Мёртвые розы

Сайно стоял на коленях у кровати, прижимаясь губами к тонким пальцам Тигнари, и не мог остановить дрожь, сотрясавшую всё тело. Две недели. Четырнадцать дней и ночей он сидел здесь, вслушиваясь в каждое дыхание, вглядываясь в неподвижное лицо, моля всех богов, в которых когда-либо верила эта земля, вернуть ему его омегу. И сейчас, когда Тигнари наконец открыл глаза, когда посмотрел на него своими большими, затуманенными глазами, Сайно чувствовал, как рушатся все стены, которые он возводил вокруг себя всю жизнь. — Тигнари, — шептал он, целуя его пальцы, ладонь, запястье. — Тигнари, пожалуйста, не уходи снова. Пожалуйста. Тигнари смотрел на него сверху и пытался что-то сказать, но горло пересохло, язык не слушался. Он мог только слабо сжимать пальцы в ответ на эти безумные, жадные поцелуи. Дверь распахнулась, впуская хаким Фариду и двух помощниц с подносами, полными склянок, бинтов и кувшинов. Фарида, немолодая уже женщина с властным лицом и уверенными движениями, быстро оценила обстановку. — Султан, — сказала она твердо, но уважительно. — Позвольте мне осмотреть пациента. Ему нужна помощь. Сайно поднял на неё покрасневшие глаза. В них плескалось столько боли и надежды одновременно, что Фарида на мгновение замерла. Она видела многое за годы службы во дворце, но чтобы султан, повелитель империи, смотрел на лекаря с такой мольбой — такого не было никогда. — Сделайте всё возможное, — хрипло произнес Сайно, но с места не сдвинулся. Фарида шагнула ближе, склоняясь над Тигнари. Она приподняла его веко, заглядывая в зрачок, послушала пульс, прижала ладонь ко лбу. — Жара нет, — констатировала она. — Пульс слабый, но ровный. Зрачки реагируют. Это уже хорошо, очень хорошо. Она повернулась к помощницам, заговорила быстро и четко: — Разогрейте бульон, самый крепкий, какой есть. И разбавьте его наполовину водой, желудок должен привыкать постепенно. Приготовьте свежие бинты и мазь, ту, с календулой и прополисом. И воды теплой для омовения. Помощницы засуетились, а Фарида снова обратилась к Сайно: — Султан, нам нужно осмотреть повязки. Возможно, придется их менять. Если вам тяжело это видеть, вы можете подождать за дверью. — Нет, — ответил Сайно, и в его голосе прозвучала сталь, которую так давно не слышали во дворце. — Я останусь. Фарида лишь кивнула, принимая его решение. Она осторожно откинула одеяло, обнажая тело Тигнари. Тот вздрогнул от прикосновения прохладного воздуха, но не открыл глаз, только сильнее сжал пальцы Сайно. Под тонкой ночной рубашкой проступали очертания повязок. Фарида жестом подозвала помощницу, и вместе они начали осторожно, миллиметр за миллиметром, приподнимать ткань. Сайно смотрел и чувствовал, как сердце разрывается на части. Все тело Тигнари было в синяках и кровоподтеках. Особенно сильно пострадал низ живота и бедра — там, где шла борьба за жизнь второго ребенка. Повязки, закрывавшие самые страшные раны, были пропитаны сукровицей и лекарствами. Кожа вокруг них покраснела, но, к счастью, без признаков воспаления. — Заживает, — тихо произнесла Фарида, обращаясь скорее к себе, чем к султану. — Медленно, но заживает. Тело сильное, молодое. Если бы не кровопотеря, давно бы уже встал. Она начала осторожно снимать старые повязки, смачивая их теплой водой, чтобы не травмировать кожу. Тигнари вздрагивал, тихо постанывал, но глаз не открывал. Сайно гладил его по голове, по длинным ушам, шептал что-то бессвязное, успокаивающее, и этот контраст — нежные слова и кровавое месиво вместо тела любимого — сводил его с ума. Когда старые бинты наконец сняли, Фарида удовлетворенно хмыкнула. Раны выглядели чистыми, края их розовели, намечалось заживление. Она принялась обрабатывать их мазью, пахнущей травами и медом, а потом накладывать свежие, стерильные повязки. Сайно смотрел на это и не мог отвести взгляд. Каждое движение Фариды отдавалось болью в его собственном теле. Он чувствовал себя виноватым. Это из-за него, из-за его желания иметь наследников, Тигнари чуть не умер. Это его семя, его дети разорвали этого мальчика изнутри. — Султан, — голос Фариды вернул его в реальность. — Самое страшное позади. Теперь ему нужен покой, тепло и питание. И время. Много времени. Сайно кивнул, не в силах говорить. Помощницы принесли бульон. Фарида помогла приподнять Тигнари, подложив подушки под спину. Тот приоткрыл глаза, мутные, ничего не понимающие, но послушно приоткрыл рот, когда ложка коснулась его губ. Первый глоток дался с трудом. Тигнари поперхнулся, закашлялся, и кашель отозвался болью во всем теле. Сайно вскочил, готовый звать на помощь, но Фарида жестом остановила его. — Тихо, тихо, — приговаривала она, вытирая подбородок Тигнари салфеткой. — Не торопись. Маленькими глотками. Вот так. Вторая ложка пошла легче. Третья, четвертая. Тигнари ел медленно, через силу, но с каждым глотком краски на его лице становилось чуть больше. Бледность отступала, уступая место слабому, едва заметному румянцу. Сайно смотрел на это и чувствовал, как отпускает тот ледяной ужас, который сжимал его сердце все эти две недели. Тигнари ел. Тигнари глотал. Тигнари открывал глаза. Он возвращался. Когда пиала опустела, Фарида осторожно опустила Тигнари обратно на подушки. Тот уже почти спал, веки тяжелели, дыхание становилось ровным и глубоким. Но перед тем как провалиться в сон, он в последний раз посмотрел на Сайно. И в этом взгляде, полном слабости и усталости, Сайно прочитал нечто такое, отчего сердце его пропустило удар. — Я здесь, — прошептал Сайно, касаясь губами его лба. — Я никуда не уйду. Спи. Тигнари закрыл глаза и провалился в сон. Но теперь это был здоровый, восстанавливающий сон. Фарида собрала инструменты, отдала распоряжения помощницам и тихо вышла, оставляя султана наедине с его омегой. Сайно остался сидеть в кресле, держа тонкую руку Тигнари в своей. Он смотрел на его лицо, на то, как ровно вздымается грудь, как расслаблены черты, и впервые за две недели чувствовал, что может дышать полной грудью. За дверью слышались приглушенные голоса, шум шагов, кто-то отдавал распоряжения. Жизнь дворца возвращалась в нормальное русло. Но здесь, в этой комнате, время снова остановилось. Только теперь это было другое время, с надеждой. Сайно поднес руку Тигнари к губам и замер так, слушая его дыхание, считая удары его сердца, чувствуя, как тепло медленно возвращается в эти тонкие пальцы. — Я люблю тебя, — прошептал он в темноту. — Ты даже не представляешь, как сильно. И я никогда больше не позволю тебе страдать. Никогда. Тигнари во сне чуть улыбнулся, словно услышал. И это была самая прекрасная улыбка, которую Сайно видел в своей жизни. Спустя около пяти часов Тигнари открыл глаза и долго не мог понять, где находится. Потолок над ним был знакомым и чужим одновременно — резное дерево, золотая роспись по краям, тяжелая люстра из цветного стекла. Его покои в гареме. Он попытался пошевелиться и замер, потому что тело отозвалось тупой, разлитой болью. Особенно сильно ныло внизу живота, там, где, как ему смутно помнилось, что-то происходило. Что-то страшное, кровавое и мучительное. Воспоминания возвращались обрывками. Жар. Боль, разрывающая изнутри. Крики, свои собственные, чужие. Чьи-то руки, входящие в него, вытаскивающие что-то живое, пульсирующее. А потом темнота. Долгая, бесконечная темнота. — Тигнари? Голос Сайно вырвал его из омута воспоминаний. Тигнари повернул голову — медленно, с трудом преодолевая сопротивление собственных мышц — и увидел султана. Сайно сидел в кресле рядом с кроватью, и вид у него был такой, что Тигнари на мгновение забыл о собственной боли. Султан похудел, осунулся, под глазами залегли черные тени, щеки впали. Одежда была мятой, волосы небрежно стянуты в хвост, и весь он производил впечатление человека, который не спал, не ел и не жил несколько недель. — Ты очнулся, — Сайно подался вперед, и в его глазах, обычно таких сдержанных, таких царственных, плескалось столько обнаженного чувства, что Тигнари стало не по себе. — Слава Аллаху, ты очнулся. — Сайно… — голос Тигнари прозвучал сипло, чуждо, будто не его собственный. Он забыл, что уже просыпался и как его кормили. — Что… что случилось? Сайно взял его руку, прижался к ней губами, и Тигнари почувствовал, как дрожат губы. Султан плакал. Повелитель правоверных, тень Аллаха на земле, плакал, уткнувшись лицом в его ладонь. — Ты родил, — глухо произнес Сайно, не поднимая головы. — Двух мальчиков. Было тяжело, очень тяжело. Ты потерял много крови. Две недели не приходил в себя. Я думал… я думал, что потерял тебя. Тигнари смотрел на его склоненную голову, на эти светлые волосы, рассыпавшиеся по руке, и чувствовал внутри пустоту. Дети. У него есть дети. Два маленьких существа, которые выросли внутри него, которых он вытолкнул из себя ценой собственной жизни. И он даже не помнил этого. — Можно… — голос сорвался. Тигнари сглотнул, попробовал снова. — Можно мне их увидеть? Сайно поднял голову. Глаза его были красными, но он уже взял себя в руки, спрятал эту минутную слабость глубоко внутри, под маску султанского достоинства. — Конечно, — ответил он, и голос его звучал ровно, только легкая хрипотца выдавала недавние слезы. — Я прикажу принести их. Но сначала тебя должен ещё осмотреть лекарь. Осмотр был быстрым и утомительным. Фарида, появившаяся через несколько минут, ощупывала, прослушивала, задавала вопросы, на которые Тигнари отвечал односложно, потому что говорить было трудно, а думать ещё труднее. Потом его снова накормили бульоном, напоили каким-то горьким отваром и наконец оставили в покое. Сайно все это время сидел рядом, не отходя ни на шаг. Он не мешал, не вмешивался, просто был здесь, и это присутствие, тяжелое, неотвязное, начинало давить на Тигнари. Он понимал, что должен быть благодарен. Что Сайно любит его и волновался. Но внутри, в груди, вместо благодарности росло что-то другое. Глухое раздражение, смешанное со странным, необъяснимым страхом. Когда Фарида наконец ушла, в дверь тихо постучали. Вошла молодая женщина в одежде кормилицы, а в руках у неё были два свертка. Два маленьких, туго спеленатых свертка. — Ваши сыновья, султан, — произнесла она, низко кланяясь. — Шехзаде. Сайно встал, взял у неё сначала одного ребенка, потом второго, и сам поднес их к постели Тигнари. В его движениях чувствовалась неуверенность, он явно не привык держать младенцев, но бережность, с которой он прижимал их к себе, была неподдельной. — Посмотри, Тигнари, — тихо сказал он, опускаясь на край кровати. — Это наши сыновья. Тигнари смотрел на два сморщенных красных личика, выглядывающих из пеленок, и не чувствовал ничего. Абсолютно ничего. Ни умиления, ни радости, ни материнского инстинкта, о котором столько говорят. Только пустоту и страх. — Они красивые, — произнес он, потому что надо было что-то сказать. Голос прозвучал фальшиво даже для него самого. Сайно, кажется, ничего не заметил. Он смотрел на детей с таким обожанием и гордостью, что Тигнари стало стыдно за свое безразличие. Он отвел взгляд, уставился в потолок, чувствуя, как внутри закипают слезы. Глупые, беспричинные слезы. — Ты устал, — сказал Сайно, заметив его состояние. Он передал детей обратно кормилице, которая тут же исчезла за дверью. — Тебе нужно отдыхать. Я побуду с тобой. — Не надо, — вырвалось у Тигнари быстрее, чем он успел подумать. Сайно замер. В его глазах мелькнула боль, тут же спрятанная за маской спокойствия. — Почему? — спросил он ровно. Тигнари закусил губу. Он и сам не знал почему. Просто не мог вынести этого присутствия, этой любви и заботы, которая сейчас давила на него, как каменная плита. — Тебе нужно заниматься делами, — нашел он первое, что пришло в голову. — Империя. Ты же султан. — Империя подождет, — ответил Сайно, и в голосе его прозвучала та самая султанская сталь, от которой у придворных подкашивались колени. — Ты важнее. Тигнари закрыл глаза. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в этом тяжелом, больничном воздухе. Он не заслуживал такой любви. И не знал, что с ней делать, что делать с этими детьми, которые требовали от него чего-то, чего у него не было. — Сайно, — сказал он тихо, не открывая глаз. — Пожалуйста. Мне нужно побыть одному. Долгая пауза. Тишина в комнате стала такой густой, что её можно было резать ножом. Тигнари чувствовал на себе взгляд султана, тяжелый, полный боли и непонимания. — Хорошо, — наконец произнес Сайно. Голос его звучал ровно, но Тигнари слышал в нём что-то надломленное. — Я приду позже. Отдыхай. Скрип кресла. Шаги, удаляющиеся к двери. Тихий щелчок закрывающегося замка. Тигнари остался один. Он открыл глаза и уставился в потолок. Слезы текли по вискам, затекали в уши, но он даже не пытался их вытирать. Ему было всё равно. В груди разрасталась черная, холодная пустота. Она заполняла все: сердце, легкие, живот, то место, где еще недавно росли эти двое. И в этой пустоте не было места ни для Сайно, ни для детей, ни для чего-то хорошего. Только страх. Тяжелый, липкий страх перед будущим, которое теперь принадлежало не ему, а двум маленьким существам, которых он даже не успел полюбить. — Что со мной не так? — прошептал он в пустоту, но ответа не было. *** Сайно вышел из покоев и остановился, прислонившись спиной к стене. Он стоял так несколько минут, глядя в одну точку, пока из соседнего коридора не показался Аль-Хайтам. — Повелитель? — осторожно позвал он. — Как он? Сайно поднял на него глаза. В них была такая усталость, такое отчаяние, что Аль-Хайтам, видевший многое, на мгновение потерял дар речи. — Он очнулся, — глухо ответил Сайно. — Но он… он прогнал меня. Сказал, что хочет побыть один. Аль-Хайтам молчал, переваривая информацию. Потом шагнул ближе, понизил голос: — Повелитель, роды были тяжелыми и он две недели был без сознания. Тело и разум пережили огромное потрясение, поэтому нужно время. — Я знаю, — Сайно провел рукой по лицу. — Я все знаю. Но я не могу… я не могу видеть, как он смотрит на меня пустыми глазами. Как будто я ему чужой. Как будто всё, что было между нами, ничего не значит. — Это не так, — твердо сказал Аль-Хайтам. — Он просто не справляется сейчас. Дайте ему время. И будьте рядом, даже если он гонит. Не навязчиво, но будьте. Сайно посмотрел на него долгим взглядом. — Откуда ты знаешь? — спросил он. — Ты никогда не был в такой ситуации. Аль-Хайтам чуть заметно усмехнулся. — Я видел много ран, султан. И телесных, и душевных. Лечатся они по-разному, но одно правило работает всегда: не оставляй раненого одного. Даже если он просит. Сайно кивнул, принимая этот ответ. Он выпрямился, расправил плечи, снова становясь султаном. — Хорошо. Я понял. А теперь идем, Аль-Хайтам. У нас есть дела. Империя, кажется, требует внимания. — Она всегда требует, повелитель, — ответил великий визирь, и они пошли по коридору, оставляя за спиной закрытую дверь, за которой в одиночестве лежал тот, кого султан любил больше жизни. *** Прошло три дня с тех пор, как Тигнари очнулся. Три дня, за которые Кавех почти не видел Аль-Хайтама — великий визирь с утра до ночи пропадал в диване, разгребая завалы дел, накопившихся за две недели султанского бездействия. Кавех же оставался в своих старых покоях во дворце, которые никто не тронул после его свадьбы. Он лежал на широкой тахте, глядя в потолок, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад он украдкой любил Аль-Хайтама, боялся своей свадьбы, считал дни до неизбежного конца. А сейчас ловил себя на том, что особенно скучает по его спокойному голосу, по тяжелой руке на своей талии, даже по этому его вечному, бесстрастному молчанию. В дверь постучали. — Войдите, — лениво бросил Кавех, не меняя позы. Дверь открылась, и на пороге появился Горо. Кавех сел на тахте, удивленно вглядываясь в вошедшего. Горо выглядел… по-другому. Исчезла та вечная напряженность и обида, которая читалась в его глазах последние месяцы. Он был спокойнее, собраннее, и одет не в шелка гарема, а в простой, но добротный кафтан, больше похожий на военную форму. — Кавех-султан, — Горо склонился в поклоне. — Простите, что беспокою без приглашения. Я слышал, вы во дворце, и хотел… поговорить. Кавех махнул рукой, приглашая его сесть. — Проходи, Горо. Давно не виделись. Ты выглядишь… иначе. Горо опустился на резной стул напротив тахты. Легкая улыбка тронула его губы. — Я и чувствую себя иначе, — ответил он. — После того как султан… после того как всё закончилось, я много думал. И принял решение. — Какое? — Кавех подался вперед, заинтригованный. — Я ухожу из гарема, — просто сказал Горо. — Султан дал мне разрешение. Я просил об отставке, и он… он согласился. Даже помог. Кавех молчал, переваривая услышанное. Горо, фаворит, который годами был ближе всех к султану, добровольно покидает гарем? — И куда ты пойдешь? — спросил он наконец. — Вернусь к тому, что умею лучше всего, — в голосе Горо прозвучала гордость. — К военному делу. Султан обещал место в отряде, со сменой имени. Я не омега, Кавех-султан. Я бета, и я воин. Моё место не в золотой клетке, а в седле, с мечом в руке. Кавех смотрел на него и чувствовал… зависть? Восхищение? Горо нашел в себе силы уйти. Отказаться от привычной жизни, от статуса, от всего, что давал гарем, ради свободы. Смог бы он сам так? — Я рад за тебя, — искренне сказал Кавех. — Правда. Ты заслуживаешь быть тем, кем хочешь, а не тем, кем тебя сделали. Горо благодарно кивнул. — А вы, Кавех-султан? — спросил он осторожно. — Как вы… как ваша семейная жизнь? Кавех фыркнул, откидываясь на подушки. — Странно, — признался он честно. — Сначала было страшно. Потом… не знаю. Аль-Хайтам не тот, кем я его считал. Он не такой холодный.. Он просто… другой. Холодный снаружи, но внутри… внутри, кажется, есть что-то тёплое. Хотя он это тщательно прячет. Горо слушал внимательно, не перебивая. — Вы его боитесь? — спросил он прямо. Кавех задумался. — Уже нет, — ответил он медленно. — Хотя должен бы. Он великий визирь, он старше, он сильнее, он альфа. Но рядом с ним я почему-то чувствую себя… в безопасности. Глупо, да? — Не глупо, — покачал головой Горо. — Это и есть доверие. Вы его заслужили. Они помолчали. Каждый думал о своём. — Ты уже говорил с Кадзухой? — вдруг спросил Кавех, вспомнив, что Горо и Кадзуха вроде бы сблизились перед свадьбой. Горо чуть заметно покраснел. Даже уши его порозовели. — Мы… виделись пару раз, — ответил он уклончиво. — Он хороший человек. Настоящий воин. Мы говорили о горах, о семье. Он тоже отправляет деньги домой, как и я. Кавех улыбнулся, заметив это смущение. — Он здесь, во дворце. Приехал с нами, сопровождает Аль-Хайтама. Если захочешь увидеться, он обычно в казармах янычар или в саду, тренируется по утрам. Горо кивнул, пряча взгляд. Было видно, что эта тема ему приятна, но он не готов её обсуждать. — Спасибо за разговор, Кавех-султан, — сказал он, поднимаясь. — Мне пора. Если будете в Стамбуле после моего отъезда, знайте, что у вас есть друг в янычарском корпусе. — Буду знать, — серьезно ответил Кавех. — Удачи тебе, Горо. Настоящей удачи. Горо поклонился и вышел. После разговора с Горо Кавех не находил себе места. Тело, привыкшее за последние дни к движению, требовало выхода. Он накинул легкий плащ и вышел в сад. Дворцовый сад Топкапы был огромным лабиринтом из кипарисов, розовых кустов, фонтанов и тенистых аллей. И конечно цветущих роз, за которыми до сих пор ухаживали, хотя раньше этим Кавех занимался самостоятельно. Кавех бродил по нему без цели, вдыхая знакомый с детства запах влажной земли и цветов, и думал о том, как быстро всё меняется. Он завернул за угол и замер. На небольшой поляне, скрытой от посторонних глаз высокими кустами, двое мужчин тренировались с деревянными мечами. Он почувствовал странное чувство дежавю, хотя совершенно точно раньше не был свидетелем подобной сцены. Кавех узнал их сразу: Кадзуха и Горо. Они не видели его. Были увлечены поединком. Движения Кадзухи были плавными, текучими, почти танцевальными. Горо, напротив, бил жестко, резко, вкладывая в каждый удар всю свою силу и, казалось, всю свою боль. Деревянные мечи сталкивались со звонким стуком, дыхание обоих сбивалось, но никто не хотел уступать. Кадзуха сделал обманное движение, ушёл в сторону и вдруг, вместо того чтобы атаковать, просто опустил меч. Горо, не ожидавший этого, по инерции рубанул воздух и едва не упал, споткнувшись о собственную ногу. Кадзуха подхватил его за локоть, удерживая от падения. Они замерли так, близко друг к другу, глядя в глаза. В воздухе повисло что-то такое, от чего Кавеху стало неловно, будто он подсматривал за чем-то очень личным. — Торопишься, — спокойно сказал Кадзуха, не отпуская его руки. — Злость мешает. Ты дерешься так, будто хочешь убить не врага, а себя. Горо дернулся, пытаясь высвободиться, но Кадзуха держал крепко. — Отпусти, — буркнул Горо. — Не отпущу, пока не посмотришь на меня, — ровно ответил Кадзуха. Горо поднял глаза. В них плескалась буря, и обида, и боль, и надежда, и страх. Кавех, наблюдавший из-за кустов, затаил дыхание. — Я уезжаю, — тихо сказал Горо. — Султан разрешил. Я больше не вернусь в гарем. — Я знаю, — кивнул Кадзуха. — Аль-Хайтам сказал. — И что? — в голосе Горо прозвучал вызов. — Тебе есть до этого дело? Кадзуха молчал долгую секунду. Потом улыбнулся, той самой лёгкой улыбкой, будто он никогда и не был воином. — Есть, — просто ответил он. — Потому что я тоже уезжаю. Через неделю наш отряд выступает в пограничный гарнизон. И мне нужен будет хороший напарник. Горо замер, не веря своим ушам. — Ты предлагаешь… — начал он и не договорил. — Я предлагаю тебе место рядом со мной, — перебил Кадзуха. — Если ты, конечно, не против. Воевать вместе легче, чем в одиночку. А ты хороший воин, Горо. Я видел. Горо смотрел на него, и лицо его медленно менялось. Исчезала напряженность, уходила боль, и на смену им приходило что-то светлое, почти детское удивление. — Ты серьезно? — прошептал он. — Я всегда серьезен, — ответил Кадзуха. — Особенно когда дело касается жизни и смерти. А на войне это именно так. Горо вдруг коротко и удивленно рассмеялся, словно сам не ожидал от себя этого смеха. — Ты сумасшедший, Кадзуха, — сказал он. — Кто берет в напарники бывшего фаворита султана? — Я, — просто ответил Кадзуха. — Потому что мне важно не прошлое, а то, что ты можешь сейчас. Я это уже говорил! А сейчас ты можешь драться. И драться хорошо. Он отпустил локоть Горо и отошел на шаг, поднимая свой деревянный меч. — Еще один круг? — предложил он. — А потом поговорим о деле. Если захочешь. Горо кивнул, поднимая свой меч. И когда они снова сошлись в поединке, Кавех заметил, что удары Горо стали другими. Жесткими, но не злыми. Точными, но не отчаянными. Он больше не бил, чтобы убить себя. Он бил, чтобы жить. Кавех тихо отошел от кустов, не желая мешать. На душе у него было тепло и немного грустно. Горо уходил. Находил свой путь. А он, Кавех, оставался здесь, в этом золотом дворце, со своим холодным альфой и непонятным будущим. Но почему-то сейчас это не казалось ему приговором.