Music Box Dancer

- Па-де-де в спальне, - сказал Томас на следующее утро перед приходом Силны, убирая прядь черных волос с глаз. Он набрал что-то в своём телефоне левой рукой, мельком взглянув на Эдварда.- Это довольно стандартный, но известный пример стиля из балета «Ромео и Джульетта». Ты знаешь «Ромео и Джульетту»? Глаза Эдварда блеснули. Это смутно подходило на развлечение. - Возможно, я слышал об этом раз или два. Томас кивнул. - Тогда иди посмотри. Силна сделает это для вас максимально простым, не ставя под угрозу то, что я могу сделать, но это все равно будет проблемой,- он посмотрел на тело Эдварда или, по крайней мере, на то, что он мог разглядеть за футболкой и джинсами, затем понял, что делает, и откашлялся, надеясь, что Эдвард не заметит лёгкий румянец на его щеках. Да, он в хорошей форме, мяукал этот маленький нуждающийся голос внутри него, почти патетически отчаянный. В любых других обстоятельствах ноги Томаса обвились бы вокруг бёдер Эдварда давным-давно. - Насколько ты силён? Эдвард моргнул. - Я смогу тебя поднять. В его тоне не было ничего хвастливого; ничего, что говорило бы о чрезмерной гордыне или каком-то самодовольном чувстве превосходства. Любопытно. Даже танцовщицы балета не всегда могли удержаться от комментария здесь или там, и не раз некоторые из них собирались вместе, чтобы посмотреть, смогут ли они поднять его. - Ты сможешь это сделать? Томас показал ему видео, где тогдашний ведущий танцор Джеймс Фицджеймс с поразительной лёгкостью поднимал свою партнершу в поднятии собственного веса над головой. Однако это было совсем не просто. Становая тяга была сложной именно потому, что, в отличие от большинства подъемов, спортсменка не прыгала, чтобы помочь своему партнеру, а сделать это и сразу же двигаться – что ж. Бровь Эдварда нахмурилась, и когда он издал тихий вопросительный звук, Томас передал ему телефон, с удивлением наблюдая, как Эдвард несколько раз постучал по экрану, чтобы видео вернулось на несколько секунд назад. Он, казалось, внимательно изучал движения, как будто серьёзно пытаясь оценить свои шансы на успешное выполнение движения, вместо того, чтобы сразу же заявить, что он сможет это сделать, и Томас нашёл время, чтобы изучить его профиль, от его прямого носа до его очерченных скул и складок его тёмных бровей. Через мгновение Эдвард вернул телефон, медленно кивнув. - Да,- сказал он наконец.- Я думаю, что смогу это сделать. В его лице не было ни намёка на ложь, и опять же, отсутствие какой-либо гордости в заявлении раздражало. В глазах Эдварда мелькнула только удивительная серьёзность, и Томас на мгновение погрузился в неё, прежде чем отвести взгляд. - …Сомневаюсь, что Силна заставит тебя это сделать,- сказал Томас после паузы,- но это приятно знать. Ты, а. Тогда много тренировался? - Я полагаю. У меня есть тренер,- объяснил Эдвард,- и диетолог. Полагаю, мы всё это делаем, чтобы быть уверенными, что сохраняем здоровье во время тура. Я достаточно силён. Томас кивнул, как будто он понял, и как будто его разум не был полностью занят изображением больших рук Эдварда на его бёдрах, которые без усилий поднимали его в воздух, а затем быстро целовали его у стены посредственной квартиры Томаса. - Я полагаю, что гитара тяжёлая. Губы Эдварда изогнулись в ещё одной полуулыбке. - Всё становится тяжелым, если держать это достаточно долго,- он немного помолчал, пока они вместе смотрели видео, а затем добавил:- Динамики. - Прости? - Иногда мы помогаем ребятам установить сцену или разгрузить фургоны. Это тяжело. Ты получаешь хорошую тренировку. Динамики, усилители – всё работает. Томас попытался представить себе один из этих больших динамиков. Мгновение спустя его разум представил его самого, раздавленного одним из них, и он скрыл вздрагивание. И всё же это откровение было неожиданным. В свое время Томас встречался с несколькими известными людьми, и никто из них не стал бы утруждать себя поднятием тяжестей сверх того, что они должны были делать в спортзале, если бы могли этого избежать. Они платили другим людям за то, чтобы они перевезли это за них, если им это вообще было нужно, и сидели без дела, наслаждаясь преимуществами того, что могли позволить себе это сделать. Даже не известные люди. Томас не мог припомнить, чтобы когда-нибудь сам поднимал много сценического реквизита – онивсегда были слишком заняты, хотя его не раз дразнили за то, что он особенно тщательно следил за тем, где и когда что было размещено. Так зачем Эдварду помогать? - С этим ты тоже хорошо потренируешься,- закончил Томас, сохраняя ровный и мягкий голос.- Балет – это тяжелая работа, тяжелее, чем думает большинство людей. Это требует большой силы, большой точности и контроля, и ты должен делать всё это, не выглядя слишком роботизированным,- на видео танцоры двигались вместе – гранжет, пируэт, пауза, вытягивание конечностей, выгибание спины.- Это основа всего. Ядро. - Ты очень хорош в этом. Я видел видео. Это задело гордость Томаса, хотя он и старался этого не показывать. Эдвард наблюдал за ним. Эдвард считал его хорошим, и хотя Томас вряд ли хотел, чтобы Эдвард называл его хорошим в таком контексте, искренняя признательность согрела его, несмотря на все его усилия оставаться в стороне. - Я танцевал всю мою жизнь, Эдвард. - Тед. Ты сказал, что я могу звать тебя Тэм, если ты будешь звать меня Тедом, но ты всё ещё используешь моё имя. Томас сделал паузу. Затем мягко: - Тед, тогда,- музыка нарастала, и Томас вздохнул.- Это моя жизнь. Моя репутация, большая часть моего будущего – всё это держится на этом. Если профессиональный танцор выступит плохо, судьи и люди в целом будут относиться ко мне гораздо строже, чем к тебе. Они закончили видео в тишине, и в конце концов Эдвард выдохнул. Затем, неожиданно, он устремил на Томаса серьезный взгляд, протянув руку и положив ее на бедро Томаса. Это чуть не заставило Томаса подпрыгнуть, и рваный шрам на его ноге, казалось, внезапно загорелся там, где Эдвард прикоснулся к нему, его лёгкие замерзли в груди. Прикоснись ко мне, не прикасайся ко мне, прикоснись ко мне снова… - Томас,- начал Эдвард хриплым голосом.- Я хочу, чтобы ты знал, что я отношусь к этому серьёзно. Что я отнесусь к этому серьёзно. Я приложу все усилия. Томас не облизнул губы, но это было близко к истине, поскольку он был пойман в ловушку искренностью этого взгляда и свободно данного обещания. Был ли он настолько прозрачен? Так очевидно, что ты беспокоишься? Он не знал, но понимал ли Эдвард, какой вес имели его слова, или нет, Томас не мог не быть унижен ими или, по крайней мере, трогательно благодарен за то, что они были сказаны. - Спасибо,- сумел сказать он.- А, ладно. О танце. Это технично, но судьи также будут следить за тем, чтобы мы проявляли эмоции. Ты Ромео, я Джульетта, и ты должен показать, что хочешь меня, так же, как я должен показать, что хочу тебя,- Томас моргнул, прочищая горло.- Мы глупые влюблённые подростки, и мы должны продавать это, и мы также должны двигаться, как будто мы глупые подростки. - Прошло двадцать лет с тех пор, как я был глупым подростком,- заметил Эдвард. В его взгляде был юмор, но искренность всё ещё присутствовала.- Но я уверен, что моя мать могла бы сказать тебе, что я был одним из них. Не то чтобы она когда-нибудь употребила слово «глупый»,- пауза.- Я сделаю все, что в моих силах, Томас, - пообещал ему Эдвард, суровость в его глазах завораживала. На этот раз, когда момент затянулся слишком долго, первым отвёл взгляд Эдвард, засунув одну руку в карман своего свитера. Сегодня никаких джинсов, заметил Томас, что было хорошо, и Силна проскользнула в следующий момент, чтобы спасти их от дальнейшего унижения. Она смотрела на них, скрестив руки на груди. - Готовы к работе?- спросила она и, увидев два кивка в ответ, улыбнулась.- Хорошо. Приступим к делу. *** Давайте перейдем к делу, оказалось тем, что это была серия растяжек и разминок, и Томас остался достаточно в одиночестве, в то время как Силна нависла над Эдвардом и сделала всё возможное, чтобы исправить его осанку. Подобное упражнение было достаточно трудным для опытного профессионала, но с кем-то, кто никогда не занимался этим стилем танца, Томас слишком хорошо знал, что Силна сделала всё возможное для неё. Тем не менее, наблюдая за тем, как Эдвард имитирует позиции, которые ему показывали, он не мог не думать, что у другого человека дела шли гораздо лучше, чем у любого новичка. Поначалу ему было неловко, и Томас мог видеть, что его собственная неспособность сделать все правильно поначалу, казалось, разочаровывала его (и как интересно, что Эдвард был разочарован, а не расстроен; Томас начал думать, что никогда не сможет чтобы увидеть знаменитый гитарный удар), но когда он освоил движения, он смог воспроизвести их с уверенностью, которая удивила Томаса. - В твоём танце есть много правил,- объяснил Эдвард, когда они остановились на перерыв, отбрасывая с лица часть волнистых тёмных волос. - Это плохо или хорошо?- спросил Томас. - Я хорошо разбираюсь в правилах, как только я их узнаю. Ответом Томаса был кивок, а затем Силна вернулась с резинкой для волос, которую Эдвард быстро принял, стянув волосы назад в низкий хвост. Она не могла полностью вместить все его густые волосы – они были длинными, достаточно длинными, чтобы их нужно было завязать сзади, но не настолько длинными, чтобы остались все волосы – но резинка удерживала всё, кроме нескольких выбившихся прядей, от его лица и не давало им упасть на шею. Самое сложное было, когда они начали танцевать вместе. Пуанты сделали Томаса немного выше, но хотя танцоры-мужчины могли быть высокими, большинство из тех, с кем Томас танцевал в прошлом, были не выше шести футов, как Эдвард. Первые шаги были наполнены тем, что они оба отчаянно компенсировали рост Эдварда и его отсутствие у Томаса, и песня двигалась быстрее, чем Эдвард ожидал. - Ты думал, что балет – это медленно?- спросил Томас, приподняв бровь, но Силна хлопнула в ладоши и велела им начать сначала. - Это будут самые напряженные три с половиной минуты в вашей жизни на сегодняшний день,- сказала она им,- и у нас есть неделя, чтобы подготовиться! Эдвард ускорил темп, и его руки на теле Томаса стали крепче, когда Томас прыгал, наклонялся и полностью доверял себя большим рукам Эдварда, вытягивая руки и ноги, выполняя позу за позой и учась, как оборачиваться вокруг Эдварда, когда Силна сказала ему, даже когда его нога начала кричать на него. После этого ему снова понадобится новая пара обуви, но он был рад, что предусмотрительно разносил их. Впрочем, все эти вещи можно было исправить. Чего Томас не мог исправить, так это свою ногу и реакции на то, что он был так близко к Эдварду. Прыжки и вращения, которые он мог делать, даже если иногда его бедро ныло, и ему приходилось немного больше работать над движениями, которые когда-то давались ему так естественно, но это стало… трудным. Это стало трудным… Это стало трудным, когда… - Приношу свои извинения,- сказал Томас, пытаясь скрыть гримасу на лице. Руки Эдварда теперь покоились на его бедре, и Силна поставила музыку на паузу, её глаза изучали его, молча спрашивая, все ли с ним в порядке. Он поймал, как они метнулись вниз, сосредоточившись на его бедре, и Томас поднял руку, чтобы прикрыть его. Однако это случайно привело к тому, что его пальцы коснулись пальцев Эдварда, и он опустил руку, как ужаленный. За его спиной Эдвард подвинулся, увеличив небольшое расстояние между ними, не отпуская. Томас старался не чувствовать себя уязвленным потерей. - Тебе нужен перерыв?- прямо спросила Силна. Томас старался не сердиться. - Я в порядке. Глаза Силны сузились. - Тэм. - Я в порядке. Правда. В ответ Силна объявила перерыв, бросив на Томаса критический взгляд. - Я верю, что ты, как взрослый, знаешь свои пределы,- сказала она, когда они расходились,- но я также знаю тебя, Тэм. И я знаю, что ты будешь давить на себя до тех пор, пока тебе нечего будет дать, было невысказанное чувство в её глазах. Томас старался не обижаться на неё за это. Она заботилась – разве не так поступали друзья? Её муж оказал неизмеримую помощь, когда Томас только начинал выздоравливать, и Силна тоже, помогая ему вернуть своё тело в форму под тщательной опекой Гарри. - Всё в порядке?- это был Эдвард, стоящий, в то время как Томас одним плавным движением сел, скрестив ноги, на деревянный пол, прежде чем перевернуться на живот, подтягивая ступню поврежденной ноги к ягодицам, пока не почувствовал знакомое растяжение в бедре. Он поморщился, но через мгновение немного приподнял бёдра, удерживая это положение еще пятнадцать секунд, прежде чем опустил ногу и на короткое мгновение подпер подбородок руками. - Прекрасно,- запоздало ответил он.- Это старая травма. Мне просто нужно растянуть её. Некоторое время они наблюдали за ним, но затем Силна снова обратила своё внимание на Эдварда, и Томас смог выдохнуть с облегчением, когда внимание переключилось с него. Не смотри на меня, ему хотелось умолять в подобных ситуациях. Не смотри на мою слабость. Ему не нужно было давать окружающим лишний повод усомниться в том, что он рядом с ним, поэтому он закончил разминку и затем встал. Когда через несколько мгновений он присоединился к ним, ни Силна, ни Эдвард не прокомментировали ситуацию, и Томас снова погрузился в монотонность практики, задаваясь вопросом, что сломит его раньше: Эдвард или его собственные слабости. Возможно, они были одним и тем же. *** - Раз, два, три, четыре, внимание, внимание, семь, восемь! Сильные руки обхватили его, когда Томас наклонился вперёд, вытянув руки в третью арабскую позу, его спина выгнулась, но всё ещё сохраняла форму, одна нога и острая ступня были вытянуты позади него. Рука Эдварда подняла простую балетную юбку с запахом, которую Томас надел тем утром, тонкую и прозрачную, сделанную из цельного куска шифоновой ткани. Он немного споткнулся, и основные мышцы Томаса напряглись. - Извини,- выдохнул Эдвард в ухо Томаса. Томас вздрогнул и надеялся, что Эдвард подумал, что это всего лишь холод, идущий из окна, которое Силна приоткрыла, впустив немного более прохладного осеннего воздуха в студию, которая быстро становилась душной. Он улучшался. В то время как поначалу его движения были неестественными и уверенными, его мышцы не привыкли к точности балета, Эдвард, казалось, разогрелся ко всему, как только ему были объяснены основы, и он нашел набор правил и моделей, которые он мог применять к каждому из движений. шаги. Эдвард не был на пуантах, как Томас, и поэтому у него была другая свобода передвижения, его более длинные ноги могли перемещать его на большие расстояния, чтобы быть там, где он был нужен Томасу. Силна читала ему лекции о том, как сгладить эти моменты, и постоянно убеждала его не забывать свои руки, Тед, свои руки!- и Эдвард всегда останавливался и на несколько мгновений выглядел застенчивым, прежде чем пытаться снова с почти мрачной решимостью. - Маленькое жете – никаких неаккуратных ног, ступни вытянуты,- строго сказала Силна, когда Эдвард попытался совершить небольшой прыжок, который был совмещен с вращением, в то время как Томас стоял на пуантах, перемещая руки из пятой позиции – обе руки подняты над головой и изящно изогнуты – в четвёртую позицию, где одна рука оставалась изящно изогнутой над его головой, а другой, всё ещё изогнутый, переместился вниз, чтобы зависнуть перед ним. Подобные позы были причиной обтекаемости мышц тела Томаса, и его врач однажды объяснил ему, что его рост может быть результатом того, что он начал заниматься балетом в столь раннем возрасте. Томас не разбирался в медицине и запомнил только слово «сросшийся», но вряд ли это имело значение, особенно когда он давно перестал расти. - Должно быть, я выгляжу дураком,- сказал Эдвард, когда они сели обедать. Томас наблюдал за тем, как ловко он обращается с палочками для еды, и моргал. Однако вместо комментария он сказал: - Ты хорош в этом. Эдвард издал тихий вопросительный звук, и Томас пояснил: - Палочки. Удивленный возглас был его ответом, и Эдвард посмотрел на свои собственные пальцы. - Мы несколько раз гастролировали по Японии,- сказал он через мгновение.- Я думал… хорошо. Наверное, мне следует хотя бы знать, как правильно с ними питаться. Могло бы сократить количество пристальных взглядов. Томас посмотрел на сильную челюсть Эдварда, на его идеальный прямой нос и четко очерченные скулы и про себя подумал, что в мире нет такой ситуации, когда люди не смотрели бы на него. Тем не менее, он помолчал несколько мгновений, обдумывая более ранние слова Эдварда. - Я думаю, сэр, у вас дела идут лучше, чем вы думаете. Губы Эдварда снова дёрнулись, когда он употребил слово «сэр», и Томас поспешил продолжить, даже несмотря на то, что его собственные щеки вспыхнули от этого слова. - Балет – это сложно, Тед. Очень сложно просить о первом танце, но ты слушаешь Силну и меня, и, честно говоря, у тебя получается лучше, чем мы ожидали,- Томас положил в рот еще несколько кусочков лапши, сидя, скрестив ноги, на полу в студии. От юбки на данный момент отказались, так как Томас не хотел испортить ее своей едой, и он снова был в своих свободных спортивных штанах поверх колготок. Глаза Эдварда метнулись вниз, чтобы непоколебимо уставиться на его бедро, но Томас знал, что Эдвард просто иногда так делал. Он старался не вчитываться в это слишком много.- У тебя есть координация. Даже чем-то вроде палочек для еды,- после минутного колебания он протянул руку и положил руку на колено Эдварда, стараясь не вдохнуть, когда его тёмные глаза повернулись к нему. Смотри на меня, не смотри на меня, оставь меня, никогда не оставляй меня. - Я беспокоюсь об этом гораздо меньше, чем до встречи с тобой. Ответом Эдварда была лёгкая усмешка, почти застенчивая, но он кивнул. - Спасибо, Тэм,- пробормотал он,- но не думаю, что я бы справился и наполовину так же хорошо без твоей мотивации. Не зная, как это принять, Томас просто сжал колено. - Только не разбивай гитары. - Разбивать любые гитары? - Знаешь, как темпераментная рок-звезда. Эдвард посмотрел на него с недоверием, но и с удивлением. - Мы не рок-звезды. Они закончили трапезу, пусто болтая и обсуждая достоинства жанра «Террора», а когда Силна вернулась в конце перерыва, накормив мужа и ребёнка, снова принялись за работу. Если после этого прикосновение Эдварда стало более твердым, а его взгляд более напряженным, что ж. Томас был уверен, что это только в его воображении. *** Несколько дней спустя Томас вернулся в свою квартиру с хрустом в шее и сильной болью в бедре, из-за которых он был в напряжении всю дорогу до дома. Эдвард предложил подвезти его, но Томас, бросив взгляд на машину, покрылся холодным потом. Серебро, подумал он и постарался не замечать, как Эдвард выглядел слегка разочарованным. Не зная, что на него нашло, Томас коснулся руки Эдварда и заверил его, что с ним все будет в порядке, а затем ушёл. Теперь, оказавшись лицом к лицу со своей пустой квартирой, Томасу ничего не оставалось, как подойти к маленькому холодильнику и посмотреть, какую мерзость из свежих фруктов он мог бы приготовить в блендере, пока он искал источник белка, который не был бы похож на батончики Misfits, которые он купил по наитию и о которых быстро пожалел. Час спустя, только что вымытый и накормленный, он открыл свой iPad, но вместо того, чтобы просмотреть старый, знакомый фрагмент мультимедиа, пока его разум не успокоился настолько, чтобы заснуть, его пальцы вместо этого перенесли его на YouTube. Оттуда было достаточно просто открыть серию живых записей «Террора». Он засыпал под звон колоколов и бренчание гитар, и ему снились знакомые руки вокруг него, ловившие его каждый раз, когда он спотыкался. *** Его ноги двигались изящно, руки вытянуты, тело наклонено. Эдвард никогда не отпускал его, никогда не позволял ему упасть или споткнуться, а Томас, в свою очередь, ориентировался вокруг него. - Мы Ромео и Джульетта,- пробормотал Томас.- Мы друг для друга целые миры. Не дай мне упасть. Глаза Эдварда вспыхнули, а затем стали более напряжёнными, когда он пообещал, что не сделает этого, и когда Томас сделал прыжок, Эдвард был рядом, чтобы поймать его, его движения были намного увереннее, чем они были даже за несколько дней до этого, сделанные таким образом по правилам и повторениям. - Это всё закономерности. Музыка, танцевальные шаблоны,- снова объяснил Эдвард.- Шаблоны и мышечная память. Томас откинулся назад, позволив Эдварду поддержать его весь вес и пронести их несколько шагов по полу, ноги Томаса изящно расставлены, его голова откинута на плечо Эдварда, а руки погружены в пушистые волны, которые Силна запустила в волосы Эдварда в качестве теста, прежде чем он вернулся на место. Он хотел держать свои руки там вечно, хотел привилегии иметь возможность прикасаться всегда, а затем руки Эдварда скользнули вниз по его телу, и он взял Томаса за руку, в то время как Томас поднялся в релеве из полуплие. - Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь!- посчитала Силна, повторяя внутренние часы Томаса. Его жизнь была продиктована этими счётами до восьми, и они были для него так же естественны, как дыхание. Неважно, какая песня, Томас всегда мог найти эти отсчёты и найти себя в этих отсчётах, и он позволял им вести себя, когда он вращался на носках своих пуантов, поднимая руки по изящной дуге, через все позиции. прежде чем он позволил им порхать обратно на землю. Он фыркнул, затем Эдуард приглушенно извинился, а потом Силна поставила музыку на паузу. Когда Томас повернулся, Эдвард, казалось, был разочарован в себе, запустив руку в волосы и глядя на Томаса как ошалевший пёс, которого только что отругал хозяин. - Прости, Тэм,- пробормотал он, но Томас только моргнул. - За что извини? Рот Эдварда открылся, но тут появилась Силна, категорически сказавшая Эдварду, что ему нужно использовать свои ноги и двигаться. - Ты высокий. Используй это! Если Томас может передвигаться, будучи ростом с церковную мышь, то и ты сможешь. Единственным ответом Эдварда был кивок, но когда Силна вернулась, чтобы перекалибровать музыку, Томас подошел к Эдварду, нежно коснулся его руки и поймал взгляд Эдварда, когда его тёмные глаза поднялись от пола. - У тебя всё получается, - сказал ему Томас. Он вспомнил различные ошибки, которые совершал в детстве и во взрослом возрасте, и то, как ужасно они ощущались, когда совершались на глазах у других. Томас прожил свою жизнь в страхе быть воспринятым как нечто отличное от совершенства, и он не хотел способствовать какой-либо потенциальной спирали, которую мог почувствовать Эдвард. Конкурс был близок – всего через два дня они выступят на главной сцене, и хотя и у него, и у Эдварда был опыт общения с живой аудиторией (благо, подумал Томас – многие привыкли только к закадровому театру или домашней аудитории и не были готовы к ощущению присутствия на этой сцене под светом ламп, остро осознавая, что на тебя смотрят тысячи лиц одновременно).- Ты уже выполнял это движение раньше. Это не хуже, чем сыграть один из моментов твоей амнезии на сцене. Эдвард рассказывал ему о тех моментах – о временах, когда он, как басист, исполнял соло и погружался в музыку, растворяясь в ней, позволяя толпе одновременно поддерживать его и растворяться на одном дыхании, доверяя мышечной памяти своих пальцев, которая поможет ему пройти через песню. Томас мягко улыбнулся, слегка шевеля уголками рта. Он надеялся, что это утешит его, и держал руку на руке Эдварда, касаясь пальцами одного из желтых цветков календулы, тех, которые, по словам Эдварда, он подарил своей сестре Хэтти. Голос Эдварда, когда он раздался, был хриплым. - Да. Конечно. Томас издал тихий звук, затем нежно похлопал его по руке. - Если это поможет, пожалуйста, представь, как ужасно я потерпел бы неудачу, пытаясь играть на инструменте перед большой аудиторией, и знай, что у тебя это получается гораздо лучше, чем у меня в ситуации, когда мне пришлось бы присоединиться к рок-группе на несколько месяцев. Губы Эдварда дёрнулись. - Пауэр-металл группа,- мягко поправил он, как и предполагал Томас. В этом и была цель – отвлечь Эдварда, отвлечь его мысли от ловушки. Гордая часть Томаса была рада узнать, что ему хотя бы частично удалось добиться этого. - Все ошибаются, даже профессионалы,- предположил Томас.- Просто подожди. Я уверен, что у меня будет несколько в ближайшие недели. - А до тех пор я буду просто бороться с твоим совершенством, хорошо?- но в словах Эдварда не было горечи, лишь лёгкая улыбка и странный искренний блеск в глазах, и Томас фыркнул, отступая назад. - Именно так,- сказал он, вздёрнув подбородок и протянув руку, пока слушал, как Силна говорит им, где возобновить песню.- Итак, - сказал он Эдварду.- Продолжим? Эдвард протянул руку, и Томас взял её, восхищаясь контрастом их рук и чувствуя мозоли от гитары Эдварда. Затем снова заиграла музыка, и они танцевали, пока у них не заболели ноги и чуть не подкосились колени. - Единственный признак тяжелой работы,- сказала им Силна, когда они собирались на ночь.- О, и Эдвард?- добавила она, собираясь выйти за дверь.- Намного лучше. Томас хотел бы, чтобы Силна увидела лёгкую, облегченную, почти застенчивую улыбку, которая расплылась по лицу Эдварда, но мгновение спустя она вышла за дверь, и Томас остался сам наблюдать за происходящим. Опасно, прошептало что-то в нём. О, Тэм, теперь ты сделал это. Но в его груди продолжало биться предательское сердце, преодолевая потуги разума, и он шел домой в ту ночь с бабочками в животе и с лаской в груди, и даже пустота его маленькой квартирки не могла отнять странное чувство умиротворения, которое преследовало его даже в самом глубоком сне за последние месяцы. *** Наряд был прост, как балетные наряды, но и сложен, как обычно бывает в костюме «Ромео и Джульетты». Колготки и трико, конечно, и большое количество подвернутых вещей, чтобы все выглядело правдоподобно, но в то время как оригинальный костюм был упрощен и идеально подходил для сцены, яркая программа, такая как «Танец всей жизни», требовала большего. Бледно-голубая шифоновая юбка дышала, как ветер, и струилась, как вода, чуть ниже колен, но лиф был более сложным, с белыми полосами, расположенными вокруг груди под углом, усеянными случайными стразами и усложненными тонкой вышивкой. На голове у него был парик того же чёрного цвета, что и его волосы, но теперь он был длиннее и отодвигался от лица так, что Томас поначалу недоумевал, подчеркивая нежный сценический макияж, который он нанёс – простой: накладные ресницы, розовые щёки, подведенные брови в стиле, максимально далёком от хамства. - Я похож на Арвен,- пробормотал он, но Силна лишь ухмыльнулась, а Эдвард уставился на Томаса так, будто увидел привидение, затем покраснел и отвел взгляд, когда Томас спросил его, не случилось ли что-нибудь не так. Сам Эдвард был одет просто, но просторной пышной рубашки с глубоким вырезом было достаточно, чтобы у Томаса потекли слюнки до такой степени, что он почувствовал облегчение от того, что брюки Эдварда были намного скромнее, чем многие балерины-мужчины могли позволить себе на сцене. Ему не хотелось спотыкаться на сцене и падать перед многомиллионной аудиторией, потому что он был слишком очарован двигающимися мышцами ног Эдварда и всем остальным ниже пояса. - …тогда, и пусть это поможет тебе пройти через это. Томас моргнул, бросив взгляд через плечо на Силну, мысленно догоняя её слова. - Прости? - Я сказал, притворись, что Тед – это Арагорн, если это поможет тебе действовать с любовью. Щёки Томаса тут же залились ярким румянцем, и он взглянул на Эдварда и его тщательно уложенные, невероятно мягкие на вид волосы. Он не был влюблен, подумал он, глядя на Эдварда. Эдвард Литтл оказался совсем не таким, каким он его себе представлял, и он увлек Томаса так, как никто другой, но Томас не был в него влюблен. Прошла всего неделя, и Томас был жалок, он знал, но он не был настолько жалок, чтобы безнадежно влюбиться в кого-то через неделю. По крайней мере, его чувство самосохранения не могло допустить этого, даже если бы он мог поверить, что сказки сбываются для таких, как он. Нет, он не был влюблён. Но знакомство с Тедди за последнюю неделю, ощущение его рук на нём, уверенных, нежных и заботливых, всегда так беспокоящихся о комфорте и безопасности Томаса, что он думал, что может, и что… Это было одинаково опасно. Так что он улыбнулся шутке об Арагоне и Арвен, но не поддержал ее, встав на ноги и разгладив шифон. Его туфли были в сумке, и он не собирался надевать их до тех пор, пока в этом не было крайней необходимости, хотя звуки, доносившиеся из-за пределов раздевалки, говорили ему, что ему, скорее всего, придется зашнуровать их раньше, чем позже, особенно если он хотел убедиться, что он готов к работе. Чтобы избежать каких-либо осложнений во время самого танца, Томас и Эдвард не были снабжены микрофонами, и он слышал, как Силна бормотала что-то о том, что это хорошо, поскольку микшированные танцоры только усиливают топот. - Я собираюсь принести немного воды,- наконец объявила Сильна.- Не расставайтесь, пока меня нет. Это оставило Томаса и Эдварда в маленькой раздевалке, и, в конце концов, Томас переместился туда, где сейчас сидел Эдвард на маленьком диване, склонив голову набок. - У тебя все получится,- пробормотал Томас, позволив себе быть мягким так, чтобы никто, кроме Эдварда, не видел. Его собственное сердце колотилось, и он мог только представить, что чувствовал Эдвард, хотя Эдвард… ну. Вряд ли у него было так много на кону. Толпа отдавала ему должное даже за то, что он пытался, а затем аплодировала ему за то, что он намного лучше, чем их низкие ожидания. Для Томаса все было иначе. Для Томаса это будет первый раз, когда он ступит на сцену за два года, а для танцора с его прежней репутацией два года вполне могут считаться целой жизнью. Для многих из такого перерыва уже не было возврата, но следующие десять лет Томас не представлял без танцев. Он должен был показать им, показать всем, всем, кто мог смотреть, что он может танцевать так же хорошо, как тогда, прежде чем визг металла и медно-железный привкус крови, казалось бы, положили конец тому единственному, что придало его жизни какое-то подобие структуры. За два года без этой структуры он почувствовал, как ткань его реальности рушится, и единственное, что позволяет ему оплачивать счета – обширная и удивительная выплата по страхованию жизни, которая… Нет, прекрати, сказал себе Томас. Не думай об этом. Не думай о ней. Но он инстинктивно потер бедро и остановился только тогда, когда почувствовал, как чья-то осторожная рука коснулась его собственной. - У тебя тоже все получится, Тэм,- это был голос Эдварда – Эдварда Литтла, классически обученного басиста в стиле пауэр-метал Эдварда Литтла, который посмотрел на Томаса и сказал, зови меня Тед, как будто они были настоящими друзьями, а не двумя мужчинами, которых свели вместе обстоятельства или причудливый акт Божий, который, вероятно, имел прямо сейчас на его банковском счете больше денег, чем маленький Томас Джопсон из Ист-Сайда когда-либо увидит за всю свою жизнь. Ты хороший человек, прошептал Томас в глубокой святости своего разума. Он держал язык за зубами; Эдварду не нужно было слушать его бессмысленную болтовню и несущественные мысли. Тем не менее, он не удержался от того, чтобы ненадолго положить руку на руку Эдварда, поражаясь разнице в размере и мягкости. Томас был религиозен в уходе за кожей, и его руки отражали это, маслянисто-мягкие сверху и снизу, тогда как руки Эдварда, Томас знал, были грубыми, мозолистыми от гитары, которая… - А! Оставайся здесь- строго сказал Томас Эдварду. Эдвард моргнул и выглядел немного озадаченным, но склонил голову набок и в остальном оставался неподвижным, пока Томас рылся в своей сумке, пока не смог с торжеством достать бутылочку лосьона с оливковым маслом, скривив рот от удовольствия. - Для твоих рук,- сказал Томас, изящно усаживаясь снова рядом с Эдвардом и откручивая крышку флакона, пока не вытекло немного лосьона с тонким запахом.- Оливковое масло, ослиное молоко, множество других масел – это полезно для твоей кожи,- Эдвард выглядит почти удивлённым, когда Томас чопорно размахивает бутылкой.- И,- добавил Томас,- это не даст твоим рукам зацепиться за материал. Это стало неожиданной проблемой во время их более поздних репетиций, мозолистые пальцы Эдварда зацепились за шифон репетиционной юбки с запахом Томаса. Губы Эдварда скривились, на его лице появилось странное выражение, но это выражение сменилось на удивление и что-то ещё, что-то труднее определить, когда Томас твёрдо сказал: - Протяни руки. Смелость почти покинула его, когда Эдвард, казалось, на мгновение заколебался, но вскоре Эдвард сделал так, как просил Томас, и Томас не позволил себе слишком сильно задумываться о том, что он делает, когда начал втирать лосьон в руки Эдварда, вдавливая большие пальцы в его ладонь, его пальцы наносили лосьон до тех пор, пока не убедился, что на костюме не останется никаких следов или блеска, когда позже он проведет руками по телу Томаса. (И разве это не было опасной мыслью? Это парализовало его, остановило движения, и он не помнил, что нужно снова дышать, пока Эдвард мягко не убрал его руки, положив их себе на колени.) - Спасибо, Тэм, - сказал Эдвард сипло. Это прозвучало почти хрипло. - В любое время,- ответил Томас. Затем вернулась Силна, неся несколько бутылок с водой, и все трое устроились поудобнее, пока не ворвался взволнованный ассистент с планшетом в руке и наушниками набекрень. - Литтл и Джопсон приготовиться!- рявкнула она, и последовал шквал движений, когда их затолкали за кулисы, рабочие сцены усердно работали, убирая реквизит с предыдущего танца и устанавливая свой, в то время как живая публика развлекалась Бог знает чем. Томасу ничего не оставалось, как ждать, и он обнаружил, что, не задумываясь, тянется к Эдварду, вплетая их пальцы. Когда Томаса толкнул измученный рабочий сцены в чёрном, Эдвард притянул его ближе, переместив их так, чтобы большая фигура Эдварда могла защитить меньшую фигуру Томаса от продолжающегося движения. Это было трогательно, и щеки Томаса порозовели, он не привык, чтобы о нем заботились даже в такой мелочи. Они вместе ждали, слишком много хаоса и шума за кулисами было для выступления. Ты можешь это сделать, сказал себе Томас. На кону только твоя жизнь. Он криво фыркнул при этой мысли, качая головой, и когда диктор заговорил и включился свет, он втянул воздух, сжал руку Эдварда и вышел на сцену под покровом ночи. Затем он подождал, и когда низкие голубые огни осветили сцену и заиграла музыка, Томас снова протянул руку к своему «Ромео» и двинулся вперёд. *** Танцы были частью жизни Томаса с тех пор, как он себя помнил. Маленьким мальчиком он надевал мамины тапочки и пытался танцевать под шоу, которые она устраивала на заднем плане во время работы, и у него сохранились смутные воспоминания о большом мужчине с добрым смехом, который поднимал его на руки и кружил. Его мать насмехалась, упрекала, но мужчина, отец Томаса, только посмеивался и в конце концов втянул в это дело и свою мать, держа Томаса одной рукой, а мать Томаса – другой. Они вместе раскачивались, исполняли маленькие, незатейливые танцы, и Томас, такой юный, засыпал счастливым, в тепле и безопасности в этих объятиях. Когда умер его отец, мать больше никогда с ним не танцевала, ища себя на дне пузырька с таблетками, чтобы справиться как с физической, так и с эмоциональной болью от несчастного случая. Она отправила Томаса на дополнительные занятия танцами только для того, чтобы он был где-нибудь в другом месте, и Томас потерялся на этих занятиях, часто умоляя инструкторов позволить ему остаться и потренироваться подольше. В конце концов они усомнились в этом, но до тех пор Томас довольствовался прыжками и кружением, всегда очарованный тем, как балерины двигаются в своих юбках и пуантах. Тогда он решил, что хотел этого, и поэтому усердно тренировался, отдавался всему, и в какой-то момент его мать отправилась на реабилитацию, и это были просто Томас, танцы и музыка на протяжении большего количества лет, чем он хотел бы объяснить. Ты не можешь контролировать всё, но ты можешь контролировать это. Его тело, движения, которые оно совершало, внешний вид, который оно излучало – всё вокруг него, возможно, было за пределами его способности предсказывать, контролировать, придавать форму и изменять, но его тело принадлежало ему, и оно двигалось, когда он приказывал, прыгало, когда он приказывал, изгибалось, текло, пируэтировало и достиг и выполнил всё, что приказал Томас, всё, чему он его научил. Он был самым выдающимся мужчиной, танцевавшим на пуантах, что и без того было редкостью, и когда он станцевал своё первое шоу в женской роли и был встречен одобрительными возгласами, он почувствовал себя живым, увиденным. Томас Джопсон, гласили заголовки. Артист кордебалета, главный танцор. Несчастный случай украл это. Месяцы постельного режима, затем годы реабилитации, его прежде плавные движения стали скованными, нога подогнулась в том месте, где металл вошёл в бедро, сужение не затронуло артерию, но рассекло несколько важных мышц. Силна, конечно, была там. Гарри тоже, но Томаса не было на другой сцене, и он был оставлен позади своими современниками и миром, который когда-то принадлежал ему. Теперь, когда зажегся свет и первые завораживающие звуки скрипки эхом разнеслись по сцене, Томас отчаянно ухватился за лёгкость, которая когда-то диктовала каждое движение, и прыгнул. Было неожиданностью, когда Силна не пошла на поп-песню. Начало этой песни было традиционным, оркестровая сетка, скрипка на несколько мгновений осталась одна, когда Томас вытянулся в арабеске, вытянув одну руку перед собой, а одну ногу позади, на его лице отразилась тоска, худые, жилистые мышцы танцора на его руках почти напряглись, как будто он был танцором. Огни сцены были не огнями, а звёздами, к которым он отчаянно тянулся, всё его тело опиралось на плоский конец пуанта, и он поднялся на него. Скрипка смолкла, а затем, порхая, вернулась обратно, и Томас опустился, выполнив мягкую серию шагов, прежде чем подняться в эмбоите, подняв левую руку в воздух, направив её по прямой линии от головы, в то время как другая рука опустилась под углом вниз. Его глаза проследили за нижней частью руки, за изящными раздвинутыми пальцами, когда его левая нога поднялась, согнутая в колене. Это было печально, и он был так же одинок, как скрипка, когда опускался, исполняя серию грациозных па и небольших прыжков, чтобы пересечь сцену. Он остановился, протянув руку под звуки скрипки, затем развернулся и побежал обратно, выражение его лица становилось все печальнее, несчастнее. Он закончил с опущенной головой, мягко скрещенными на груди руками, ступнями уже не на пуантах, а на земле, когда скрипка смолкла в последний раз. Зрители затаили дыхание, а затем осветился ранее темный участок сцены, рука коснулась плеча Томаса, и публика издала серию нежных шепотов, когда Томас повернулся лицом к Эдварду в свете тысячи звезд: шифон колышется, как голубые воды древнего ручья. Это тебя, казалось, говорили глаза Томаса, когда он смотрел в глаза Эдварду. Я ждал. Эдвард посмотрел на него, они оба застыли на мгновение, а затем, под нежную трель флейты, Томас занес свою изогнутую руку над головой, меняя технические позы настолько грациозно, насколько это было возможно. Он выгнул спину, чувствуя, как рука Эдварда уверенно лежит на изгибе его позвоночника, изящно растопырив пальцы. Раздался одинокий звук гобоя, и Томас позволил ему увлечь и себя, выпрямившись и отстранившись от Эдварда, только для того, чтобы снова прижаться к нему, когда рука Эдварда скользнула вниз, чтобы поймать его за запястье, быстро закружив Томаса на пуантах, а затем поймав его в падении. Томас поднял руку, коснувшись щеки Эдварда, и они столько раз практиковали это раньше под бдительным присмотром Силны, а потом наедине, но в этот момент тяжесть того, что они делали, обрушилась на Томаса, и он чуть не пошатнулся, его губы приоткрылись, когда рука Эдварда крепче сжала его, явно чувствующий что-то и реагирующий на это соответствующим образом. Он не отпустил тебя, прошептала маленькая, уязвимая частичка Томаса. У него есть ты. Этого было достаточно, чтобы вырвать его из спирали, и, привязав руки к груди, удерживаемые и сдерживаемые Эдвардом, он выдохнул, закрыл глаза и позволил музыке нести его туда, куда она должна, вплетаясь в какофонию других инструментов, когда они вмешалась, вспомнив, как загорелись глаза Эдварда и как он смеялся, когда узнал песню, когда Силна впервые сыграла её, шокировав их обоих. Это сращивание, сказала Силна. Вступление — это то, что сделал для меня мой друг, то же самое с концовкой, а остальное… «Анданте кон мото» из четвёртой симфонии Мендельсона, выдохнул Эдвард, но слегка покраснел, когда Томас и Силна повернулись и посмотрели на него с одинаковым выражением шока. Эдвард смущенно отвёл взгляд, но объяснил, сначала сдержанно, а затем с почти мальчишеским энтузиазмом, продолжая без умолку, что Мендельсон был одним из его любимых композиторов в детстве. Томас думал об этом моменте сейчас, когда позволил Эдварду следовать за собой по сцене, ловя и отпуская, удерживая и прикасаясь через разные промежутки времени: о том, как глаза Эдварда, казалось, загорелись радостью и узнаванием, о том, как он потер шею от их удивления, о лёгкой улыбке, изогнувшей его рот. как он им объяснил. Мы Ромео и Джульетта, и мы безумно влюблены, сказал ему Томас, и он позволил себе погрузиться в это сейчас, когда они танцевали, сильные руки Эдварда обнимали его, его глаза были тёплыми, он преследовал Томаса так же сильно, как и его ноги. Во время падений, поворотов и подъёмов Эдвард держал его, его глаза ни на мгновение не отрывались от Томаса, даже когда Томас нервно оглядывался на аудиторию, на судей, моля бога, чтобы они не увидели слабостей, которые Томас демонстративно пытался скрыть от них. В конце концов, Эдвард всегда притягивал его обратно, и пальцы Томаса крепче сжимали пальцы Эдварда, чувствуя мозоли на своей ладони, прежде чем Томас пошевелился, отпустил, его руки переместились на плечи Эдварда, касаясь их через белую рубашку с расстегнутым воротом и шнурками, ощущая твердые мышцы, когда он позволил своим рукам блуждать – по рукам, плечам, когда Томас скользнул за его спину, выражение его лица было умоляющим, прежде чем он развернулся и отошел в тень, вытянув руки. Поймай меня, следуй за мной, его сердце умоляло Эдварда, а затем Эдвард был там, руки на его плечах, втягивая его в вращение, которое закончилось тем, что Томас упал обратно в руки Эдварда, Эдвард потащил его на пол, прежде чем он снова поднял его и их руки нашли лица друг друга. Мы Ромео и Джульетта, и мы безумно влюблены. Они вместе опустились на пол, Томас баюкал Эдварда на руках, и когда свет погас и стадион сотрясли аплодисменты, Томас подумал, не было ли смутное чувство в его груди надеждой. *** После этого всё, что Томас мог делать, это стоять за кулисами с Эдвардом и другими участниками и ждать, и он даже не заметил, как Эдвард обнял его одной рукой. Вдвоём они, должно быть, сделали всего дюжину вдохов, но как раз в тот момент, когда голова Томаса готова была выйти из-под контроля, рука Эдварда сжала его бедро, и жужжание в голове утихло на краткий, блаженный миг. Он должен что-то сказать, подумал Томас. Доброе слово, замечание – комплиментарное или даже благодарное. Даже когда сам Томас запнулся, Эдвард поймал его, и ему пришлось молиться, чтобы этой иллюзии хватило, чтобы произвести впечатление на судей. Однако к тому времени, когда подошла их очередь встать перед панелью, всё, что Томас мог сделать, это оставаться в вертикальном положении, пока публика аплодировала, а свет сместился, чтобы сфокусироваться на них. Рука Эдварда всё ещё сжимала его, и, судя по тому, как сильно он сжимал её, он так же нервничал. Томас не был уверен, стало от этого лучше или хуже, но потом аплодисменты стихли, и Френсис Крозье откашлялся, приоткрыв рот, чтобы заговорить. - Твоя техника великолепна,- резко вмешался Фицджеймс, наклоняясь вперед на своей трибуне и глядя на Томаса с легкой ухмылкой, которая предвещала неприятности хотя бы потому, что Томас знал их динамику, знал, что Крозье захочет что-то сказать, просто чтобы возразить. Стоя там, с телом, сверкающим тысячей и одним искусственным камнем, с болью в бедре, но всё ещё держащейся, Томас знал, что его ждет, когда Крозье остановил их кратким взглядом, пока приглашенный судья на той неделе неловко сидел в конце. - Правда,- продолжил Фицджеймс,- я признаю, что сначала был заинтригован, просто услышав ваше имя. Два года – это долгий срок для того, чтобы выбыть из игры для нашей команды, но я должен сказать, что был очень впечатлен. Техника, движения – у вас двоих есть химия, это очень ясно. Я чуть не забыл, что мистер Литтл сам был басистом, а не танцором!- он ухмыльнулся им, прежде чем откинуть с лица длинную прядь каштановых волос.- Если ты будешь продолжать в том же духе, я уверен, мы очень скоро увидим тебя в финале. Приглашенный судья, модный магнат Джейн Франклин, улыбнулась и пробормотала что-то комплиментарное об их костюмах и движениях, на что Фицджеймс кивнул с блеском гордости в глазах, но теперь внимание Томаса привлек Крозье, и все, что Томас мог сделать, это затаить дыхание, пока он ждал окончательного вердикта печально известного сварливого человека. Френсис Крозье никогда не был танцором. И наоборот, он провел годы, показывая миру, что не обязательно быть танцором, чтобы возглавить одну из самых прибыльных танцевальных компаний в мире. Бесчисленное количество мужчин и женщин танцевали под его знамёнами, путешествуя по миру под аплодисменты миллионов, и Томас однажды, на короткое время, был среди них. Из всех мужчин на панели Крозье был единственным, кто знал всю степень травм Томаса и насколько малы были его шансы когда-либо снова танцевать. В конце концов, когда Томас очнулся в больнице, это была не его мать, неловко топтавшаяся у его постели. - Я согласен с Фицджеймсом,- сказал наконец Крозье. Томас почувствовал на себе тяжесть взгляда Эдварда и сглотнул, чувствуя, как сердце каким-то образом застряло у него в горле. Хотя казалось, что согласие с Фицджеймсом причинило ему боль, Крозье причинил, и Томас вздохнул бы с облегчением, если бы так остро не ощущал присутствие камер, зрителей, судей – всего остального. Крозье откашлялся, пристально глядя на них обоих.- Ваша техника превосходна,- так было всегда. Но Крозье также знал слабые места Томаса, и поэтому, когда Крозье сказал:- Лучше убедиться, что это не всё, что вы собой представляете,- Томасу пришлось подавить инстинктивное «да, сэр». Сколько часов Крозье потратил, пытаясь вызвать эмоции у своих танцоров? Постоянная шутка заключалась в том, что он так сосредоточился на этом, потому что его собственные были настолько испорчены в ответ. Крозье ещё раз посмотрел на Томаса, а затем перевел взгляд на Эдварда. Томас затаил дыхание. Пожалуйста, он умолял бога, в которого даже не был уверен, что верит. Он даже не знал, о чем умоляет, только то, что это было важно. Пожалуйста. - Однако я почувствовал некоторую нерешительность,- сказал Крозье после паузы.- О, оба ваших конца, но особенно ты, Томас,- сердце Томаса замерло в груди. Он едва дышал и едва заметил лёгкое прикосновение руки Эдварда к своему бедру, когда поймал критический взгляд Крозье. Насмешка Фицджеймса по сравнению с этим была почти облегчением.- Не позволяй технике управлять собой. Фицджеймс брызгал слюной. - Нерешительность? Это было частью рутины! Я знаю, что ты не слишком романтик, мой друг, но очевидно, что любая нерешительность была частью общей темы, и я думаю, что они блестяще сочетались друг с другом. Я искренне верил, что наблюдаю за Ромео и Джульеттой, трагически разделенных непреложной политикой, но всё ещё преодолевающих дистанцию. Вашему хореографу действительно удалось запечатлеть нечто блестящее самом – на деле, я думаю, ей тоже пора поздороваться со зрителями!- глаза Фицджеймса метнулись вниз, хотя демонстративная ухмылка навсегда запечатлелась на его лице.- Аплодисменты Силне Гудсир!- с энтузиазмом провозгласил он, и толпа начала хлопать и подбадривать, когда Силна вышла на сцену, свет заиграл на татуировках в виде тонких линий на её лице и на ярких цветах расшитого бисером воротничка, который она с гордостью носила, а разноцветные стеклянные бусины окаймляли её сверкающие серьги из тюленьей шкуры. Томас был доволен тем, что на неё светило всеобщее внимание. Это дало ему возможность приблизиться к Эдварду, ненадолго положить руку ему на грудь, позволив словам судьи проплыть над его головой. Он внезапно устал, но у него не было ни малейшего шанса показать это, поэтому он поднялся, отчаянно, глупо желая, чтобы они снова танцевали, и руки Эдварда были вокруг него, обещая ему, что всё будет хорошо. Это был опасный путь. Томас знал это, так же как знал, что не может потакать этому, но, тем не менее, это было, и даже критический взгляд Крозье не мог подавить боль, которая поселилась у него в груди, образовав дыру в форме Эдварда там, где слабо билось его сердце. Они ушли со сцены под аплодисменты, а в давке за кулисами рука Эдварда оторвалась от его руки. К тому времени, когда Томас снова нашел его, Эдвард уже сгорбился в углу, и на его лице было нежное выражение с легким оттенком грусти. - …мама, я в порядке, обещаю,- говорил он.- Да, я… да, я беру их. Да, я всё ещё разговариваю с Гарри, да, я…- он заметил Томаса, склонившего голову набок.- Мам, мне нужно идти, но… да, я позвоню тебе позже,- выражение лица Эдварда смягчилось.- Я тоже люблю тебя, мама,- разговор закончился, и Эдвард оглянулся на Томаса, что-то странно застенчивое в его выражении. Томас не понимал почему, не тогда, когда в его груди кипела ревность. У Эдварда была мать, которая любила его, звонила ему, беспокоилась. У Эдварда была мать, которая жила. Томас изобразил на лице улыбку. - Скоро объявят победителей. Пойдём?- сказал он, и Эдвард кивнул, выпрямляясь, хотя его руки сжались в кулаки. - Лучше покончим с этим. Томас чуть не вздрогнул при выборе слов, но они двигались вместе, сопровождаемые рабочими сцены и звукооператорами вместе с остальными танцорами, когда их всех вывели на сцену. Нервы были написаны на лицах всех присутствующих, хотя некоторые дошли до ужаса. Тем не менее, все они были профессионалами в том или ином деле, каждый из них привык к выступлению, и Томас быстро изобразил на лице свою запатентованную улыбку танцора, когда все они в конце концов вернулись на сцену под аплодисменты толпы и критический взгляд судей. Томас не ожидал победы. Это казалось слишком невозможным, поэтому, когда он и Эдвард были выделены, он почти не реагировал, пока не почувствовал, как рука Эдварда толкнула его в поясницу, побуждая их сделать шаг вперёд. Они выиграли. Они выиграли. Томас с трудом мог в это поверить, и прожекторы сцены на мгновение ослепили его, освещая изящные украшения его костюма, когда рука Эдварда переплелась с его собственной. Впервые в этом соревновании Томас задался вопросом, смогут ли они это сделать. Истинно сделать это. Его страхи растаяли на этот краткий момент – все его беспокойства о себе, об Эдварде как партнёре. - Прекрасное зрелище,- заметил Крозье, когда они шагнули вперед, но помни, что я сказал, его глаза предупреждали, то, что Томас не мог не заметить даже с такого расстояния. Он сглотнул, но поклонился вместе с Эдвардом, и только когда они сошли со сцены и вернулись в свою гримёрку, сомнения вернулись. Они победили, подумал Томас, начиная осторожно снимать украшения со своих искусственно удлиненных волос. Каким-то образом они победили, и, слушая звуки переодевания Эдварда, он почувствовал прилив благодарности к человеку, который, как он думал, потопит их прежде, чем у них появится шанс засиять. И всё же они были здесь, с одной победой за плечами, покидая сцену победителями вместо унылых неудач: первыми выступили Крозье и мощный дуэт Фицджеймса. Теперь они только что доказали, что могут сделать это снова. Это наполнило его ужасом, ожидания, которые они непреднамеренно возложили на себя, на мгновение сбили его с толку. Центр внимания был теперь реальным, как никогда раньше, и далеко от порыва удовлетворения, которого ожидал Томас, когда он составил свой план сделать это, когда он подписал контракт с целью оживления своей карьеры, теперь он чувствовал только настоящий, сворачивающий кишки страх. В конце концов, Томас слишком хорошо знал, насколько тяжелым может быть падение с вершины.