно в спальню. У тебя ноги не держат. Кавех фыркнул, но спорить не стал. Потому что это было правдой. У него действительно не осталось сил даже на то, чтобы пошевелиться. — Неси, — разрешил он, закрывая глаза. — Только дай мне сначала просто полежать. Аль-Хайтам усмехнулся, коротко, едва слышно, и Кавех вдруг понял, что слышит его смех впервые. Тихий, сдержанный, но настоящий. — Лежи, — сказал альфа, и его рука нашла ладонь Кавеха, сжала её, просто так, без причины. — Я никуда не тороплюсь. У меня неделя отпуска, забыл? Они пролежали так ещё несколько минут, пока дыхание не выровнялось, а сердце не перестало колотиться где-то в горле. Пар в хаммаме сгустился, сделался почти непроницаемым, и Кавех чувствовал, как капли влаги стекают по его груди, смешиваясь с потом и тем, что осталось на коже после их второй близости. Аль-Хайтам первым сел на лежаке. Движения его были всё такими же уверенными, словно не было этой изнурительной, выматывающей страсти. Он поднялся, подошел к углу, где стояли кувшины с водой, и начал наполнять большой медный таз, смешивая горячую воду с холодной, пробуя температуру пальцем. — Иди сюда, — позвал он, не оборачиваясь. Кавех с трудом приподнялся на локтях, чувствуя, как ноющая боль в пояснице и бедрах становится привычным фоном. Тело казалось чужим, налитым свинцом. Он кое-как сполз с лежака и, держась за стену, доковылял до того места, где стоял Аль-Хайтам. Тот молча взял мягкую губку, окунул её в теплую воду и начал водить по плечам Кавеха, смывая пот и следы их соития. Движения были неторопливыми, почти ритуальными. Вода стекала по груди, по животу, по бедрам, унося с собой липкость и жар. Кавех стоял, закрыв глаза, позволяя альфе ухаживать за собой. Это было странно. Унизительно и в то же время невероятно приятно. Никто и никогда не мыл его. Только служанки в детстве, но то было другое, безличное, обязательное. А здесь это делал он. Аль-Хайтам. Великий визирь, паша, человек, которого Кавех годами считал таким далёким и недосигаемым. Губка скользнула ниже, по животу, по внутренней стороне бедер, и Кавех вздрогнул, когда она коснулась слишком чувствительных мест. Аль-Хайтам замер на мгновение, но потом продолжил, осторожно, почти не касаясь, лишь смывая остатки влаги. — Повернись, — тихо сказал он. Кавех послушно повернулся спиной, вцепившись руками в край полки с кувшинами, потому что ноги действительно не держали. Он чувствовал, как губка скользит по его спине, по пояснице, по ягодицам, и каждая мышца отзывалась на это прикосновение дрожью. — Тебе больно? — спросил Аль-Хайтам, и губка замерла. — Нет, — соврал Кавех. Потом подумал и добавил честно: — Есть немного. Но это не страшно. — Я буду осторожнее, — пообещал Аль-Хайтам, и в его голосе прозвучало что-то похожее на вину. Он закончил мыть, ополоснул Кавеха чистой водой из кувшина, затем завернул его в огромное, мягкое полотенце, которое пахло лавандой и солнцем. Кавех закутался в него с головой, чувствуя себя маленьким и защищенным, как в детстве. — Я сейчас, — сказал Аль-Хайтам и быстро ополоснулся сам, не тратя времени на нежности. Потом он снова подхватил Кавеха на руки, и на этот раз омега даже не пытался протестовать. Он просто обвил руками его шею, уткнулся носом в мокрую, еще горячую после хаммама кожу и закрыл глаза. Так было проще. Не видеть его лица, не думать о том, что происходит, просто плыть по течению, отдавшись в чужие, но такие надежные руки. Аль-Хайтам нес его обратно через маленькую гардеробную, через коридор, выложенный изразцами. И вот тут случилось то, чего Кавех боялся больше всего. В коридоре, у дверей в их покои, стояли две служанки с охапками свежего белья. Увидев выходящего из хаммама великого визиря с закутанным в полотенце супругом на руках, они замерли, присели в глубоком поклоне, уткнувшись взглядами в пол. Но Кавех успел заметить, как предательски дрогнули их губы, как они переглянулись между собой, когда думали, что никто не видит. А ещё он понял, что стены в хаммаме тонкие. Очень тонкие. И что его крики, его стоны и откровенные, неприличные вопли наслаждения, которые он даже не пытался сдерживать, наверняка были слышны всему особняку. Жар стыда, куда более сильный, чем жар хаммама, залил его лицо, шею, уши. Он зарылся лицом в шею Аль-Хайтама, прячась, пытаясь стать невидимым, маленьким комочком в его руках. Аль-Хайтам прошел мимо служанок, даже не взглянув на них, и его голос прозвучал ровно и спокойно: — Подайте завтрак в малую столовую через час. И проследите, чтобы нас никто не беспокоил до полудня. — Слушаемся, паша, — прозвучал синхронный шепот в ответ. Дверь в спальню открылась и закрылась за ними, отсекая внешний мир. Аль-Хайтам осторожно опустил Кавеха на кровать, которая уже была застелена свежими простынями, пахнущими теми же травами, что и полотенца. Кавех немедленно зарылся лицом в подушку, сгорая от стыда. — Они все слышали, — прошептал он в подушку, и голос его звучал глухо и обреченно. — Все до единой. Аль-Хайтам опустился на край кровати рядом с ним. Пауза затянулась. — Скорее всего, — наконец спокойно ответил он. — Да. Кавех застонал в подушку громче. Этого ответа он и ожидал, но услышать его подтверждение было в сто раз хуже. — Я не могу, — простонал он. — Я больше никогда не смогу смотреть им в глаза. Они будут знать, что я… что мы… что я так кричал… Аль-Хайтам молчал. Потом Кавех почувствовал, как его руки касаются спины поверх полотенца. Просто лежат, греют. — Кавех, — сказал он спокойно. — Во-первых, они слуги. Их дело — обслуживать, а не обсуждать. Если кто-то позволит себе лишнее, я узнаю об этом первым. Он помолчал, поглаживая спину широкими, успокаивающими движениями. — Во-вторых, они не дети. Они знают, для чего существуют брачные ночи и что за ними следует. И они знают, что хаммам примыкает к покоям. Если бы они не хотели ничего слышать, их бы здесь не поставили. Кавех чуть повернул голову, выглядывая одним глазом из-под подушки. — То есть ты хочешь сказать, что они специально там стояли? Чтобы слушать? — Я хочу сказать, что они знали, на что идут, поступая на службу во дворец и в особняки знати, — поправил Аль-Хайтам. — Им платят не за то, чтобы они судачили о личной жизни хозяев. Им платят за молчание и хорошую работу. Поверь, я умею делать так, чтобы мои слуги держали языки за зубами. В его голосе послышалась стальная нотка, от которой Кавеху вдруг стало не по себе, но одновременно и спокойно. Аль-Хайтам не позволит, чтобы его, Кавеха, обсуждали за спиной. Он позаботится об этом. — И потом, — продолжил Аль-Хайтам чуть мягче. — Разве есть чего стыдиться? Ты мой супруг. То, что происходит между нами в этих стенах, касается только нас. Кричишь ты или молчишь, плачешь или смеешься — это твоё право. И если кому-то из слуг это покажется поводом для сплетен, этот кто-то очень быстро пожалеет о своем любопытстве. Кавех медленно выдохнул. Стыд никуда не делся, он все ещё жёг щеки и уши, но острота его притупилась, смытая спокойной уверенностью альфы. — Ты так легко об этом говоришь, — буркнул он в подушку. — Тебе-то что. Ты не кричал. Аль-Хайтам хмыкнул. Коротко, едва слышно. — Ты уверен? — спросил он. — Я, может, и не кричал, но рычал так, что стены дрожали. Думаешь, они не слышали? Кавех замер. Потом медленно перевернулся на спину, глядя на альфу снизу вверх. Тот сидел на краю кровати, спокойный, собранный, лишь серые волосы слегка влажные после хаммама выдавали недавнее прошлое. И на его губах, впервые на памяти Кавеха, играла легкая, едва заметная усмешка. — Ты рычал? — переспросил Кавех, не веря своим ушам. — Я же не каменный, — просто ответил Аль-Хайтам. — И ты сводишь меня с ума. Так что да, я рычал. И, подозреваю, довольно громко. Кавех смотрел на него и чувствовал, как стыд медленно трансформируется во что-то другое. В тепло. В странное, глупое удовлетворение от того, что и этот холодный, непроницаемый человек теряет контроль. Из-за него. Из-за Кавеха. — Значит, мы оба опозорены перед прислугой, — подвел итог он, и в голосе проскользнула привычная колкость, но теперь она звучала почти нежно. — Значит, мы оба люди, — поправил Аль-Хайтам. — И если хочешь, я могу сегодня же заменить всю прислугу в особняке. Чтобы тебе было спокойнее. Кавех фыркнул. — И что я скажу валиде? «Дорогая матушка, я опозорился перед служанками, поэтому Аль-Хайтам уволил всех до одной»? Она решит, что я истеричка. — Пусть решает что хочет, — пожал плечами Аль-Хайтам. — Это наш дом. И наши правила. «Наш дом». Эти два простых слова ударили Кавеха сильнее, чем любое признание в любви. Он вдруг понял, что это правда. Это ведь не просто дворец, не временное пристанище. Это их дом. И Аль-Хайтам только что сказал это так естественно, будто так было всегда. Кавех отвернулся, пряча глаза, потому что боялся, что они выдадут слишком много. — Не надо никого увольнять, — буркнул он. — Просто… дай мне время привыкнуть. Я привык к постоянному присутствию слуг, но не в таком качестве. — Привыкнешь, — пообещал Аль-Хайтам. — У нас много времени. У меня неделя отпуска, помнишь? А у нас с тобой целая жизнь. Он встал с кровати и направился к шкафу, доставая свежую одежду. — Лежи пока. Я распоряжусь, чтобы ещё завтрак подали прямо сюда, в спальню. Не хочешь же ты сейчас выходить в столовую и ловить на себе взгляды? — Нет, — быстро ответил Кавех. — Сюда. Пожалуйста. Аль-Хайтам кивнул, вышел за дверь, и Кавех снова остался один. Он лежал на свежих простынях, закутанный в полотенце, и смотрел в потолок. Тело ныло, внизу живота пульсировало тепло, а в груди разрасталось что-то большое, светлое и пугающе незнакомое. «Целая жизнь», — повторил он про себя слова Аль-Хайтама. И впервые эта мысль не показалась ему тюремным приговором.