Мёртвые розы

Утро следующего дня встретило Кавеха серым, тяжелым светом, пробивающимся сквозь плотные шторы. Он лежал на спине, глядя в резной потолок, и пытался привыкнуть к мысли, что это уже второй день его новой жизни. Тело ныло меньше, чем вчера, но каждое движение всё ещё отдавалось тупой болью в пояснице и бедрах. Рядом было пусто. Аль-Хайтам уже встал, хотя Кавех не слышал, когда тот поднялся. Это раздражало. Как можно быть таким тихим даже в собственной спальне? Дверь приоткрылась, и вошел Аль-Хайтам, уже одетый в домашний кафтан тёмно-синего цвета, с влажными после утреннего омовения волосами. В руках он держал поднос с завтраком. — Проснулся? — спросил он, ставя поднос на столик у кровати. — Я думал дать тебе поспать подольше. Кавех приподнялся на локтях, морщась от боли. — Сколько времени? — Почти полдень, — спокойно ответил Аль-Хайтам. — Ты спал как убитый. Я заходил пару часов назад, ты даже не пошевелился. Кавех хмыкнул, принимая сидячее положение. Аль-Хайтам, как и вчера, помог ему, подложив подушки под спину. Этот жест начинал входить в привычку, и Кавех ловил себя на том, что ждет его, что ему приятна эта молчаливая забота. На подносе стояли тарелки с тонко нарезанным сыром, маслинами, свежим хлебом, медом и неизменным куриным бульоном в пиале. Кавех потянулся к бульону, чувствуя, как желудок сжимается от голода. — Сегодня нам точно никто не помешает? — спросил он между глотками, вспоминая вчерашний стыд со служанками. — Обещал же, — Аль-Хайтам налил себе чай. — До полудня нас не тронут. А после… Он не договорил. Потому что именно в этот момент за дверью послышался какой-то шум, приглушенные голоса, а затем четкий, уверенный стук. Аль-Хайтам замер с чашкой в руке. Его лицо не изменилось, но Кавех, начавший привыкать к нему, уловил едва заметное напряжение в плечах. — Я же сказал, — тихо произнес он, ставя чашку на стол. — Не беспокоить до полудня. Стук повторился, настойчивее. — Паша, — раздался из-за двери взволнованный голос, кажется, дворецкого. — Простите великодушно, но из дворца гонец. Говорит, срочно. Очень срочно. Аль-Хайтам медленно поднялся, бросил быстрый взгляд на Кавеха. — Я сейчас вернусь, — сказал он и вышел, прикрыв за собой дверь. Кавех остался один, с пиалой бульона в руках, прислушиваясь к приглушенным голосам за дверью. Сначала говорил Аль-Хайтам, коротко и отрывисто, потом более высокий, взволнованный голос гонца. Слов было не разобрать, только интонации. И эти интонации Кавеху не нравились. В голосе гонца слышалась паника. В голосе Аль-Хайтама — нарастающее напряжение. Прошло несколько минут. Потом дверь открылась, и Аль-Хайтам вошел обратно. Лицо его было спокойным, как всегда, но Кавех уже научился читать по едва заметным мелочам: по тому, как чуть сильнее сжаты губы, как прямее спина, как холоднее стали зелёные глаза. — Что случилось? — спросил Кавех, отставляя пиалу. Аль-Хайтам подошел к окну, отодвинул штору, глядя на серое небо. — Проблемы во дворце, — ответил он коротко. — Какие? Пауза. Аль-Хайтам обернулся к нему. В его взгляде читалась тяжелая усталость, которую он обычно не позволял себе показывать. — Тигнари. Он до сих пор не приходит в себя. Кавех замер. Фаворит брата, тот самый омега с большими ушами и испуганными глазами, который родил двойню в самый разгар свадебных торжеств. Кавех помнил тот день, помнил суматоху, помнил, как Сайно, его брат, побледнел, когда ему сообщили, и как он, не сказав ни слова, покинул пир, оставив Аль-Хайтама одного представлять брачную церемонию. — Что значит не приходит в себя? — переспросил Кавех, чувствуя, как внутри зашевелилось беспокойство. Сайно он любил, несмотря на все их разногласия. Сайно был его братом, его защитой и опорой в этом дворцовом аду. — То и значит, — голос Аль-Хайтама звучал ровно, но Кавех слышал в нем скрытое напряжение. — Роды были тяжелыми. Очень. Второй ребенок лежал неправильно, повитухам пришлось его вытаскивать чуть ли не вручную. Тигнари потерял много крови. Его спасли каким-то чудодейственным отваром, но он так и не очнулся после этого. Уже почти две недели. Кавех прикусил губу. Две недели. Две недели его брат наверняка сидит у постели умирающего омеги, не отходя ни на шаг. Две недели государством правит совет, а великий визирь, главная опора трона, проводит медовый месяц в своем особняке. — Сайно? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Не отходит от его постели, — подтвердил Аль-Хайтам. — Говорят, похудел, осунулся, почти ничего не ест. Государственные дела его не интересуют. Совет завален бумагами, диван не может принять ни одного важного решения без султана. А я, как великий визирь, тоже отсутствую. В его голосе не было упрека, только сухая констатация фактов. Но Кавех почувствовал себя виноватым. Из-за их свадьбы, из-за этого дурацкого отпуска, Аль-Хайтам не мог быть там, где был нужен. Во дворце, рядом с султаном, решая проблемы империи. — Ты должен ехать, — сказал Кавех, и голос его прозвучал тверже, чем он ожидал. Аль-Хайтам обернулся к нему, вглядываясь в лицо. — Я знаю, — ответил он. — Но я не могу оставить тебя здесь одного. Не в первую неделю. — Глупости, — отрезал Кавех, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение. — Я не ребенок. И не умру, если ты уедешь на пару дней. Аль-Хайтам молчал, и Кавех видел, как в его глазах борются долг паши и долг как мужа. — Там не просто дела, Кавех, — наконец сказал он. — Там султан, который теряет себя. Я знаю падишаха. Если Тигнари умрет, он не простит себе этого никогда. Империя может потерять правителя. Кавех сглотнул. Мысль о том, что его брат, сильный, жесткий, справедливый Сайно, может сломаться из-за одного омеги, казалась невероятной. Но он вспомнил, как Сайно смотрел на Тигнари в саду, как касался его руки, как голос его теплел, когда он говорил о нем. И понял, что это правда. Тигнари был для Сайно не просто фаворитом, не просто матерью его детей. Он был тем, кого Сайно любил. По-настоящему. — Тогда тем более ты должен ехать, — повторил Кавех, садясь прямее, забывая о боли. — Ты нужен ему. Империи нужен визирь. А я… Он запнулся. Что он? Он будет сидеть здесь, в этом особняке, и ждать, пока его муж решает государственные проблемы? — Я поеду с тобой, — выпалил он, прежде чем успел подумать. Аль-Хайтам уставился на него с неподдельным удивлением. Кажется, за все время их знакомства Кавех видел на его лице такое выражение впервые. — Ты? Во дворец? Сейчас? — переспросил он. — А что такого? — Кавех вздернул подбородок, входя в привычную роль защищающегося. — Я имею право навестить брата. И мать. И Нилу. И вообще, это мой дом. Дворец, я имею в виду. Я там вырос, если ты забыл. — Я не забыл, — медленно ответил Аль-Хайтам. — Я просто думал, что после всего… ты захочешь побыть здесь. Подальше от них. Кавех понял, что он имеет в виду. Подальше от матери, от её контроля, от вечных интриг, от всего того, от чего он так устал за годы жизни во дворце. — Захочу, — честно признался он. — Но не тогда, когда моему брату плохо. Я не могу сидеть здесь и делать вид, что ничего не происходит. Аль-Хайтам смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Тогда собирайся. Выезжаем через час. Кавех выдохнул, только сейчас понимая, что задержал дыхание. — Через час так через час, — буркнул он, отводя взгляд. — Только… помоги мне встать. Ноги все ещё не очень слушаются. Аль-Хайтам шагнул к нему, протягивая руку. И когда Кавех оперся на него, поднимаясь с кровати, он вдруг почувствовал, как его пальцы сжимаются на его талии, притягивая ближе. — Ты удивляешь меня, Кавех-султан, — тихо сказал Аль-Хайтам, глядя ему в глаза. — С каждым днем всё больше. Кавех хотел огрызнуться, съязвить, спрятаться за привычной колкостью, но слова застряли в горле. Потому что в этом взгляде он увидел нечто такое, отчего сердце пропустило удар. — Я просто не хочу, чтобы мой брат страдал, — прошептал он, сам не зная, зачем оправдывается. Аль-Хайтам ничего не ответил. Он просто наклонился и поцеловал его в лоб. Коротко, легко, почти невесомо. А потом отпустил и отошел к шкафу, доставая дорожную одежду. — Одевайся, — сказал он своим обычным ровным голосом. — Я распоряжусь насчет экипажа и охраны. Кадзуха поедет с нами. Кавех стоял посреди комнаты, касаясь пальцами того места на лбу, куда только что прикоснулись его губы, и чувствовал, как внутри разливается странное, пугающее тепло. Через час они выезжали в Топкапы. Экипаж мягко покачивался на булыжной мостовой, и Кавех смотрел в занавешенное окно на проплывающие мимо улицы Стамбула. Город жил своей жизнью, не подозревая о той драме, что разворачивалась за стенами дворца. Торговцы выкрикивали цены, дети бегали между повозками, где-то играла музыка. Напротив него сидел Аль-Хайтам, закрыв глаза, откинувшись на спинку сиденья. Он молчал всю дорогу, и Кавех не мешал ему. Он понимал, что великий визирь собирается с мыслями, продумывает, что скажет султану, как будет выводить его из этого состояния, какие решения придется принимать. Кавех тоже думал о Сайно. О брате, который всегда казался ему таким сильным, таким непоколебимым. Даже когда они ссорились, даже когда Сайно давил на него авторитетом, Кавех знал, что за этой жесткостью стоит любовь. Сайно заботился о нем, защищал его, пусть иногда слишком грубо, слишком по-своему. И теперь этот сильный человек сидел у постели умирающего омеги и не находил в себе сил подняться. Экипаж въехал в ворота дворца, и Кавех почувствовал, как знакомый запах Топкапы — кипарисов, роз, старого камня — окутывает его. Здесь пахло детством, свободой и клеткой одновременно. Их уже ждали. У входа толпились слуги, евнухи, несколько придворных. Аль-Хайтам вышел первым, подал руку Кавеху, помогая спуститься. Тот оперся на неё, чувствуя, как ноги всё ещё подрагивают после долгой дороги и вчерашних событий. — Паша, — к ним тут же подскочил один из евнухов, низко кланяясь. — Слава Аллаху, что вы приехали. Султан… — Знаю, — оборвал его Аль-Хайтам. — Где он? — В покоях фаворита, паша. Не выходит оттуда уже две недели. Только хазнедар Яэ Мико и валиде-султан допускаются внутрь. И лекари, конечно. — А дети? — спросил Кавех, и евнух удивленно поднял на него глаза, словно только что заметил. — Шехзаде здоровы, слава Аллаху. Кормилицы за ними смотрят. Валиде-султан лично выбирала кормилиц из самых надежных семей. Кавех кивнул. Хоть что-то хорошее. — Я пойду к брату, — сказал он Аль-Хайтаму. — А ты к совету? — Сначала к султану, — покачал головой Аль-Хайтам. — Без его воли совет ничего не решает. Нужно попытаться до него достучаться. Они пошли по знакомым коридорам. Кавех ловил на себе любопытные взгляды придворных, шепотки за спиной. Новобрачный принц, всего два дня как покинувший дворец, и вот уже вернулся. Да еще с великим визирем, своим мужем. Слухи, наверное, уже разлетелись по всему Топкапы. Перед дверями в покои Тигнари стояла стража. Двое янычар с суровыми лицами. Увидев Аль-Хайтама, они синхронно поклонились. — Паша, султан приказал никого не впускать, — произнес один из них, но в голосе не было уверенности. — Доложи, что приехал великий визирь, — ровно ответил Аль-Хайтам. — И его брат, Кавех-султан. Пусть султан решает сам, впускать нас или нет. Стражник исчез за дверью. Прошло несколько томительных минут. Кавех смотрел на резную деревянную дверь и пытался представить, что там, за ней. Тишина. Запах лекарств. И его брат, сгорбившийся у постели. Дверь открылась. На пороге стоял Сайно. Кавех едва узнал его. Брат похудел так, что скулы заострились, под глазами залегли глубокие черные тени, одежда висела мешком на осунувшемся теле. Волосы, обычно тщательно уложенные, были просто стянуты в небрежный хвост. От султана, грозного правителя империи, не осталось и следа. Был только измученный, потерянный человек. — Аль-Хайтам, — голос Сайно звучал хрипло, будто он не говорил несколько дней. — Кавех. Вы приехали. — Сайно, — Кавех шагнул к нему, не думая о этикете, не вспоминая, что перед ним султан. Он просто обнял брата, прижимая к себе, чувствуя, какой тот худой и какой напряженный. Сайно замер на мгновение, а потом его руки обхватили Кавеха в ответ, сжимая с такой силой, будто он боялся утонуть. — Я не знаю, что делать, — прошептал Сайно ему в плечо. Голос его дрожал. — Кавех, я не знаю, что делать. Он не просыпается. Уже две недели. Лекари говорят, что тело справилось, что раны заживают, но он не просыпается. Почему он не просыпается? Кавех гладил брата по спине, чувствуя, как под пальцами ходят острые лопатки, и не находил слов. Что тут скажешь? Какие слова могут утешить, когда тот, кого ты любишь, висит между жизнью и смертью? — Можно нам войти? — тихо спросил Аль-Хайтам, и его голос, обычно холодный и деловой, сейчас звучал мягче обычного. Сайно отстранился от Кавеха, кивнул. Он выглядел опустошенным, но в глазах мелькнула искра благодарности, что они приехали. — Заходите, — сказал он, отступая в сторону. Они вошли. Покои Тигнари утопали в полумраке, шторы были задернуты плотно, не пропуская дневной свет. Горело несколько масляных ламп, отбрасывая пляшущие тени на стены. В воздухе стоял тяжелый запах лекарственных трав, ладана и еще чего-то неуловимого, больничного. На огромной кровати, утопая в подушках и одеялах, лежал Тигнари. Кавех подошел ближе, всматриваясь в его лицо. Фаворит брата был бледен до синевы, тёмные круги под глазами, запавшие щеки. Длинные уши, его самая приметная черта, безжизненно лежали на подушке. Грудь едва поднималась от дыхания. Он казался не живым человеком, а восковой куклой, тонкой работой искусного мастера, которую вот-вот уберут в музей. Рядом с кроватью стояло кресло, и Кавех понял, что в этом кресле Сайно проводит все дни и ночи. Одеяло на кресле было сбито, подушка измята. — Лекари говорят, что он просто спит, — тихо произнес Сайно, останавливаясь за спиной Кавеха. — Что тело восстановилось, но сознание не возвращается. Они не знают почему. Кавех смотрел на Тигнари и вспоминал их разговор в саду, когда он, злой и раздраженный, предупреждал его, что во дворце нет друзей. Тигнари тогда смотрел на него своими большими глазами, и в них была такая беззащитность, такая растерянность. А теперь этот мальчик, почти ребенок, лежал здесь, умирая, подарив империи двух наследников. — А дети? — спросил Кавех, не оборачиваясь. — Ты их видел? Сайно дернулся, будто от удара. — Видел, — голос его дрогнул. — Они… они красивые. Похожи на него. Особенно младший. Но я не могу… я не могу на них смотреть. Потому что каждый раз думаю, что он, может быть, умирает, чтобы дать им жизнь. И что он никогда их не увидит. — Повелитель, — Аль-Хайтам шагнул к султану, положил руку ему на плечо. — Вы должны взять себя в руки. Империя не может ждать. Совет не справляется. Диван не принимает решений. Вы нужны им. Сайно поднял на него глаза, и в них блеснула знакомая султанская сталь, но тут же погасла, сменившись бесконечной усталостью. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, Аль-Хайтам. Но я не могу. Понимаешь? Я не могу уйти отсюда, зная, что он может открыть глаза в любую минуту. А меня не будет рядом. — Вы султан, — твердо произнес Аль-Хайтам. — Ваша ответственность перед миллионами людей важнее, чем личное горе. Тигнари не простит вам, если из-за него рухнет империя. — Он может и не проснуться вовсе, — голос Сайно сорвался на шепот. — Тогда какая разница, что будет с империей? Кавех сжал кулаки. Смотреть на брата в таком состоянии было невыносимо. Он шагнул к нему, схватил за плечи, встряхнул. — Сайно, посмотри на меня, — приказал он. — Ты султан. Ты мой брат. Ты сильнее этого. Тигнари боролся за жизнь, он рожал твоих детей, он истекал кровью, но выжил. Он выжил! И он проснется. Обязательно проснется. Но если ты сейчас развалишь империю, если совет начнет интриговать против тебя, если враги увидят слабость султана, что тогда? Тогда все его жертвы будут напрасны и дети будут в опасности. Сайно смотрел на него широко открытыми глазами. В них плескалась боль, отчаяние, но постепенно, медленно, начало появляться что-то ещё. Осознание. — Кавех… — выдохнул он. — Я останусь здесь, — сказал Кавех, отпуская его плечи. — Я буду сидеть у его постели. И буду ждать, когда он проснется. Я буду рядом. А ты пойдешь и сделаешь то, что должен делать султан. Сайно замер. Потом перевел взгляд на Аль-Хайтама, ища поддержки. Тот молча кивнул. — Кавех прав, — сказал он. — Идемте, повелитель. Диван ждет. А ваш брат последит за фаворитом. Сайно еще раз посмотрел на Тигнари, на его бледное лицо, на едва вздымающуюся грудь. Потом перевел взгляд на Кавеха. В его глазах стояли слезы, которые он сдерживал из последних сил. — Спасибо, — прошептал он. — Брат. Кавех лишь кивнул, чувствуя, как ком подступает к горлу. Сайно вышел из покоев вместе с Аль-Хайтамом, и дверь за ними закрылась. Кавех остался один на один с Тигнари. Он пододвинул кресло, в котором сидел Сайно, поближе к кровати, опустился в него и взял тонкую, холодную руку фаворита в свою. Кавех сидел в кресле, держа безвольную руку Тигнари в своей, и смотрел на его бледное лицо. В комнате было тихо, только масляные лампы потрескивали, отбрасывая золотистые тени на стены. Где-то далеко, за толстыми стенами дворца, шла жизнь, решались государственные дела, а здесь время словно остановилось. Он не знал, сколько просидел так. Может, час. Может, два. Пальцы Тигнари больше не двигались, и Кавех уже начал думать, что ему показалось. Он рассматривал лицо фаворита, такое молодое, такое беззащитное сейчас. Вспоминал их разговор в саду, свою резкость, свою злость. И чувствовал вину. Глупую, неуместную вину перед этим мальчиком, который просто хотел выжить в этом дворцовом аду. — Ты знаешь, — заговорил он вдруг, сам не зная зачем. Говорить в тишине было невыносимо. — Я ведь тебя сразу невзлюбил. Подумал, еще один фаворит, который будет виться вокруг брата, рожать детей и плести интриги. А ты оказался просто испуганным омегой, которого затащили сюда силой. Как и всех нас, в сущности. Он помолчал, сжимая холодные пальцы. — Сайно тебя любит. По-настоящему. Я никогда не видел его таким. Даже с Горо он был мягче, но не так. Ты для него свет в окошке, понимаешь? И если ты не проснешься, он сломается. Империя сломается. Все пойдет прахом. Тишина. Кавех вздохнул, провел свободной рукой по лицу, чувствуя усталость. Тело всё ещё ныло после двух дней близости с Аль-Хайтамом, после дороги, после этого напряжения. И вдруг его осенило. Феромоны. Он слышал об этом когда-то давно, еще от старых слуг в гареме. Шепотом, боязливо, как о чем-то запретном. Говорили, что омеги могут чувствовать друг друга, что их запахи переплетаются, что в минуты слабости один омега способен поддержать другого, просто находясь рядом. Что-то глубинное, древнее, идущее от самой природы. Никто не говорил об этом вслух, при альфах это считалось чуть ли не неприличным, но слухи ходили. Кавех посмотрел на Тигнари. Тот лежал всё так же неподвижно, но в свете ламп Кавеху показалось, что его кожа стала чуть менее бледной. Или просто игра света? — Глупость, наверное, — пробормотал он себе под нос. — Но чем чёрт не шутит. Он осторожно, стараясь не делать резких движений, придвинулся ближе к кровати. Положил руку Тигнари ему на грудь, поверх одеяла, а свою ладонь оставил сверху. Потом закрыл глаза и попытался дышать ровно, глубоко, сосредоточившись на своем запахе. Кавех знал, что пахнет гранатом. Спелым, сладким, чуть терпким. Нилу говорила, что это красивый запах, что он привлекает альф. Но сейчас ему нужно было не привлекать. Ему нужно было отдать. Он представил, как его запах, феромоны, тонкой струйкой начинают сочиться из кожи, из ладони, лежащей на груди Тигнари. Как они проникают сквозь одеяло, тонкую ткань ночной рубашки, кожу, внутрь, в самую кровь. Он представлял, как этот гранатовый аромат обволакивает Тигнари, согревает его, будит что-то глубоко внутри. — Проснись, — прошептал Кавех, не открывая глаз. — Пожалуйста. Ты нужен ему. Ты нужен нам. Проснись. Сколько это продолжалось, он не знал. Время потеряло смысл. Он просто сидел, дышал, отдавал, молился. И вдруг он почувствовал. Сначала это было едва уловимо, как дуновение ветерка в закрытой комнате. Тонкий, слабый аромат. Пустынных трав, нагретых солнцем, и чего-то свежего, утреннего. Запах Тигнари. Кавех помнил его ещё по той прогулке в саду, когда они впервые встретились. Тогда он был почти незаметен, приглушен страхом и напряжением. Сейчас он проступал сквозь больничные запахи лекарств, слабый, но настоящий. Кавех распахнул глаза и уставился на Тигнари. Пальцы фаворита, те самые, что лежали на его груди под ладонью Кавеха, шевельнулись. Медленно, неуверенно, но шевельнулись. Грудь приподнялась чуть глубже в вздохе. Ресницы дрогнули. — Тигнари? — позвал Кавех, замирая. Еще одно движение. Веки фаворита приоткрылись. Совсем чуть-чуть, на миллиметр, но Кавех увидел в щелке мутный, непонимающий взгляд. — Тигнари! — уже громче позвал он, сжимая его руку. — Ты слышишь меня? Губы омеги шевельнулись, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только слабый, сиплый звук. Глаза открылись шире, в них появилось осознание, смешанное с испугом и полной растерянностью. — Тихо, тихо, — Кавех склонился над ним, поглаживая его руку. — Не пытайся говорить. Ты в безопасности. Ты во дворце. Ты помнишь, что случилось? Тигнари смотрел на него, и в его глазах медленно проступало узнавание. Он помнил Кавеха. Помнил этого блондина с красными глазами, брата султана. Но сейчас в его взгляде не было страха, только благодарность и слабое, едва заметное удивление. Губы Тигнари снова шевельнулись, и на этот раз Кавех разобрал слово: — Дети? — Живы, — быстро ответил Кавех. — Здоровы. Мальчики. Двойня. Сайно с ума сходит от счастья и от страха за тебя. Сейчас, я позову лекаря. И Сайно. Ты только не засыпай обратно, слышишь? Тигнари слабо кивнул, и этот кивок стоил ему видимых усилий. Но он не закрывал глаза, смотрел на Кавеха, и в этом взгляде читалось столько всего, что слова были не нужны. Кавех вскочил с кресла, забыв о боли в теле, и рванул к двери. — Лекаря! — закричал он, распахивая дверь. — Быстро лекаря! И султана позовите! Он очнулся! Тигнари очнулся! Стража за дверями замерла на мгновение, а потом бросилась исполнять приказания. Началась суета, топот ног, приглушенные крики. Кавех вернулся к кровати, снова взял Тигнари за руку. Тот всё ещё смотрел на него, и в глазах блестели слезы. — Ты как? — спросил Кавех глупо, не зная, что еще сказать. Тигнари попытался улыбнуться. Улыбка вышла слабой, кривой, но настоящей. — Спасибо, — прошептал он одними губами. Кавех сжал его пальцы, чувствуя, как в груди разрастается что-то огромное, светлое, чему он не мог подобрать названия. — Не за что, — ответил он. — Ты главное держись. Сайно сейчас прибежит. И больше никогда не смей так пугать своего султана, понял? Тигнари слабо кивнул и прикрыл глаза, но дыхание его стало ровнее, глубже. Он всё-таки снова спал, ведь ещё слаб. Но теперь это был просто сон, а не то жуткое забытье, из которого его только что вытащили. А через минуту дверь распахнулась, и в покои влетел Сайно, бледный, с безумными глазами, забывший обо всем на свете. Он подлетел к кровати, упал на колени рядом с Тигнари, схватил его за руку, прижался к ней губами, и плечи его затряслись от беззвучных рыданий. Кавех тихо поднялся, освобождая место у постели. Он вышел из покоев, прикрыв за собой дверь, и прислонился спиной к холодной стене коридора. Трясущимися руками провел по лицу и вдруг понял, что тоже плачет. — Кавех? Голос Аль-Хайтама заставил его вздрогнуть. Он поднял глаза. Великий визирь стоял в двух шагах, смотря на него с непривычным выражением лица. — Ты как? — спросил Аль-Хайтам, подходя ближе. Кавех хотел ответить, но вместо этого просто шагнул к нему и уткнулся лицом в его плечо, позволяя себе эту слабость. Аль-Хайтам обнял его, прижимая к себе, и они стояли так посреди пустого коридора, пока где-то за дверью султан оплакивал своё счастье.