Escapism

      — Пустите меня! Пустите, говорю! — Хёнджин всеми силами толкал охранников, что, словно две каменные глыбы, застыли на пути к дверям покоев. Там Вернон, ему нужно к нему, нужно убедиться, что с ним всё в порядке. Он собрал всю свою волю в кулак и попытался вновь проскользнуть мимо них, но его оттолкнули так, что он отшатнулся назад, чуть не упав. Омега был в отчаянии.       — Лекарь приказал никого не впускать, — буркнул один из них, и Джин сделал передышку. Всё-таки послушался.       Его взгляд неожиданно упал на одно из зеркал, висящих на стенах коридора между картин. Испуганное отражение, умытое горем, смотрело на него, как будто пытаясь что-то сказать. Как только прислуга взялась за его внешность, он стал чаще задерживаться возле зеркал, но не для того, чтобы восхититься.       Другой омега смотрел на него постоянно, почти высокомерно и так аристократично. Вот он, стоял перед ним и резал воздух одной только мыслью. В его руках было столько власти, голос был громок а взгляд остр, как береговые скалы. Отражение являло другую сторону их мира, шептало что-то о прошлом, и Хёнджину становилось не по себе в этот миг.       Из забвения его вывел звук открывающейся двери. К нему подошёл лекарь и, к превеликому счастью Джина, сообщил, что Вернон будет жить. Им повезло находиться недалеко от дворца, чтобы вовремя найти помощь. Всех грабителей охрана перестреляла, вот только одна новость вертелась в неспокойном разуме омеги: Чанбин пропал без вести.       Где же он? Он же не мог просто сбежать от них? А если один преступник всё-таки выжил и забрал его? Он же не мог умереть?       Пока бете не станет лучше, его нельзя навещать. Хёнджин снова остался один, без семьи, без возможности ей помочь, в окружении дворца с портретами людей, у которых поразительно схожие с ним глаза.

*

      Сколько бы Чанбин не петлял вдоль деревьев, пытаясь выйти из адского круга, что охомутал лесную хижину, он всё равно возвращался к злосчастному крыльцу. Север, юг, запад, восток — не работали, никакие заклинания не помогали. Петля сама была магической решёткой, и он прекрасно знал, кем созданной.       — Ли Минхо, чёрт тебя дери! — и не только с чёртом он желал ему встречи, но и с дьяволом. Хотя, если так подумать, Минхо и сам представил перед ним Дьяволом в человеческом обличье, тварью, что охмурила его Джина и держала в таком же заточении.              Он был уверен в том, что эта засада — чистейший спектакль, чтобы показать всю силу правителя. Вот, что он мог — ранить того, кто заменил им отца, и теперь одним щелчком уничтожить и его. Чанбин чувствовал приближение своего конца, но страшно ему не было. Трус тут только один Минхо, неспособный выйти к нему лично, без подлых заклинаний.              Ночью было настолько тихо, что присевшая на ветку птица сразу обратила на себя внимание. Альфа не смотрел на неё, вместо этого решил оглянуться вокруг — ни единой живой души. Птицы, белки, сверчки, грызуны — хоть кто-то должен был попасться ему в этой чаще. Но только стриж любопытно сидел на самой низкой ветке и качал головой, сверкая своими глазками-бусинами.              Феликс было наказано следить за ним и его словами. Оборотень ждал, когда Чанбин успокоится и будет готов к разговору, а потому терпеливо выслушивал оскорбления и обвинения в сторону господина Ли. Он засмотрелся. Охваченное гневом лицо совсем не пугало, и почему он так жаждал залезть в клетку к тигру? Альфа вдруг обречённо опустил голову, резко выдохнув, — устал кричать в пустоту. Или не в пустоту.              — Я не уверен, слышишь ты меня или нет… — начал он, как вдруг в руке его появился кинжал. Феликс проглядел это момент, но казалось, что он вытащил его из рукава.              Всё случилось мгновенно: будучи наполовину птицей, омега имел хорошую реакцию, но в этот раз навыки его подвели. Кинжал с едва слышным свистом разрезал воздух и мог запросто пригвоздить стрижа к дереву, но Феликс успел обратиться. От испуга коричневые перья посыпались в разные стороны, волосы на затылке дыбом встали. Омега остался стоять возле дерева, словно статуя, двинуться боялся, да и не мог пока: кинжал глубоко впился в кору ствола, задев рубашку у плеча. Сердце пропустило удар.              — Так и знал, — бросил альфа. Судя по взгляду он готов был голову ему открутить, однако, почему-то стоял на своём месте. — Интересно, что об этом думают во дворце… Его высочество завёл себе пёсика. Или лучше сказать птичку? Клетка не жмёт?              Зрачки Феликса сузились, но теперь не от страха. Второе дыхание неожиданно породило у него настоящее негодование.              — Я единожды сидел в клетке, — он резко выдохнул. — До того, как господин Ли меня из неё вытащил. Может, ты и вправе злиться на него, но для меня всё обстоит по-другому.              Чанбин промолчал, медленно подошёл к шатену, чья дрожь начала проявляться с каждым его шагом, и вытащил кинжал из дерева, тем самым дав Ликсу свободу. С этого расстояния альфа смог распробовать весь спектр его запаха. Мальчика напротив явно задели его слова, а ещё Феликс его побаивался и, кажется… был смущён? Омега рассматривал землю, не зная, куда себя деть. Тот понимал, что ему не рады, однако Чанбин вредить ему никак не собирался. Может, жалко стало?              — Почему он не убъёт меня? Это же такая великолепная возможность. Был бы я на его месте, а он — на моём… — задумчиво протянул брюнет, шагая к хижине, а Феликс, отряхиваясь, побрёл за ним.              — Это не его люди на вас напали, поклясться могу.              — Ты слишком доверчив к нему, птенчик.              Альфа сказал это с долей грусти, сам не понимая, отчего прозвище вырвалось из уст, такое… своеобразное, неподходящее. Мальчик вдруг забыл о том, что его за что-то ругают, и прислушался к тону его голоса, обиженно взглянул. Чанбин так с чужими не разговаривал. В сердце вдруг стукнуло особенно ощутимо, и виновен в этом он — пусть платит.              — Доверчив?..                            Вся прислуга во главе с лекарем дворца покинула комнату к ночи, оставив Вернона отдыхать и набираться сил. Рана была несмертельная, однако крови бета потерял достаточно, чтобы слечь на приличное время. Ему обещали, что скоро он увидит Хёнджина, но сейчас ему нужен абсолютный покой для полноценного отдыха.              У него всё ещё кружилась голова и случались галлюцинации время от времени, но фигуру, облачённую в тёмный халат, он узнал даже при тусклом свете луны. Его величество заглянул к нему, словно мираж, и, наверное, желал им же и остаться, потому что вошёл без стука и какого-либо предупреждения.              — Что вы замышляете, Минхо? — спросил Вернон хриплым слабым голосом. — Ни к чему так красться.              Хо лишь промолчал, но остановился. Бета мог только гадать о том, что король собирался сделать. Или собирается: вытащив из рукава какую-то бумажку, Минхо положил её на подставку рядом с кроватью, осветил содержимое листка лампой. Взглянул на него.              — Закройте глаза.              Вернон повиновался и подумал про себя: «Больше я их не открою». Человек, что пришёл за ним, решил, что подобен смерти, и всё из-за того, кого бета так отчаянно прятал. Он поклялся себе, что убережёт последнего наследника или умрёт, и всё сбылось. Не уберёг, за что сейчас поплатится своей жизнью.              Вдруг его неожиданно окутало чувство лёгкости, которое он ошибочно спутал с полётом в рай. Потом стало больно — Ли приложил горсть мелко раскрошенной травы на рану на животе, а затем что-то прошептал. Всё случилось довольно быстро: сжимая простыни, Вернон следил за тем, как из раны выходит маленький столбик дыма, как от свечи, и чувствовал, как она медленно затягивалась. «Что за чертовщина?» — подумал он, не веря своим глазам. Не целительная магия его удивляла, а поступок Минхо.              — Судьбой мне предначертано попадать в неприятности, — кашлянул бета, а сероволосый усмехнулся. — Давно колдовство узаконили?              — Что только не сделаешь для того, чтобы добиться своего. Залечить рану, нанести смертельный удар или… защитить человека, например. Вы хорошо прятали Хёнджина. От опасностей, от правды, что до сих пор сидит в нас всех, — он присел на край кровати. — Я чувствую, что он мой человек, мой омега, и я собираюсь хранить секрет. Надеюсь, что вам хватит сил принять то, что на этот раз я с благими намерениями.                            — …Доверчив? Господи Ли его истинный, — заявил Феликс. — Связь между ними нерушима и обоюдна. Хёнджин много значит для тебя, и возможно, больше, чем я думаю, но… перестань бороться с воздухом. Только себе хуже делаешь. В мире есть множество других вещей, которые стоят твоего внимания и заботы, любви. Или хотя бы симпатии… — Ли затих под конец, поняв, что смолвил лишнего, и закусил стыдливо губу.              У бурных чувств неистовый конец. Как бы альфа не взбирался на высокую башню, на вершине которой тосковал Джин, он всё равно будет падать, вставать снова и снова падать. Он не из тех, кто сдаётся, но что, если он опоздал? Хёнджина уже давно спасли, башня пуста, а он тратил силы из-за глупой надежды. Омега его не любит. Не любит так, как хочет он, и наверное, пора это признать.              Чанбин вдруг задумчиво вздохнул, а затем медленно повернулся к Феликсу. Наверное, у него было что-то на лице, потому что оборотень смотрел на него, не отрываясь, и медленно краснел при этом, как будто сказал что-то не то.              — Наверное, я та ещё сволочь для него, — обречённо озвучил свои мысли Бин, имея в виду Хёнджина.              — Ты хороший брат, — оживлённо ответил Ликс, пытаясь приободрить его. — Ты заботишься о нём и переживаешь.              Они остановились на скрипучих досках веранды в затхлой хижине. Альфа опустился на скамейку у стены с таким лицом, как будто сейчас прольёт свой самый сокровенный грех, за что порой ворочается по ночам и часто остаётся один. Тёмные мы — прошлые мы.              — Хороший брат никогда бы не тронул того, кого с раннего детства поклялся защищать, — смотрел он куда-то в пустоту, уже жалея о том, что заговорил, но омега вдруг обратился стрижем и приземлился к нему на колени, напугав того до короткого вдоха. Да, трюк был опасный, он ещё никогда так близко к нему не подходил, но почему бы не помочь мужчине рассказать историю, стать незаметным слушателем, который будет смирно чистить клювом свои перья, а не глупо таращиться.              — Я не уверен, что ты не передашь всё это своему господину, но какая теперь разница?              Чанбин бы сам хотел знать, что в Хёнджине его зацепило, но ничего, кроме глупых инстинктов, не находил. Они были в тот день совершенно одни в комнате, наедине друг с другом, среди удушающего флёра омежьего запаха, что ослеплял, и шумного дыхания, что оглушал.              А вид беспомощного слабого подростка, мучающегося на постели, лишал силы в конечностях.              — В тот злополучный день, когда мне открылась его сущность, я был сам не свой, не сдержался. Джин всё звал меня, не понимал, что с ним происходит. Он не осознавал свои действия, ему никто не объяснил, что нужно делать. Как и мне. Вернон что-то говорил мне об этом, надеялся, что мы полюбим друг друга, как альфа и омега, но Хёнджин меня не принял. Я до сих пор вижу в нём те воспоминания. Они просто есть…              Чанбин хотел продолжить, но не нашёл больше слов. Почему-то больше не искал для себя оправданий, а Феликс, обратившись обратно, наоборот, его уже не винил.              — Это природа, Чанбин. Всего лишь природа. Она властвует над нами, нашими телами.              — Но не разумом.              — Даже в разуме что-то может пойти не так. Мы признаём эти ошибки и живём с этим. А по-другому никак.              — Не думал, что омега из прислуги дворца будет раздавать мне советы.              — Образованный омега из прислуги дворца, — улыбнулся Ликс. Кто же дал ему это образование? — Надеюсь, что ты обретёшь своё счастье. Или хотя бы покой, — он встал из-за скамьи и ушёл в сторону леса, не забыв скромно помахать своей маленькой ладошкой.              Альфа смотрел ему вслед неотрывно и только тогда вскочил, чтобы догнать его, но тот скрылся в темноте леса. Идя вдоль стволов, брюнет к радости понял, что больше не встречал ненавистное крыльцо хижины. Он вышел из петли.              Феликс выпустил его, доверившись своему звериному чутью, и хоть бы не прогадал, иначе злоба Чанбина на Минхо могла перевесить любовь к брату.              — Чанбин! — Хёнджин не поверил своим глазам, сидя на ступеньках у порога дворца, когда увидел фигуру брата, неспешно шагающего в его сторону. Чанбин принял его в объятья и сжал крепко, долгое время не отпуская, а Джин почти в слезах бормотал о том, что Вернон стремительно поправляется, он его навестил, и он не говорил ему, что Бин пропал, чтобы не расстраивать. — Где ты был? Что случилось?              — Феликс… Я дрался с одним разбойником, уводя его дальше от повозки, и потерялся в лесу. Феликс меня вывел. Не знаю… как у него это вышло, — врёт он, ни капли не сожалея об этом, потому что счастливая улыбка его дорогого омеги — всё, что у него теперь есть.              А больше, оказывается, от него и не надо.