The Devil Wears Giyongchy

Вечер воскресенья, самое нелюбимое время Джиёна. В основном потому, что он означает, что выходные заканчиваются, а следовательно и следующие пять дней без Сынхёна вот-вот начнутся. Наверное, это даже страшно - то, как он ждёт этих двух дней, которые они проведут вместе, и то, как Сынхён занимает собой все его мысли в течение недели. Это должно пугать -так и было раньше-, но по какой-то необъяснимой причине на Джиёна обрушивается чувство такого абсолютного удовлетворения, когда в пятницу вечером на пороге появляется Сынхён, усталый, помятый, но невероятно счастливый встрече с ним. Сейчас мужчина, охвативший его мысли, дремлет у него на груди; они лежат на диване, смотрят какое-то кино (внимание Джиёна небезосновательно обращено на Сынхёна и ни на что больше), Сынхён растянулся на Джиёне, утыкаясь лицом ему в шею, иногда с его надутых губ слетают звуки, похожие на храп. Джиён не прекращает лёгкий массаж, который делает уже полчаса, нежно надавливая пальцами на напряжённые плечи и шею Сынхёна, поглаживая его густые волосы, наслаждаясь тяжестью его тела на себе. На следующей неделе ему не представится подобной возможности, так что сейчас он хочет получить всё, что может, в свою очередь, даря ему нечто, что сможет стать для Сынхёна компанией в момент его одиночества. С размытыми звуками выстрелов и взрывов на фоне, Джиён ведёт руками вниз по сынхёновой спине, пока не забирается ему под футболку; ладонями изучает его тёплую кожу, прежде чем проникнуть под слабую резинку домашних штанов, в которые тот был одет. Сынхён дёргается во сне, прижимаясь ближе, и Джиёна тут же переполняет непередаваемой нежностью. Он оставляет поцелуй на волосах Сынхёна и обнимает его крепче. - Мне нечем дышать, - вяло бурчит Сынхён, чей голос ото сна стал ещё ниже. - Прости, - Джиён ослабляет хватку, совсем немного. Сынхён бормочет что-то в знак благодарности Джиёну в шею. - Как фильм? - Ты интереснее. Сынхён усмехается, обдавая шею Джиёна блаженным теплом. – Мне должно быть жутко? - Нет, тебе должно быть приятно, - Джиён целует то место, которое сейчас ближе всего к нему – спутанные ото сна волосы, и морщится. – Я хочу есть, так что слезай. И Сынхён слезает, лениво и неторопливо, неоднозначно касаясь Джиёна, и это нечестно. – Сволочь, - ворчит он на выдохе, в словах нет ни толики тепла. Отстраниться от Сынхёна как можно быстрее кажется наилучшей идеей сейчас. Его несчастное тело ещё не успело оправиться от нападения умелых рук Сынхёна прошлой ночью, так что ещё один раунд просто убьёт его. - Сколько времени? – спрашивает Сынхён из-за подушек, за которыми он пытается спрятаться. Джиён смотрит на часы на кухне и его сердце замирает. – 19.30. - А, - Сынхён кладёт подбородок на валик, его лицо печально настолько же, насколько и лицо Джиёна. – Похоже, мне пора домой. Просто останься жить у меня, предательский мозг Джиёна подкидывает ему эту мысль, и тут же пытается забрать её назад, однако для этого требуется куда больше усилий. Тогда воскресный вечер никогда больше не будет значить «возвращение домой». – Не останешься на ужин? – спрашивает он будничным тоном, но звучит это крайне неубедительно. – Может, хочешь выпить? Сынхён уныло мотает головой. – Не могу. Дэсон готовит по воскресеньям, он расстроится, если я не приду. Дружба Сынхёна и Дэсона обычно была источником радости и восхищения для Джиёна, которому не выпало шанса иметь с кем-то такие, практически братские, отношения, но сейчас он рассматривает это как помеху своей сексуальной жизни. Не то, чтобы Сынхён нужен был ему только в физическом плане; бессмысленно отрицать, что эмоциональный комфорт, которым окружает его Сынхён, не имеет значения. С тех пор, как они начали свои послепарижские отношения, всякий раз возвращаясь домой в одиночестве, это место казалось ему удручающе огромным и пустым, и даже новый щенок не смог стереть это ощущение. Будто бы услышав мысли Джиёна, в комнату заходит Джоли, после нескольких попыток ей удаётся запрыгнуть на диван, где она пытается забраться Сынхёну на колени. - Нет, Джоли, мне нужно идти домой, - мягко говорит Сынхён и утешительно гладит её. Вид его пальцев, перебирирающих пушистые морщинки, очень расслабляет. Джиён понимает, как проникновенно смотрит на Сынхёна, и передёргивает себя. Соберись, строго приказывает он самому себе. Сынхён вторгается в его личное пространство, обвивая рукой его талию; одуряющий запах заполняет лёгкие Джиёна, и он, словно притягиваемый магнитом, поднимается на носочки, чтобы забрать у этих потрясающих губ горячий, долгий поцелуй. Его пальцы впиваются в его футболку так, будто он пытается отпечатать ощущение тела Сынхёна на своих руках. - Когда ты уезжаешь? - В четверг, - отвечает Сынхён, отрываясь от игры своим языком с нижней губой Джиёна. - А когда вернёшься? Ответ на этот вопрос задерживается – Сынхён прижимает его к барной стойке, тщательно исследуя каждый сантиметр джиёнова рта и шеи. – В следующий четверг. Джиён удушливо ловит воздух и наклоняет голову, ему хочется больше, ему всегда хочется больше. – Это так нечестно. Я даже не знаю, куда ты уезжаешь. - На Чеджу. - Ненавижу тебя, - фраза звучала бы убедительней, если бы он не застонал в этот момент. - Джиён, ты можешь взять отпуск, когда захочешь. - Нет, не могу. Ведь тогда мне придётся оставить… - чужие пальцы ласкают его поясницу, из-за чего не забывать, как дышать, становится неимоверно трудно, - … журнал, а мы оба знаем, что было в прошлый раз, когда я так поступил. - Тебе не помешал бы отпуск. Мне не помешал бы отпуск, мысленно соглашается Джиён, и его мозг впадает в то счастливое состояние лёгкости, которое накрывает его каждый раз, когда Сынхён засасывает ту чувствительную область под ухом. Неделя наедине с Сынхёном на каком-нибудь удалённом пляже на Бали; все дни они бы спали на тёплом песке, все ночи проводили бы в постели, занимаясь ленивым, медленным, но страстным сексом (не на пляже потому, что песок там забирается во всевозможные места, Джиён знает по собственному опыту), и это было бы идеально. Он бы огласил свой замечательный план Сынхёну, если бы тот не проделывал столь чудесные вещи с его языком, не давая ему ни малейшей возможности произнести хоть что-то связное. - Я пошёл, - нехотя говорит Сынхён, не отстраняясь. – Дэсон ждёт меня… - он начинает расстёгивать рубашку Джиёна, и это кажется совсем неверным действием торопящегося уйти человека. Джиён рад такому повороту событий, и он показывает это, крепко сжимая сынхёнов зад. Плоский телефон явно ощущается под его ладонями, и Джиён вытаскивает его. Отходя от Сынхёна настолько, чтобы можно было сфокусировать затуманенные страстью глаза на экране, он находит номер Дэсона и нажимает на «вызов». - Дэсон? Это Джиён, - он прекрасно знает, что его голос отдаёт сексом, но ему плевать. – Да, Сынхён только что ушёл, но на улице такие пробки, что он, наверное, вернётся домой очень поздно, - Сынхён больно кусает Джиёна за плечо, и Джиён сосредотачивает все свои силы, чтобы не застонать. – Почему я звоню с его телефона? – хороший вопрос, блять. – Потому что… - настойчивые руки начинают ощупывать его ноги, и ему очень хочется закончить звонок прямо сейчас. – Ой, смотри-ка, батарейка садится. Прости, - он нажимает кнопку «сброс», кидает телефон в направлении, как ему хочется верить, дивана, и полностью отдаётся Сынхёну. Спустя час и боль в заднице Джиён стоит в прихожей в тапочках и практически больше ни в чём, угрюмо наблюдая за обувающимся Сынхёном. Несмотря на их попытки оттянуть этот момент, выходные подходят к концу, и Джиён, хоть в его уставшем теле до сих пор бурлит адреналин, чувствует себя особенно грустно. Секс на кухне требует невиданной ловкости; у Джиёна ноют все мышцы. - Я бы пожелал тебе весело провести это время, но знаю, что на пляже в окружении красивых людей и бесплатных коктейлей, это будет невозможно, - хмуро говорит Джиён. Сынхён стоит перед входной лестницей, в первый раз оказываясь одного роста с Джиёном. Интересное изменение. Жаль, что у него не хватает времени полностью оценить это. Джиён обнимает себя, но Сынхён сразу же убирает его руки, заменяя своими. – Увидимся на следующей неделе. - Да. - Желаю хорошей недели на работе, - говорит Сынхён и нежно целует его в щёку. - О, так и будет; я буду окружен некомпетентностью, глупостью и полным отсутствием тебя. - Держись! – смеётся Сынхён. Джиён сердито смотрит на него, но мягкое прикосновение губ Сынхёна к его лбу, смягчает его взгляд. - Если я скажу, что буду скучать по тебе, ты же вернёшься скорее? - Нет, но я буду польщён. Джиён тяжело вздыхает, сжимает лицо Сынхёна в своих ладонях, дарит ему последний, глубокий тебе-лучше-не-забывать-меня поцелуй и отстраняется. – Ты уезжаешь всего на неделю, нужно прекратить быть такими жалкими. Как только Сынхён открывает входную дверь, к Джиёну подбегают его щенки. – Пока, Джиён. - Пока. Теперь он один, не считая Джоли и Гахо, которые лезут к нему, пренебрегая всей трагичностью ситуации. Джиён поднимает Джоли на руки и целует в макушку. – Он вернётся через неделю. Не так уж и долго, - ласково говорит он ей и отправляется в свою спальню, настолько пропитанную запахом Сынхёна, что можно возбудиться от одного нахождения здесь. - Блять. Едва Джиён проходит через матовые двери Man2Man, его останавливает Донук. - Как прошли выходные? – спрашивает Донук, вручаю Джиён целую стопку бумаг, и провожает его до кабинета. - Ничего особенного, - беззаботно отвечает Джиён, опуская папки на столы стажёров. - Как Сынхён? Джиён разворачивается так быстро, что чуть не впечатывается в Донука. – А с чего бы, - спрашивает он, снимая с себя жакет и отдавая его сотруднику, - мне это знать? Донук ухмыляется и поднимает одну бровь. – Да ладно. Вот наглец. Желая скорее вернуть себе своё превосходство, он с грозным видом усаживается в своё кресло и смеряет Донука самым страшным из своих начальник-из-ада взглядов. Но Донуку хоть бы что. – У него всё хорошо, - Джиён разбрасывает бумаги по столу, создавая видимость занятости, хотя и сам прекрасно знает, что этим никого не одурачишь. - Рад это слышать. - Если ты уже наболтался со мной, то можем мы приступить к делу? – грубо спрашивает Джиён. – Какое у меня расписание на эту неделю? Донук послушно отбарабанивает ему целый список унылых встреч с безразличными ему людьми, но как только он слышит последний пункт расписания, сразу навостряет уши. – Фотосессия? - Да, сначала её перенесли на следующий понедельник – фотограф слёг с простудой, но потом подтвердили, что всё состоится вовремя. Фотосессия. Она, безусловно, отвлечёт его; ему всегда нравилось быть моделью, но долгое время ему просто не предоставлялось такой возможности. – Не знаешь, какая будет концепция? - Нет, журнал хранит это в строгом секрете, но они сказали, что ты сочтёшь это чем-то волнующим, ломающим границы и всё такое. Их небольшое собрание прерывается радостным сынриевым «доброе утро!», разлетающемуся по всему коридору; Донук, бормоча что-то о том, что с их вечно искромётным секретарём давно надо провести поучительную беседу, уходит, оставляя Джиёна наедине с бесконечным количеством непрочитанных писем в его почтовом ящике. Он разбирается с тремя из них, прежде чем открыть письмо, отправителем которого оказывается Сынхён. «Держись!» - весь его текст, и это так отвратительно мило, что Джиён не может перестать улыбаться как идиот; в таком состоянии его и застают новые стажёры, просовывая головы в дверь его офиса ровно в 9.00. - Доброе утро, - хором говорят они, вызывая жуткие воспоминания о приветствии Сынри; Джиён убирает улыбку с лица, принимая свой серьёзный рабочий вид. - Как мило с вашей стороны прийти вовремя, - подчёркнуто замечает он, оба паренька выглядят пристыженно; в пятницу они объявились только к 9.30, жалуясь на опоздавший автобус и используя подобные сомнительные отговорки. – Разберитесь с бумагами, что я оставил на ваших столах к обеду, проект статьи об осенних пальто должен быть у меня к двум, и, пожалуйста, Джинхо, сними эту нелепую вещь со своей головы, ты в помещении, - последнее замечание относится к розовой фетровой шляпе, скрывающей за собой чрезмерно завитые волосы. Джинхо послушно избавляется от головного убора и потерянно отходит к своему столу, Ёнджун – за ним. – И свяжите меня с креативным директором Vogue, мне нужно накричать на него. Может, его вечера и будут грустными, одинокими и несчастными, но он не допустит, чтобы дни проходили так же. К двум часам статья ещё не готова, а бумажной работа стало только больше, однако Джиён всё-таки наорал на креативного директора Vogue за то, что те скопировали статью о лучших гастропабах Сеула из июльского номера Man2Man, так что день не прошёл впустую. - Я сам должен писать эту статью? – невозмутимо кричит он в сторону открытой двери и внутренне ликует от неясных проклятий, доносящихся в ответ на его вопрос. – Есть множество амбициозных журналистов, готовых шею вам свернуть лишь бы занять ваше место, - проклятия становятся громче. – О, и ещё я хочу кофе. Именно в этот момент к нему в кабинет вбегает Донук, размахивая перед Джиёном телефонной трубкой. – Звонят из Vogue. Джиён закатывает глаза. – Я только что потратил полчаса на ругань с ними, что им теперь от меня нужно? - Угадай с одного раза. - Если они спрашивают о Сынхёне, то я убью их голыми руками, - ворчит он, но послушно берёт протянутый ему телефон. – Да? Да, это Джиён, - пауза. – Нет, вы не можете получить его, - гневная пауза. – Потому что он больше здесь не работает, а я не какая-нибудь бандерша, чтобы отдавать его всем, кто попросит, - вопросительная пауза. Джиён пользуется ей, чтобы рассмотреть свои ногти. – Да, я уверен, что его эстетика будет идеально сочетаться с вашей осенней темой, но он здесь больше не работает и я не знаю, где его искать-, - в этот же момент ему приходит письмо от Сынхёна, в котором он пишет своим, как всегда, безупречным языком о том, что уже начал мечтать о следующих выходных, - так что, пожалуйста, прекратите беспокоить меня бессмысленными звонками и найдите себе другую модель, - Джиён прижимает пальцы к вискам, пытаясь унять поднявшуюся головную боль. – Я? О, перестаньте, - Донук слушает эти лживые слова с улыбкой, достойной Чеширского Кота. Болтовня на другом конце провода так и не смолкает, так что Джиён прекращает это, сбросив вызов. - У них там, в Vogue, идиоты работают? Кто в здравом уме будет просить хозяина конкурирующего с ними журнала побыть их моделью? – он издаёт смешок, но замолкает как только слышит Джинхо и Ёнджуна, вполголоса обсуждающих куртки, модные этой осенью. – Судя по всему, идиоты работают не у них одних, - вздыхает он. - Я же сказал пальто, вы, бездари-, - Донук изогнул бровь, бросив ему многозначительный вызгляд, так что Джиён решил не произносить вслух самую важную часть своего замечания, - пальто, ладно? Длинные. Осенние. Пальто. - Похоже, Сынхён всё так же популярен, - отмечает Донук. - Если бы я получал по воне за каждый звонок о нём, я стал бы богатым человеком. - Ты и есть богатый человек. - О том и речь. Донук непонимающе на него смотрит, но мудро решает не задавать лишних вопросов. – Собрание в конференц-зале начнётся через пять минут, - говорит он. - О. - Насчёт следующего выпуска? - Верно. - Ты же думал над ним, не так ли? – фраза Донука выходит слишком резкой, но Джиён решает простить ему это. - Конечно, - беспечно врёт он, мысленно коря себя за то, что все выходные провалялся в постели, даже не вспоминая о журнале. – Но сегодня мне будет интересно услышать ваши предложения. Это новый опыт – предоставлять возможность придумать тему выпуска всей рабочей команде. Донук не верит в эту чушь, но к счастью, только он один. Вечер воскресенья Джиён проводит за основательным очищением и лечением своего тела перед предстоящей на следующий день фотосессией. Последний раз он слышал снова «ломающая границы» и «фотосессия» в одном предложении, когда его попросили попозировать обнажённым с различным S&M реквизитом; получившиеся фотографии вызвали такой ажиотаж, что ещё несколько недель его заваливали разгневанными письмами и звонками. Он лежит в ванной и сосредоточенно бреет ноги, ведь кто знает, что он должен будет надеть (или нет), когда звонит телефон. Он, к счастью, не забыл взять с собой мобильный; он больше никогда не забывает его после того раза, когда ему пришлось бежать на кухню, оставляя за собой мокрую дорожку, только для того, чтобы добежав до места назначения, плашмя завалиться на пол, поскользнувшись о скользкую плитку; а он не горит желанием повторить этот случай. - Алло? - Эй. - Сынхён, - он улыбается, глубже прячась в пену. – Уже соскучился? Сынхён смеётся, низко и тепло. – Не совсем. Думаю, я мог бы жить здесь. - Мило. - Как выходные? Джиён пожимает плечами, но затем вспоминает, что Сынхён его не видит. – Нормально. - Просто нормально? - Абсолютно уныло, вообще-то. - О, хорошо, - радостно говорит Сынхён. – Приятно знать, что меня не заменили на нечто более интересное, - пауза. – Что делаешь? - Брею ноги. Сынхён давится воздухом. – Не это я ожидал услышать. Джиён продолжает водить бритвой по левой ноге. – У меня завтра фотосессия. Я должен выглядеть на все сто. - По-моему, ты всегда так выглядишь, - усмехается Сынхён, Джиён на это закатывает глаза и улыбается. - Твои реплики поражают. - Я стараюсь. - Итак, как я и сказал, сейчас я брею ноги, потом заканчиваю свою пенную ванну, делаю пилинг и увлажнение и становлюсь красивым и мягким, - медленно перечисляет Джиён, протяжно мурча, зная, как это заводит Сынхёна. Он понимает, что сорвал джекпот, когда до него доносится рваный выдох Сынхёна. – Отлично, этот мысленный образ я не смогу выкинуть из своей головы до конца вечера. - Обращайся, - самодовольно отвечает Джиён. Спустя считанные мгновенья их разговор приобретает непристойный характер; Сынхён в мелких деталях описывает то, что бы он сделал с Джиёном, если бы лежал сейчас с ним в одной ванной, пока Джиён рассказывает, чем бы они сейчас занимались, будь он сейчас вместе с Сынхёном на Чеджу. Получившийся в итоге секс по телефону сделал Джиёна куда более грязным, чем он был до этого, но зато отлично расслабил; Джиён никогда в жизни не променяет оргазм на чистоту. - Тебе лучше быть в такси в ту же секунду, как только приземлишься в Гимпо в четверг, - задыхаясь говорит Джиён. - Ммм, возможно. - Возможно? – он чувствует себя в какой-то степени оскорблённым. - Хочу, чтобы ты, горячий и взволнованный, с нетерпением ожидал моего приезда, - беспечно отвечает Сынхён. - Я буду очень взволнованным и не очень горячим, если ты заставишь меня ждать слишком долго, - едко сообщает Джиён. - Но ты такой безбашенный, когда злишься, мне нравится. - Ха. - Мне нужно идти, - сконфуженно говорит Сынхён. – У меня запланирован ужин с коллегой, и в отличие от Дэсона, он не поймёт причину моего опоздания. - Приятного времяпровождения - Спасибо, оно таким и будет, учитывая, что я буду думать о тебе, голом, влажном и- - Прекрати, иначе я снова заведусь, - предупреждает Джиён. Сынхён смеётся. – Прости. Ладно, пока. Удачной фотосессии, увидимся в четверг. - Пока, - Джиён тихо вздыхает и кладёт трубку. Вода в ванной значительно остыла, а кожа, сморщинившаяся кожа, кажется, останется такой навсегда. Он вытирается, намазывает себя толстым слоем увлажняющего крема и вместе со своими щенками сворачивается на диване перед телевизором, считая часы до окончания своего одиночества. На фотосессии на следующий день его приветствуют низкими поклонам и заводят в комнату, отдекорированную как старинная английская чайная лавка. Не совсем это он ожидал. Прежде чем ему удаётся спросить о концепте, к нему подходит режиссёр и дружелюбно пожимает его руку. - Мы так рады, что Вы согласились быть сегодня с нами, - говорит он. - Взаимно. - У нас сегодня плотный график, так что мы постараемся закончить побыстрее. Тема – декаданс, расцвет фривольности высшего класса и всё в этом роде, - режиссёр проводит его к стойке с одеждой длиной во всю стену. – Кружева, шляпы –чем больше, тем лучше- перчатки, но всё это будет с нотками современности и сексуальности, - он жестом указывает на всю вышеперечисленную одежду. – Мундштуки, много помады-, - почему все обожают меня и помаду? Растерянно задумывается Джиён, - мы хотим андрогинности, понимаете? Красота, сила, идеальная смесь мужского и женского начал… Джиён вылетает из реальности, когда видит обувь для фотосессии. Туфли. На очень высоких каблуках. Хорошо, что он сделал педикюр. Джиён улыбается, когда режиссёр заканчивает свои разъяснения. – Ну, что ж, тогда начнём. Определённо он слишком долго не позировал перед камерой, думает Джиён, пока его одевают; шёлковые узкие брюки, пиджак от смокинга на голое тело, платье, демонстрирующее его идеально гладкие ноги. С режиссёром оказывается очень легко работать; он профессионал, держит себя в руках и позволяет Джиёну делать всё самому, выслушивая его идеи и предложения. Ему уже интересно, какие получатся фотографии; в своём наряде сейчас он всё ещё ходячее воплощение андрогинности, и ему не терпится увидеть реакцию Сынхёна. Может, он отправит ему пару-тройку фотографий чуть позже, с обещанием продолжения, если ему вдруг понравится… - Слезь со стола, я хочу, чтобы ты лёг на кушетку; плавно, экстравагантно и роскошно – вот, что мне надо- Джиён послушно спрыгивает со стола, но из-за надетых на него туфель на высоком каблуке одна нога подворачивается. Он с грохотом падает на пол, прямо в облако мучительной боли и разбитого фарфора, на несколько секунд ему кажется, что он теряет сознание. - Ау, - шепчет Джиён, когда около него образовывается шумная толпа из стаффа, заставляющая его почувствовать, что, да, он точно теряет сознание. - Разойдитесь, освободите ему место, - говорит кто-то и аллилуйя, они расходятся. Джиён глотает ртом воздух, тщетно пытаясь не обращать внимание на пульсирующую боль в щиколотке. - Джиён, Вы в порядке? – интересуется режиссёр и любезно пытается поднять его на ноги до тех пор, пока Джиён с криками не отталкивает его от себя. – Вы можете идти? - Не хочу проверять, - ворчит Джиён и смаргивает слёзы, выступившие от попытки подвигать ногой. В конечном счёте, боль утихает, Джиёна, к его смущению, переносят на кушетку, он так и лежит на ней, пока кто-то не приходит осмотреть его ногу. - Госпитализация, - неутешительное заключение. Джиён тяжело вздыхает. – Ладно, помогите мне переодеться. Я никуда не поеду в платье и на каблуках, - это появится в заголовках всех новостей, точно как выстрел: Модный магнат Квон Джиён получил травму на странной фотосессии. Только через его труп. В больнице ему делают рентген, ногу ощупывают и тыкают до тех пор, пока Джиёну не хочется кого-нибудь убить, желательно этого невыносимого доктора, а потом сообщают, что у него сильное растяжение лодыжки и он не должен тревожить её ближайшие две недели. В это же время ему вручают костыли и большую баночку болеутоляющих. Джиён смотрит на костыли тем презрительным взглядом, которого, по его мнению, всегда удостаиваются такие же уродливые и бесполезные вещи. – Я не собираюсь ими пользоваться. Доктор снисходительно улыбается. – Они всё равно пригодятся Вам. - Я не буду ходить по Сеулу с костылями из семидесятых, - уверенно заявляет Джиён. - Это не показ мод, мистер Квон, - говорит доктор. - Спасибо большое, но вся моя жизнь – это показ мод. Они омерзительные, я не буду ими пользоваться. Явно привыкший к подобным истерикам от клиентов, доктор мягко улыбается, похлопывает Джиёна по плечу и поднимает его на ноги. Джиён вскрикивает и хватается за костыли для поддержки, смеряя врача испепеляющим взглядом. - Старайтесь не делать ничего, что смогло бы усугубить ваше положение. Больше отдыхайте и двигайтесь только в случае крайней необходимости. - Спасибо огромное за Вашу помощь, - бурчит Джиён и поскольку здесь его больше ничего не держит, он, ковыляя, выходит из кабинета прямо к Донуку, терпеливо ожидавшему его в приёмной. - Очаровательно, - замечает Донук, ловко приобнимая Джиёна за плечи и выводя его из больницы в машину. - Заткнись. - У тебя, может, даже получится сделать это новым трендом, - продолжает Донук в своей раздражающе спокойной манере. - Донук-, - он запинается, когда ему в голову приходит одна отличная мысль. Он достаёт свой телефон, открывает контакты и пролистывает их до буквы «C». - Chrome Hearts Gangnam Store. Чем могу Вам помочь? – весело говорит звонкий женский голосок и Джиён понимает, что жизнь налаживается. - Это Джиён. Мне нужна ваша помощь… - Она совершенна, - Джиён с любовью рассматривает искусно выполненную трость. Он поднимается на ноги и, опасно пошатнувшись, начинает осторожно идти по своему офису, медленными шагами, удостоверяясь в том, что не слишком давит на пораненную щиколотку. Трость приятно ощущается в руке, к тому же выглядит она в миллион раз лучше старых костылей, одиноко стоящих у двери. В его роде деятельности внешний вид – это всё, и если ради этого нужно будет раскошелиться на дизайнерскую трость из красного дерева и хрома, выполненную на заказ, то значит так и надо. Не такая уж большая цена за то, что он не будет выглядеть полным идиотом. Он поворачивается и многозначительно смотрит на Донука. – Нормально? - Да, да, я же уже говорил тебе, - добродушно говорит Донук. – Интересно, через сколько времени все начнут расхаживать по улицам с тростями и моноклями? - Ставлю на полдня. - Ты выглядишь забавно. - Да, но я выгляжу по-модному забавно, а это – главное, - отвечает Джиён и снова, словно на воображаемом танцполе, поворачивается. Новизна ощущений обладания шикарной тростью пропадает через три часа, когда он возвращается домой и Гахо сразу же принимает её за часть обновлённой и улучшенной версии игры в «апорт». Джоли, будь прокляты её морщинистые лапки, счастливо присоединяется к нему, а Джиён остаётся безысходно сидеть на диване без какой-либо возможности сдвинуться с места; от злости он чуть не плачет. И всё-таки плачет, когда, отойдя от беспокойного сна, он видит перед собой Гахо, обгладывающего его безумно дорогой аксессуар с блаженным выражением на его собачьей мордашке. - Гахо! – кричит Джиён, но уже поздно – от трости осталась лишь обгрызенная деревянная палка, а хромовый набалдашник катается по комнате, служа футбольным мячом для Команды Джоли; у Джиёна теперь нет другого способа передвигаться, кроме как делать это, придерживаясь за мебель. А это довольно трудная задача, учитывая то, какую глупость он совершил, последовав моде на минимализм – на первом этаже мебели почти не было. К своему ужасу, он вспоминает, что перил на лестнице у него тоже нет, так что вне себя от злости он остаётся ночевать на диване. Но прежде чем провалиться в вызванную снотворным кому длиною в ночь, он посылает в Chrome Hearts семь сообщений, в которых он просит, молит и заклинает их сделать ему новую трость, потому что первую съел его пёс. В среду он делает то, чего не делал никогда в жизни – берёт больничный. Из-за опухшей щиколотки и ночи, проведённой на дорогом, но на удивление неудобном диване, всё его тело изнывает от боли. Ходить просто невозможно и за пятнадцатиминутный путь до ванной он матерится столько, сколько не матерился за всю жизнь. - Гахо, когда я снова смогу нормально двигаться, я, наконец, поймаю тебя; нам предстоит серьёзный разговор, - предупреждает он пса. – Будешь жить в конуре месяц. Нет, три месяца! – но учитывая то, что конура Гахо стоит на огромной отдельной площадке, там есть собачья кроватка с подогревом и аппарат, автоматически выдающий еду, перспективы Гахо кажутся небывало радужными. Джиён обращается к новенькой в его семье. – Ты тоже, Джоли, - в ответ она радостно гавкает и убегает, чтобы продолжить игру в одиночный футбол с набалдашником уже убитой трости Джиёна. День проходит в дымке боли и хандры, однако визит владельца Chrome Hearts с целью самолично вручить Джиёну Трость 2.0 значительно улучшает настроение Джиёна. - Мы полагали, что Вы закажете копию, так что сразу же принялись за её изготовление, - объясняет он, вертя в руках трость. - Имейте одну про запас. Мне ещё пригодится, - говорит Джиён, бросая укоризненный взгляд в сторону собак. – И спасибо. С помощью своей третьей ноги, скорость его передвижений по дому незначительно, но возрастает, и это не может не радовать. Он даже почти прощает Гахо, но не до конца – теперь счёт на его банковском счету значительно уменьшился, так что в этом году Гахо придётся обойтись без дизайнерской одежды. Джиён по-быстрому ужинает, снова включает телевизор и проводит весь вечер на диване, свернувшись на подушках. Четверг проходит аналогично, разнообразие вносят лишь мужественные попытки Джиёна поработать; Донук переслал ему кучу писем, с которыми он успешно разбирается и приступает к мучительному процессу выбора статей для следующего номера. Когда и с этим заданием покончено, Джиён звонит Донуку и рассказывает ему, что должно войти в Книгу в этом месяце. От безделья после обеда он залезает на Naver, и то, что трости стали вещью сезона, не может его не обрадовать; он снова звонит Донуку и даёт приказ написать статью о старинных мужских тростях к пяти вечера. Нет смысла упускать такую прекрасную возможность капитализировать собственное несчастье. Настроение вновь возвращается, остаток дня Джиён проводит за практикой ходьбы, которая, впрочем, скоро его утомляет, так что он начинает придумывать идеи для новых выпусков журнала, потому что он всегда должен быть на шаг впереди своих конкурентов. Он сидит на диване с ноутбуком на коленях, когда в дверь кто-то звонит. Джиён тут же тянется к своей трости, но её не оказывается на месте. - Блять, - он перегибается через спинку дивана, чтобы посмотреть, не упала ли она туда, но и там ничего. Лязг, звучащий из коридора подтверждает его догадки. – Гахо! – Гахо лает в ответ, но не приходит. – Гахо, верни мне мою трость. Столько денег на курсы дрессировки и ради чего? Ругаясь под нос, он ковыляет до кухни, где находится панель с камерой и микрофоном, соединённая со входной дверью. Когда он нажимает кнопку камеры, он чуть не умирает от шока. - О, чёрт, Сынхён, - чуть не визжит он, и визжит по-настоящему, когда пытается подбежать к двери. – Ау, блять, ау-, - он ударяет по кнопке, открывающей дверь. - Джиён, - обеспокоенно зовёт его чертовски прекрасный голос; Джиёну хочется слушать его вечно. – Ты где? - Здесь, - отвечает он, сжимая зубы от боли в щиколотке и подползая ближе к столу. - Где-, - Сынхён обходит угол и его лицо внезапно покрывается маской беспокойства. Джиёну не дают времени насладиться его видом – сразу сжимают в тёплые объятия, закидывая тысячей вопросов, первый из которых – это «что, чёрт возьми, с тобой случилось?». До Джиёна запоздало доходит то, как он сейчас выглядит: щиколотка перевязана, он не мылся три дня, волосы отвратительно сальные да и с лицом дело обстоит не лучше, потому что он плохо спал. - Э, - говорит он и останавливается, потому что Сынхён здесь, на его кухне, он обнимает его, и осознание этого переполняет чувствами. - Что случилось? – снова спрашивает Сынхён, обжигая дыханием джиёновы волосы. - Упал. - Как? Когда? Где? Почему мне не сказал? Джиён прячет свои пылающие щёки на накаченной груди Сынхёна. – На фотосессии. Я был на каблуках. - Ты- что? – Сынхён отстраняется и подвергает Джиёна всей силе своего взгляда. Забота, веселье и смятение смешались воедино на глубине его глаз. - Не заставляй меня это повторять. - Ты упал во время фотосессии, на которой ты был на каблуках, и…? Сломал ногу или что? – обычно низкий голос Сынхёна звучит практически истерично. - Придержи коней, всё не так уж плохо. - Джиён, ты выглядишь откровенно дерьмово, ты не можешь говорить, что всё не так уж плохо. Джиён фыркает. – И я очень рад тебя видеть, Сынхён. И именно в этот момент к ним подходит Гахо, бережно сжимая джиёнову трость в зубах. – А это что такое? – изумлённо спрашивает Сынхён. - Моя трость. И, пожалуйста, не мог бы ты забрать её у него; я двигаюсь слишком медленно, чтобы гоняться за ним, - Сынхён послушно выполняет его просьбу, и Джиён с облегчением опирается на свою трость. - Всего лишь растяжение. Доктор сказал отдохнуть пару дней, - разъясняет Джиён, ощущая себя невероятно глупо, потому что Сынхён весь такой чистый и красивый, а Джиён – полная ему противоположность. – Чем я сейчас и занимаюсь. Сынхён указывает на чёрную трость. – И он дал тебе это вместо костылей? - Нет, её мне сделали на заказ. Они смотрят друг на друга несколько долгих секунд, а потом Сынхён неожиданно берёт его на руки и несёт в направлении ванной. – Эй! – протестует Джиён и тростью бьёт того под зад. – Опусти меня, я не инвалид! - Нет, ты инвалид и тебе срочно нужно в ванну, а учитывая то, что сейчас ты не можешь справиться с этим сам, то я любезно помогу тебе, - Сынхён осторожно сажает его на столешницу возле раковины и поворачивает краны в ванне. – А потом я отнесу тебя в кровать и сделаю с тобой то, чего не делал целую неделю, и снова помою, - он начинает раздевать Джиёна, и на этот раз ему совсем не хочется сопротивляться. – Я, вообще-то, хотел сказать, что собираюсь оттрахать тебя так, что ты ходить не сможешь, но, к сожалению, кто-то успел сделать это до меня. Джиён ударяет Сынхёна снова, но тот лишь прерывает его глубоким, возбуждающим и просто идеальным поцелуем. Он был лишён этого удовольствия больше недели, и теперь им есть, что наверстать. Сынхён очень сосредоточен на своей цели вымыть Джиёна; он тщательно моет его волосы, пальцами нежно поглаживая кожу головы, а затем приступает ко всем оставшимся частям тела, не упуская ни единого сантиметра, он моет его до тех пор, пока Джиён обессиленно не падает ему на грудь. Мочалка рассеяно проходит по его груди и животу, между ног, и хоть это не должно иметь сексуального подтекста, всё тело живо реагирует на близость сынхёновых рук к его члену. - Ты уже вымыл меня? – слегка дрожащим голосом спрашивает Джиён. – Можем мы уже перейти к следующей части? - Терпение, - мурчит Сынхён. - Я терпел больше недели, но сейчас моё терпение на исходе, - хитро говорит Джиён. - Я тоже ждал нашей встречи больше недели, и всё это время рассчитывал каждую проведённую вместе секунду, наслаждаться исследованием твоего тела, - шепчет Сынхён ему на ухо, завершая на этом свою возбуждающую речь, и кусает Джиёна за мочку. Вспышка боли проходит по всему телу, заставляя его всхлипнуть ещё громче. Но Сынхён, к сожалению, ограничивается только этим; он вытаскивает его из ванны, вытирает и тащит на второй этаж, несмотря на сопротивление и угрозы Джиёна. - Почему ты жалуешься на мою помощь? – спрашивает Сынхён, толчком бедра закрывая дверь в спальню Джиёна. – Я думал, тебе нравится быть окружённым заботой. - Я ненавижу ощущать свою слабость и бессилие, - ответ Джиёна. – И я не хочу, чтобы ты обращался со мной, как с какой-нибудь несчастной принцессой, - он недовольно цыкает, но позволяет Сынхёну уложить себя на кровать. - Итак, ты растянул щиколотку, когда ты был в туфлях на каблуках, и… - Боже, ты такой мудак, - ворчит Джиён, утягивая Сынхёна в голодный поцелуй. – Почему же я так скучал по тебе? Сынхён криво ухмыляется, демонстрируя свои ямочки. – Ты скучал по мне? - Да, и прекрати нарываться на комплименты, потому что больше ты их не получишь. Сынхён вытягивается на кровати рядом с ним, стройный, красивый, и бесконечно прекрасный; он подпирает голову рукой, и смотрит на Джиёна сверху вниз, заставляя того ощущать себя малюсеньким зверьком, находящимся под пристальным взглядом грациозной хищной птицы. Он тяжело сглатывает. - Как прошла неделя? - спрашивает Сынхён, пальцами правой руки касаясь щеки Джиёна, его бровей и губ, большим пальцем снова и снова оттягивая нижнюю. Прикосновения едва ощутимые, но Джиён чувствует, как всё тело загорается изнутри, как в ответ на нежность нервы натягиваются струнами. - Продуктивно, - отвечает он; его голос выше, чем обычно. – Насыщенно. Я заставил кого-то в Vogue плакать. - Как обычно. Джиён прячется в подушках, когда исследующие его кожу пальцы начинают играть с его ухом. Это так дьявольски приятно, что у него по спине расходятся мурашки. – А как твоя поездка? – Джиён тянется к сынхёновой щеке, ему безумно хочется почувствовать эту мягкую и тёплую кожу на ощупь, но Сынхён перехватывает его руку и оставляет поцелуй на раскрытой ладони, проделывая затем то же самое с каждым пальцем. - Кроме того, что там не было тебя, всё прошло отлично. Много всего написал. - Можно мне почитать? Поцелуи плавно переходят в ласки языком; Джиён жаждет его прикосновений совсем в другом месте. – Ммм, как хочешь. Но только, если покажешь фотографии с твоей фотосессии. - Договорились. Сынхён так и продолжает смотреть на него и не целовать, хотя Джиёну дико хочется. Его взгляд невероятно соблазнительный и тяжёлый настолько, что Джиёну хочется отвернуться. – Не смотри на меня, - неожиданно смущённо шепчет Джиён. - Я не смотрел на тебя целую вечность. - Всего десять дней, Сынхён. - Это всё равно слишком долго. Такими темпами Сынхён грозится превратить Джиёна в жалобно всхлипывающую лужицу ещё до того, как они займутся сексом. Дни после того происшествия были ужасными, и сейчас он в первый раз за всё это время может расслабиться, выпустить накопившиеся эмоции наружу. Боль и напряжение, бывшие его постоянными спутниками, начиная с понедельника, стали исчезать под нежными и ласковыми прикосновениями Сынхёна. А может, это болеутоляющие, что он принял после обеда, наконец, начали действовать. Так или иначе, Джиён ощущает себя жутко уязвимым, и хоть он не категорически против этого, он был бы не прочь вернуть подобие собственного контроля назад. Он приподнимается, чтобы захватить изящно изогнутые губы в поцелуй, но Сынхён оказывается быстрее: он берёт Джиёна за подбородок и чуть наклоняет его голову, чтобы оставить невесомый поцелуй на линии челюсти. Он чувствует, какой сумасшедший ритм его пульс отбивает о пальцы Сынхёна, и это заводит его ещё больше. Он ёрзает, готовясь отобрать, а затем снова вернуть контроль Сынхёну, но движение вызывает очередную вспышку боли в ноге, и Джиён вскрикивает. Сынхён сразу же превращается в воплощение беспокойства. – Ты в порядке? – хмурясь, спрашивает он. - Нет? – его голос ослаб от боли. Слабый и жалкий. - Ох, Джиён… - его неожиданно накрывает теплом и тяжестью Сынхёна, и, боже, как же он скучал по этому - быть вжатым в матрас, быть окружённым любовью и заботой, будто он – самая редкая драгоценность. - Если ты поцелуешь меня, то вся боль уйдёт, - говорит Джиён. Сынхён смеётся, но всё-таки пытается, настойчиво пытается забрать боль своими пылкими поцелуями; Джиён тает на мягких подушках и простыне, боль и наслаждение, смешиваясь, запрятывают его в свой кокон, из которого Джиён уже не в силах выбраться. Руки гладят его, дразнят, медленно и умело возбуждают его, заставляют отчаянные просьбы слетать с его губ, но Джиён сейчас совсем не соображает, что говорит, ему без разницы. Он хочет Сынхёна, хочет, чтобы он был в нём, чтобы он всегда был рядом, заменяя его боль океанами удовольствия от своих прикосновений. Не понимая, что делает, Джиён пытается перевернуть их, это оказывает давление на его повреждённую лодыжку, и Джиён матерится от боли так яро, что поражает Сынхёна. - Джиён, не двигайся. Я не хочу причинять тебе вреда… - практически умоляет он, все черты его лица выражают волнение. - Ты не причиняешь мне вреда, ты делаешь нечто совершенно иное, Сынхён, - говорит Джиён, горячо целуя и засасывая солоноватую кожу на его шее в подтверждение своих слов. - Но тебе больно. - Это пройдёт, если ты поможешь мне вот здесь, - Джиён берёт руку Сынхёна и сжимает её на своём болезненно пульсирующем члене с таким напором, что удивляет даже самого себя. Он подаётся бёдрами вверх, без слов прося Сынхёна взять себя, но движения снова заставляют его вздрогнуть от неприятных ощущений. – Блять. Сынхён успокаивает его поцелуем в лоб. – Джиён, как бы мне не хотелось этого говорить, но боюсь, что это не сработает. Десять дней без секса и Сынхёна крайне отрицательно сказались на обычно превосходном джиёновом самообладании. Из-за мужчины, так изумительно вжимающим его в матрас, он безумно возбуждён и он будет проклят, если заснёт, сперва не получив разрядки. – Оседлай меня, - затаив дыхание предлагает он, смотря Сынхёну в глаза. - Что? - Оседлай меня, - он сжимает Сынхёна за ягодицы, он хочет, чтобы тот его понял. – Я не могу двигаться, но ты… - Джиён потирается членом о внутреннюю сторону бёдер Сынхёна; тёмно-карие глаза загораются от осознания, а губы изгибаются в довольную ухмылку. - И как я могу сказать тебе «нет»? Это одна из лучших идей Джиёна за всю жизнь. Бутылочку со смазкой забирают с места её «зимней спячки» на тумбочке, и вскоре Сынхён уже двигается на нетерпеливых пальцах Джиёна; стоны, больше походящие на музыку, срываются с его губ с каждым новым толчком. Ощущения становятся ярче, когда пальцы заменяются кое-чем большим и твёрдым, Сынхён дрожит, его тело напряжено, словно лук при стрельбе. Его голова опускается, и Джиён не может видеть его лица; он протягивает руки, кладя их Сынхёну на щёки, и поднимает его голову так, чтобы они могли смотреть прямо друг на друга. Щёки Сынхёна покраснели, он отчаянно закусывает губу, не давая вырваться наружу волшебным стонам, которые, Джиён знает, он издаёт глубоко внутри себя. Его глаза покрыты пеленой блаженства, и да, это лучшая его идея за всю вечность. - Тебе необязательно сдерживаться, - мягко говорит Джиён. - Я уже как-то привык к этому, - признаётся Сынхён, замедляя темп, двигаясь осторожно. – В отеле. Каждую ночь… каждую ночь я трогал себя и думал о тебе, и тогда мне приходилось стараться не шуметь. Твою ж мать, это горячо. Сознание Джиёна штурмует представление Сынхёна, лежащего на кровати с членом в кулаке, пот стекает по его коже, а рваное дыхание сотрясает всё тело. - Ты когда-нибудь сделаешь это для меня? – с интересом спрашивает Джиён, двигая бёдрами в ритм Сынхёну. - Сделаю что? - Подрочишь себе. Когда я буду смотреть. Сынхён одаривает его удивлённым, но игривым взглядом, который Джиён просто, блять, обожает. – Для тебя я сделаю всё, что угодно. Джиён не совсем это ожидал услышать, не тогда, когда он так открыт и эмоционально уязвим. Он закрывает глаза, чтобы не видеть безграничного восхищения на лице Сынхёна, отчаянно пытается сдерживать себя так долго, чтобы сделать лучше для них обоих. Скорость и поза кажутся слишком медленными для него, для них обоих, но они почему-то ничего не меняют. Огонь внизу живота разгорается неспешно, но уверенно, понукая им, заставляя хотеть перевернуть их и быстро и грубо вбиться в податливое тело, извивающееся сейчас на нём. Но он старается сдерживать себя и получить удовольствие, ведь всё, что он может делать - это лежать и смотреть. И это так ново и сумасшедше, что он задумывается о том, почему они ни разу не делали этого раньше. Сынхён вздыхает, и то, как сбивчиво он делает это, говорит о том, что он уже близко, очень близко, а Джиёну так хочется увидеть, как Сынхён кончает… он впивается пальцами в его ягодицы, наверняка оставляя синяки, и вбивается в него снова, снова и снова, наслаждаясь каждым толчком и соприкосновением их тел. Сынхён смотрит на него, одним взглядом умоляя Джиёна заставить его кончить как можно скорее. Боль давно потеряла своё значение, потому что сейчас весь мир Джиёна заключается в горячей узости Сынхёна вокруг него. - Блять, Джиён, блять, - выдыхает Сынхён, сотрясаясь от оргазма, продолжая совершать чувственные движения бёдрами. – Чёрт тебя подери! - Сынхён… - всхлипывает Джиён, сейчас он больше всего на свете хочет кончить. – Я почти… Руки подводят – Сынхён заваливается на него, ловя его губы для мокрого, усталого поцелуя, от которого сердце Джиёна делает тройное сальто. Довольные звуки отдаются вибрацией в сынхёновом горле, и Джиён жадно глотает их, желая попробовать его удовольствие на вкус. - Чёрт, я кончаю… - стонет он. Сынхён отстраняется, на мгновенье отнимая самого себя у Джиёна, а потом смотрит прямо ему в глаза, и обнажая свою душу, шепчет голосом, едва слышным из-за его рваного дыхания и безумно бьющегося сердца. - Я люблю тебя. Джиён весь напрягается и замирает, зависая во времени, он потрясён настолько, что не может дышать. Сынхён никогда не говорил этого раньше да и сам он тоже; это нечто такое, что росло и вынашивалось в его сердце, но он никогда его не озвучивал. Но сейчас… эти слова открыли в нём шлюзы, это так потрясающе, что у него перед глазами мутнеет, а на щеках появляется влага, которой там не должно быть. Он продолжает двигаться в нём, задыхаясь от боли вперемежку с переполняющим его удовольствием. Он слепо тянется к губам Сынхёна для поцелуя, полного безумия и отчаяния, хотя даже он не может передать всего того, что накопилось в его сердце. - Сынхён, - стонет он, зарываясь пальцами в блестящие чёрные волосы, ему не хочется отпускать его. – Я… - он не может сказать это, в нём сейчас столько эмоций, что он никогда не сможет описать их, никогда не сможет передать словами то, что говорит его сердце своим стуком каждую минуту. Но ему нужно сказать. Он должен сказать. – Сынхён, я люблю тебя, - выдыхает он, слова едва уловимы слуху, но он сказал это, сказал и сможет сказать это снова. – Я люблю тебя, - не обращая внимания ни на что, кроме улыбки Сынхёна, он переворачивает их, ему хочется ругаться от боли, но он не перестаёт говорить то, что хотел сказать так мучительно давно. – Я пиздец, как люблю тебя, - он омывает лицо Сынхёна поцелуями, а тот лишь смеётся. - Красноречиво. Это разбивает всё его внутреннее отчаяние, успокаивает. Сынхён обнимает его с такой силой, с какой можно сломать пару рёбер, но Джиёну плевать на это. – Как нога? - Тебя сейчас только она беспокоит? - Просто я не хотел тревожить тебя, а ты потом сам перевернулся и… Джиён затыкает его поцелуем. – Она адски болит, если тебе хочется знать, но оно того стоило, - «адски» никак не описывает сильнейшей боли, бегущей от стопы к колену, но Сынхёну совсем необязательно об этом знать. Сынхён переплетает свою ногу с джиёновой, чтобы удержать его на месте, чтобы не выпускать его из себя ещё хотя бы пару мгновений. Они так и лежат, сохраняя чувство, интимную связь, до тех пор, пока усталость не накрывает Джиёна, словно одеяло, и он едва может держать глаза открытыми. Он смутно ощущает, как его бережно обтирают тёплым, влажным полотенцем, укладывают в удобную позу, не беспокоящую его ногу, а затем сжимают в крепких объятьях. - Ты ещё не спишь? – шепчет ему на ухо Сынхён. - Нннгх. - У тебя есть работа на завтра? Джиён не хочет думать о работе вообще. – Да, но я всё равно останусь здесь. - О? - Указание врача. Сынхён целует его волосы. – Первый раз в жизни следуешь указаниям. Меняешься в лучшую сторону. Сон затуманивает его сознание, глаза слипаются. – Ты же тоже останешься? - Да. Мне дали выходной. К тому же, нужен же тебе кто-то, кто будет носить тебя по дому. Джиён щипает его –по крайней мере, пытается это сделать- однако, в итоге его рука мирно лежит на плече Сынхёна. Он даже не может возмутиться –насколько устал. - Я имел в виду то, что сказал ранее. То, что я люблю тебя, - тихо говорит Сынхён, и это последнее, что слышит Джиён, прежде чем провалиться в сон.