Маска

Всматриваюсь в изгибы кистей молодого человека, исполняющего увесистый кусок новой показательной программы на ледовой поверхности. Приглушенной свет на стадионе позволяет привыкнуть к минимальной освещенности на шоу. Туловище фигуриста немного наклоняется, искажаясь в своеобразном силуэте. Острый конек разрезает твердую поверхность, и я искренне восхищаюсь его трудолюбию. — Талантливый. — шепчу под нос. Судорожно вдыхает прохладный воздух, лезвием отталкиваясь ото льда. — Только не говори, что это снова было никчемно, — протяжно ноет Петя, и я вновь поражаюсь его актерскими способностями. — Всего лишь пятый прокат. Мы только начали! — с искренним удовольствием заявляю я, злобно потирая ручки. — Ты хочешь, чтобы я превратился в ледяную статую? Нажимаю на паузу, блокируя возможное повторение тяжелого рока. Выбранная композиция вызвала сомнения у всего тренерского штаба. И если я—любительница попсовых песен, то талантливый человек напротив захотел вкусить что-то действительно необычное на льду. Этакая антреприза. — Завтра тебя ожидают смотрины от Вероники Александровы, позволь продемонстрировать свои изгибы. Иначе убьешь их своими маленькими бревнами, вместо пальцев. — язвлю, не скрывая широкой и самодовольной улыбки. — Кажется, у тебя недостаток положительных эмоций, о прекрасная Дина! — У меня жизнь в недостатке. Накидывается на моё тело с щекоткой, и я мертвой хваткой огибаю бортик арены, так чудесно расположившийся под женскими ягодицами. Извиваюсь, искренне смеясь. Подушечки мужских пальцев пробираются под объёмную толстовку, надавливая на ребра. Визжу. — Ладно-ладно! Сдаюсь! — женский вопль разряжает опустевшую арену, и я усердно игнорирую вибрацию смартфона. — Пора закругляться, — спокойно произносит Петя, интуитивно осматривая стадион. — Иначе придет злобная Эльза и заморозит наши тела. — Петруша любит мультики? — улыбаюсь. Пальцы мужчины как и прежде удерживают девичье тело за талию, и я ласково всматриваюсь в радужку его глаз. Он тёплый. От него веет спокойствием, заинтересованностью и нежностью. Он как и прежде верит в непорочность моих мыслей, следует невидимым канонам моей жизни, и всё убежден, что я не являюсь обладательницей потайного дна. — А дно пробито… — под нос бурчу я, отвлекаясь на собственные мысли. — Совсем херово? — отзывается Гуменник, явно опасаясь моего шепота. Озаряет. Судорожно покачиваю головой, стараясь успокоить рядом стоящего фигуриста, который ещё несколько мгновений назад вырисовывал невероятные силуэты на льду. И я не то, что так не смогу, нет. Скорее даже попытка опробования столь сложного вида спорта закончится травматологическим отделением. Не иначе. — Было прекрасно. Уверена, номер понравится публике, а поклонницы будут визжать от такого злобного Петра Гуменника. — соприкасаюсь ладошкой с его грудной клеткой, немного поглаживая темную ткань водолазки. — Замёрзла? Ласково всматривается в мимику моего лица, и уголки моих губ немного приподнимаются, отображая некую благодарность от заданного вопроса. Он—нежность. — Нет. — Я не хотел спешить. И дал тебе почти трое суток и двадцать часов подумать. — улыбается собственной иронии, вновь вдавливая пальцы в мою кожу. — Меня воспитывали так, что если почувствуешь, что она—твоя, то хватай и беги. Но также, меня воспитывали, что воровать плохо… Смех срывается с моих уст, и я ощущаю как сводит низ живота под натиском эмоционального всплеска. — Ты мне очень нравишься, Дина. Даже не так. Я влюблен, Дина. — на выдохе выпаливает Петя и мне становится неловко от услышанного. Ведь он не знает. Глупых бабочек в животе недостаточно. Иногда необходим раздрай, шлейф из эмоций и битой посуды. Причал покоя надоест. Меня подсаживали. Я знаю. — Классно, — на выдохе выпаливаю я, не осознавая как совладать с потоком необдуманных мыслей. — Ты растеряешь влюбленность, узнав мою подноготную. — Это так не работает. Человек не выбирает когда и в какой момент ощутить подобное. Но честно говоря, если бы я и мог выбрать, это снова была бы ты. Аккуратно перенимает прядь длинных шоколадных волос, заправляя их за моё ушко. Тепло мгновенно разливается по чувствительным клеткам, и я ощущаю окрыленность. — Что ты делаешь? Интуитивно вскрикиваю, когда ладони парня огибают заднюю поверхность бедер и кружат в своеобразном танце на ледовой поверхности. Страх порабощает, и я с некой детской непосредственностью прижимаюсь к телу спортсмена, стараясь совладать с невероятным шквалом вновь возникшего ощущения — страха. — Петя, мне страшно! — эмоционально выпаливаю я, ладонями цепляясь за мужские плечи. Его руки сжимаются крепче, и очевидная благодарность разливается по телу. Он—безопасность. — Не отпущу, пока не обрету статус твоего парня. — улыбается, а в его теплая радужка пропитана искренней заинтересованностью. И он правда влюблен. — В субботу. В девять вечера. — отрывисто шепчу я, припоминая вновь запланированную работу. Ретироваться не получилось. Необходимо ещё несколько смен для создания перьевой подушки безопасности. Дабы упасть было не больно. — Сперва ты приоткроешь завесы в мою жизнь, а после я дам тебе ответ. Если он тебе всё ещё будет необходим. Подобно ребенку прижимаюсь к теплому мужскому телу, наслаждаясь приятным чувством наслаждения. Мелкие разряды пронизывают капилляры, пока конек разрезает ледовую поверхность. — Спасибо. Пухлые губы соприкасаются с щекой молодого человека, и я искренне смеюсь, ощущая небольшое покалывание от щетины. Такой мягкий, но всё же имеет несколько грубых волосков. — Спасибо твоей маме за договоренность с кардиологическим. Завтра поедем с Алей в центр. — благодарно всматриваюсь в его лицо и вновь накидываюсь с объятиями. Стройные ноги крепко обволакивают мужской торс, пока ладони молодого и талантливого мужчины сжимают нежную кожу на моей талии. — Ты холодная. Я отвезу тебя. Киваю, пока Гуменник оставляет след своих губ на моей щеке. — А ты тёплый.

***

Облокачиваюсь на дверной косяк, всматриваясь в светлую поверхность ламината. Чистенький ремонт отголосками напоминает прошлое благополучие. Родитель успешно создал достойные условия, находясь в запойной паузе. Нажал на невидимую кнопку на пульте, и мы застыли. Кажется, именно тогда я отчетливо ощутила собственную отрешенность. Знаете, то нелепое ощущение, когда смотришь на себя же со стороны? И становилось тошно. — О, а вот и Динь пришла! — эмоциональный выпал со стороны папеньки мгновенно провоцирует шквал предвкушения сокрытого. Спокойно стаскиваю с ног светлые кроссовки, пробираясь внутрь квартиры. — Ты не один? Женщина с объемными волосами, накачанными губами и отвратительно глубоким декольте, рассматривает свежий маникюр на своих пальцах, пока мужчины мельтешит возле кружки с кипятком. — Доченька! — напускно подскакивает с места, и я интуитивно выставляю ладони вперед. Своеобразная защита от собственной беззащитности. — Боже, сколько же мы не виделись… Динь, ты просто невероятная красавица. Своё же имя, произнесенное из её уст, звучит похабно и грязно. Кажется, словно обращение окунули в мазут, а после протянули мне. Вот, на, смотри! И тогда тебя предала и потом предам! Пачкайся. — Пропустим любезности. Что ты тут делаешь? — спокойно задаю вопрос, присаживаюсь на табурет напротив. Отец судорожно перемещает взор с моего лица на любовь всей своей жизни. И так несколько раз. Раздраженно и обеспокоенно. — Дин, ну ты чего, она мама твоя… — Замолчи. — грубо требую я, всё ещё не отрывая взгляд от ненавистях женских зрачков. Веет ненавистью. Жгучей. — Пашуль, иди с Алевтиной поиграй, а мы пока с дочкой поболтаем. — Ладно. Мужчина кивает, направляясь в сторону выхода из кухни. Язвительная усмешка слетает с моих уст, и я искренне недоумеваю о причине его трезвости. Действительно, дети не способны повлиять на размеренную жизнь, а распутная бывшая женушка—конечно. — Я понимаю, что не заслуживаю твоего прощения. Понимаю, что свалилась, как снег на голову. Но здесь мой дом, мне не к кому пойти. — Тебе не нужно моё прощение. Ты собираешь свои шмотки и сваливаешь. Пока я плачу за квартиру, я и буду распоряжаться жилплощадью. А твоё раздутое эго занимает слишком много квадратных метров. Уголки её губ дергаются, и я наблюдаю над женщиной, мысленно прижатой бетонной стеной обстоятельств. И если ты—сука, то это неизменно. — Выставишь на улицу родную мать? — и вновь манипуляторство. — Десять лет назад моя мать променяла свою жизнь на мнимое удовольствие. И тем самым, умерла для своих детей. — Я пропустила многое. Понимаю. Но я не могу вернуть прошлое, как бы не хотела. — Не преувеличивай. Ты ничего не хотела бы менять. Ты нагулялась и вернулась. Но так бывает, мама, что когда-то твоего возвращения перестают ждать. Увы. Медленно приподнимаюсь со стула, всё ещё разглядывая её лицо в поиске хоть единой черты сожаления. Но увы. Лишь упертость и эксцентричность. — И всё же, я—твоя мать, — предательски злится, и я вновь улавливаю её старые мотивы. — Прости меня, пожалуйста, можно я останусь? И вновь возвращение к роли. Почти мгновенное. Почти без оплошностей. — Уже поздно, поэтому я благородно постелю тебе на диване. Но завтра, когда я уеду с Алей в больницу, ты должна покинуть нашу жизнь. И желательно вместе с алкоголизмом отца. Не понимаю, за что именно он любит такую гулящую дрянь, как ты. Не выдерживаю. Боль разъедает грудную клетку. — Подбирай слова! — Не время воспитывать, — грубо заявляю я, на корню прерывая её возможный монолог нравоучений. — Я спать. Завтра рано ехать в центр. И да, если в тебе осталась хоть щепотка от настоящей матери, то дай хотя бы сто тысяч на реабилитацию. — Что с Алей? Прикрываю веки, вновь сталкиваясь с её бесполезностью. Это неизменно. Она как и прежде глупит, не стыкуется с обстоятельствами и даже не удосужилась узнать новости у муженька. — Мать года, — иронизирую, изображая аплодисменты. — У Али порок сердца. Возможно, из-за того, что ты тогда ей его разбила. — У меня есть немного денег на счете. Я сниму, обязательно сниму. Дергаю за дверную ручку, избавляясь от яростного покалывания между ребрами. Кажется, ещё немного, и вовсе задохнусь. Предательство сменяет предательство. Это неизменно.

***