Маска

Черное платье облипает женское тело. Немного выгибаюсь, позволяя тонкому материалу следовать изгибам стройной фигуры. Наклоняюсь, позволяя ягодицам немного приподняться. Ладонь соприкасается с паркетной поверхностью своеобразной сцены, и я перекатываюсь. Губы ослабляются, вторя музыкальной композиции, а позвоночник впивается в жесткую поверхность. Ладони вздымаются ввысь, изображая своеобразные узоры. Ожесточенное дыхание дурманит создание, и грудная клетка вздымается чуть чаще. Музыка обрывается. Выдыхаю, приподнимаясь с финальной точки. Кожа покрывается крупными мурашками, когда взор соприкасается со знакомыми теплыми зрачками. — Милая, ну же, не уходи! — вопит мужская половина публики, и я сжимаю губы в одну линию. Мимика на его лице ужесточается, а в пространстве между зубами прорисовывается несколько глубоких морщин. — Я тебе не нужна. — лишь губами произношу я, опасаясь собственных мыслей. Озлобленно перенимаю протянутый букет от пожилого поклонника, в спешке направляясь в сторону кулис. Тяжелые шаги раздаются позади моей спины, недомолвки заканчиваются крупным матерным всплеском, но всё же спустя несколько мгновений пространство умолкает. Знакомый дебошир-красавец оказывается в нескольких метрах от меня, судорожно захлопывая дверное полотно за собой. — Сколько ты тут зарабатываешь? Истерическая усмешка озаряет моё лицо, пока тело обосновывается в кресле. Стягиваю парик из темных, как уголь, волос, уставляясь на размалеванный макияж в отражении. Кричащие алые губы требуют мицелярной воды. — Это была моя крайняя смена. Я достаточно натерпелась за свою семью, пора жить свою жизнь. — грустная улыбка озаряет девичье лицо, пока руки судорожно роются в полке в поиске умывалки. — Сколько ты здесь зарабатываешь? — повторяет свой вопрос Петя, и я отталкиваю ящик. Перевожу взгляд на мимику молодого спортсмена, стараясь понять, что именно было упущено в его воспитании, что он он хочет спасти не спасаемую жизнь? В чем его проблема? Или же когда нет собственных тяжестей, то необходимо перевесить на себя несколько чужих. Так работает? — Около пятнадцати за смену. — спокойно отвечаю я, сухим диском натирая губы. Распухли. — За месяц в среднем десять-пятнадцать смен, — рассуждает Гуменник, облокотившийся на столешницу рядом со мной. — Я буду писать дополнительные проги, участвовать в шоу, стараться выиграть каждый старт. Но ты больше никогда не окажешься в этом помещении. — Петь, я подписала контракт со школой Тамары Москвиной. Теперь это мой основной заработок. Но самое важное, что я накопила необходимую сумму для реабилитации Аси. И если понадобится, то свожу её на море, оплачу всевозможные ЛФК и не буду судорожно надеяться, что вот сейчас дадут квоту. Выдыхаю, когда парень обволакивает моё тело за плечи, побуждая встать. Тёплый капкан объятий завлекает в стезю умиротворения и спокойствия. Мужские пальца поглаживают позвоночный столб сквозь тонкий материал платья, и я сдаюсь. Приподнимаю ладони, ласково поглаживая мышцы спортсмена, перекатывающиеся под чувствительными клетками кожи. — Обещай мне, что ты прежде не зайдёшь сюда. — Не зайду. — вторю его интонации, когда собеседник ласково дёргает за темную резинку в волосах. Кудри россыпью распадаются по плечам, очаровательно свисая по тонкой фигуре. — Когда операция? Я бы хотел познакомиться с будущей родственницей. — улыбается. — Через неделю. Спасибо за врача, он правда невероятный, заставил довериться и забыть о страхах. И правда. Глаза сестры не наполнены разъедающим, ядовитым газом под названием «Страх». Не пропитывается ночами с судорожным криком, а лишь находится в ожидании, что совсем скоро ограничения прекратятся. И уже через год она сможет неограниченно посещать любые спортивные мероприятия, концерты и не опасаться вновь перенесенных стрессов. — Мой отец вновь женится, — на выдохе выпаливаю я, припоминая причину главного депрессивного состояния. — Он купил кольцо этой дряни на мои деньги. Представляешь? Отказался в покупке нового монитора Аси в пользу очередного ювелирного шедевра с фианитами. — Это пиздец. Сорри, Дин, но мы заберём твою сестру сразу, как обустроимся. — Что? — недоумеваю, отодвигаясь от мужского тела. Вальяжно вытягивает смартфон из заднего кармана джинс, демонстративно выставляя передо мной галерею из множество снимков жилья. Светлый интерьер завлекает. Форсированно выдыхаю, борясь с изумлением, так ярко вспыхнувшем в радужке моих глаз. — Я отправил приглашение тебе на госуслугах. И снял квартиру. Брови сводятся на переносице, и я пропитываюсь недоумением. — Ты меня знаешь несколько месяцев… — Отлично, в процессе замужества и узнаем друг друга получше. — улыбается Гуменник, и я искренне восхищаюсь его изрядно позитивном состоянием. — Только подтверди в течение суток, пожалуйста, чтобы мы могли выбрать красивую дату. — Не слишком самонадеянно? А если я откажусь? Что значит если? Ведь действительно, самое верное решение, которое только должно возникать в моей голове — это отказ. И это очевидно! Ни одна влюбленность не сравнится с реалиями, которыми будут нас ожидать после. Красивая вуаль спадет, а под ней окажется черный подклад, подготовленный для поминок наших ожиданий. — Нет, не откажешься. Я тебе нравлюсь. — пожимает плечами, улыбаясь самой широкой. — Класс. Не маловато для замужества? — иронизирую, сложив руки под грудью. Пугает не резкость предложения, а моё желание сморозить положительный ответ и плыть по течению. Сбежать от годами воссозданных реалий, уничтожить ненависть, кипящую в крови, справиться с душевными терзаниями. И всё это — с ним. — Так, я тебя люблю. Поэтому, пожалуй, нет, не маловато. Признание ставит в ступор. Сердце бешено колотится. Кажется, ещё немного и вовсе вылетит из грудной клетки, подобно кукушке из деревянных настенных часов. — А кольцо? — прищуриваю глаза, стараясь немного сдвинуть возможную тематику разговора на чуть более отдаленный период. — Ах, точно. Спокойно вытягивает коробку из заднего кармана джинс. И я сомневаюсь в не бездонности его материала. Кажется, что совсем скоро он достанет оттуда букет цветов, настоящего зайца, а затем несколько тысяч игральных карт. Приподнимает крышку, и я теряюсь. Привлекательное ювелирное изделие отражается в моих зрачках, и я прикусываю нижнюю губу, опасаясь открытого рта. Нежное. Полностью заполнено небольшими камнями. Невероятное. — Надеюсь, лучше, чем у твоего отца. — усмехается, и я игриво толкаю его в плечо. — Оно потрясающее, Петь. — И всё же, я хочу услышать ответ. — нетерпеливо дёргает коленкой, пока я отрываю взор от изделия из белого золота. Он? Нетерпеливый, но всё же по-мужски сдержанный, уравновешенный, способный оказать всестороннюю поддержку и заботу. Он. Окружающий меня лишь положительными эмоциями, старающийся всегда быть рядом. И разговаривать. Обо всем. О погоде, ужасном движении рук, неправильном сплетении связки в номере. О ерунде. Он! Подаривший мне ощущение защищенности и любви. Не разрушающейся после постели и сближении тел, а воссоздающуюся перед сплетением душ. Кажется, это да? — Ну же, Дина?

***

Тело прилипает к кожаному креслу, пока глаза устремлены в потолок. Паника сменяет спокойствие и так по кругу. Кажется, именно это называется пороком. Когда тело застревает в окружности, не желая выскребать себя наружу. А рядом люди. Мельтешат, перемещаясь из одного кабинета в другой, судорожно перебирают бумаги, теряя их по пути. А рядом женщина. Не любимая, не приятная, отторгающая. Но всё же рядом. Восседает, как королева. По-занятому заглядывает в циферблат золотых часов (уже сотый раз) и показательно вздыхает. Ей некогда. — Если ты спешишь, то я смогу сама дождаться окончания операции. Она и не хотела. Женщина рядом не грезила себя надеждой вновь воплотить доверительные отношения в жизнь. Она, очевидно, прибыла не за этим. — Да нет, — нервно отвечает она, скрываясь под маской беспокойства, — просто у меня назначена встреча со старым знакомым… — С твоим любовником, — исправляю столь ярую оплошность, что становится отвратительно. — Ч-что? — судорожно, почти заикаясь. Я знаю, что её перебивают ознаменовало лишь сомнительное перемирие между моим отцом и алкоголем. Знаю, что если ранее я могла вытянуть его хоть на несколько не запойных дней, то сегодня это все превратится в беспросветную попойку. — Ты гробишь его. — Дина, но я действительно думала вернуться к твоему отцу… Но я вам не нужна, увы. — Не будет размена жилья, мама. Обращение дается с трудом. Уж слишком теплое и ласковое для женщины с такой отвратительной усмешкой, схожей с оскалом. — Дина, ты хоть и совершеннолетняя, но всё же ребенок… — Мне двадцать в этом году. — истерически улыбаюсь, боясь представить, что дама рядом действительно помнит год моего рождения. Нервно теребит ручку кожаной сумки, и я замечаю, как брови на ее лице сводятся на переносице. Проявляется несколько крупных морщин, ещё не тронутых инъекциями косметолога. — Да, я помню. Но всё же, мы сами разберёмся с разделом имущества. Знаю, что вам придется перебраться в менее большую квартиру, но всё же. Мне необходимо купить свое жилье, снимать уже надоело… — Боже, мне даже жаль развеивать твои замки! — смеюсь. — Квартира принадлежит мне, мама. С моего совершеннолетия. Когда за мои деньги был сделан ремонт, когда все года твоего отсутствия лишь я обеспечивала и себя, и Асю и даже отца. И если у тебя была возможность повлиять на него, разжалобив своим соглашением на предложение, то со мной не прокатит. Глаза женщины округляются, и своеобразная победоносная эмоция прокатывается по коже, покрывая её крупными мурашками. Становится радостно, что границы не пали под воздействием глупых флюидов внутри моей семьи. Мне было необходимо обезопасить себя и сестру. — И ты сможешь поступить со своей матерью, как последняя дрянь? — не выдерживает, маска на её лице приоткрывает завесу действительности. — Если надо будет, и отца выкину, мамочка. — злобно заявляю я, опасаясь причинения психологической травмы самому чудесному белокурому ребенку. — Я глотку перегрызу и тебе, и твоему любовнику, если вы попробуете нарушить покой моей сестры. И да, я подала документы на опеку. — Тебе не дадут опекунство над сестрой! — истерически заявляет мама, грубо смеясь. — Я всё ещё законный представитель. Я — её мать! Отрицательно покачиваю головой, припоминая глыбу документов, собранных мной почти сразу после отбытия матери в чудесные края сексуальных утех с новым возлюбленным. Я знала, что рано или поздно решусь на лишение родительских прав. И справилась. Лишила возможности этой женщине носить гордый статус. Доказала её неучастие в жизни Аси столь длительный срок, предоставила документы об отсутствии минимальной материальной поддержки, убедила, что даже сообщения на праздники, мы не получаем. — Почти два года назад с тобой связывались для прибытия в суд. Ты не ответила ни на звонок, ни на письмо. Ты больше не имеешь права называть себя матерью Аси. Если только биологической. Но поверь, если мы родились из твоей вагины, всё ещё не значит, что ты имеешь права посягать лишь на блага, не стараясь быть любящей и чудесной мамочкой. Подскакивает с места, пока в её зрачках пылает бешенство. Блаженство обволакивает сердечную мышцу, и я не скрываю улыбки. Знаю, возможно, некрасиво, но чертовски приятно признавать свое превосходство. Людям необходимо платить. За каждый поступок. Это реалии. — Дина, операция прошла успешно. Ася сейчас в интенсивной терапии. Побудет там до завтра, а после ты сможешь её увидеть. Езжай домой. — мягкий мужской голос стимулирует радость. Улыбка озаряет моё лицо, и сил хватает лишь на один неловкий кивок. Оборачиваюсь, сталкиваясь с потоком ледяной воды. Органы изнутри замерзают, пока я всматриваюсь в черное одевание на мужском теле. Горделиво шагает в мою сторону, удерживая в руках букет с розовым оформлением. Изумление застревает в глотке, и я, подобно рыбке, стараюсь уловить ещё несколько грамм воздуха. — Привет, дорогая. Надеюсь, скучала? Тошнотворная улыбка и множество воспоминаний. И иногда реалии суровы.

***