Нужен духовный дробовик, чтобы покрыть наши души

Свежесть дня забиралась под футболку, солнце теплило плечи и слепило глаза, но и это не стягивало с лица счастливую улыбку. Конец командировки отдавался внутри свободой и сладким предвкушением возвращения домой, где его всегда ждал Даня, любимый и любящий, болтающий порой с животными и самим собой. Светящийся невинной добротой и заботой. Он его личное солнце, его Белоснежка из сказки братьев Гримм, его счастье, его волшебная вселенная. Он вся его жизнь. Тушенцов хмыкнул и зашёл в магазин, чтобы купить рыжему любимое мороженое и продуктов по мелочи. Он подумал, что Даня, и вправду, вся его жизнь. Они же с пяти лет вместе. Один детский сад, одна школа. Встречаться начали в десятом классе, и до сих пор были неразлучны. Они прошли сложности эмиграции, тяжесть работы, сильные болезни и страшные кризисы. Они ни разу не расставались, никогда не скандалили, да и не ссорились толком, спокойно обсуждали проблемы и прекрасно друг друга понимали. Даня верно ждал кареглазого со спецопераций и никогда не давил на него из-за службы, всегда встречал вкусной едой, нежными поцелуями и любовью. А Тушенцов наслаждался каждой проведённой секундой с рыжим, вникал в новые рассказы из детской поликлиники и крепко обнимал в поддержке, когда проведённая операция заканчивалась летальным исходом. Спецназовец и детский хирург, угрюмый холерик и меланхоличный сангвиник. Как такие разные люди сошлись? Как прожили столько лет вместе? Порой Руслан уходил в лирику и начинал думать о том, что они с Кашиным были друг другу предназначены или заготовлены судьбой. По-другому он не мог себе этого объяснить. Такого ведь не бывает, они не герои слащавого романа, не персонажи любовного второсортного фильма, чтобы всё шло так гладко. Но вот перед отъездом Руслана они отмечали уже тринадцать лет отношений. Эти цифры в голове не укладывались. Целых тринадцать лет бок о бок, а чувства только росли и совершенствовались. Тушенцов ощутил, как в груди жарко защипалось нетерпение, и выйдя из магазина с парой пакетов, спешно направился в сторону дома. Он уже представил, как его ненаглядный накинется на него с порога, как зацелует, заобнимает, расчувствовавшись, захнычет ему в плечо и пустит робкую слезу, потому что до жути соскучился. Он у него всегда был нежным и эмпатичным. Что уж говорить, расплакался однажды на грустном моменте в мультфильме, но Руслана это не смущало, он любил его целиком и полностью со всеми его причудами. Крыльцо двухэтажного светлого дома встретило новыми яркими цветами под окнами, мужчина и предположить не мог, когда Даня успевал их сажать, но они, несомненно, радовали глаз. Шатен звучно постучал в дверь, но даже через пару минут ему ответила только гробовая тишина. — Моется что ли… — тихо пробубнил кареглазый сам себе, пока к лопаткам подбиралось нехорошее чувство. Тушенцов открыл двери и прошёл внутрь. Пахло сладостью даниных духов и чем-то свежим. Вокруг, как всегда, чисто, просторно и светло, только мертвенно пусто. — Дань, — прикрикнул мужчина, складывая пакеты у тумбы и снимая кроссовки. Ответа не последовало, шатен настороженно достал из кармана телефон, заходя в контакты, параллельно бегло осматривая первый этаж. Ничего. — Звезда моя, ты где? Шатен поднялся на второй этаж и набрал Кашина, идя к спальне. С потрясением кареглазый обнаружил, что тот его заблокировал. — Что за… — застыл Тушенцов, когда оторвался от экрана телефона и увидел спальню. Мобильный выпал из рук. Глаза в ужасе вылупились, сердце затрещало, а пальцы похолодели. Вещей Дани не было. Ни одной. С комком в горле и нарастающей паникой, мужчина рывком пораскрывал все шкафы и ящики. Ни кашинской одежды, ни бесконечных тюбиков, ни бумаг, ни книг. Ничего. Он гонялся из комнаты в комнату, разносил всё, что видел на своём пути в поисках хоть какой-то зацепки, хоть какого-то отголоска даниного здесь присутствия. Переворотив весь второй этаж, шатен побежал на первый. Трахея уже невыносимо щипалась, а руки дрожали. Переворачивая с ног на голову гостиную, Руслан уронил все статуэтки и вазы, которые только были. Их осколки теперь острой крошкой впивались в пятки, но мужчина совершенно их не замечал. Боль в груди была сильнее, она пульсировала в каждой клетке и звенела в ушах. Ничего не обнаружив, шатен помчался на кухню. Поскользнувшись на гладкой плитке, кареглазый рухнул на копчик и с болезненным хрипом уткнулся взглядом в молочно-голубые шторы. Теперь он вовсю ощущал кровоточащие стопы и пульсирующий низ позвоночника. Но его это не волновало. Резко сорвавшись, Тушенцов вспомнил про Данин тайник за карнизом и вмиг забрался на подоконник, одной рукой начиная ощупывать пластиковый задник, а другой держаться за стену. После недолгих махинаций в руки попала сложенная в два раза бумажка, Руслан свалился на колени и тут же принялся её читать. Округлый и раскидистый докторский почерк принадлежал Кашину. Письмо тряслось у Тушенцова в руках, поверхность бумаги была помята, а в некоторых местах синие чернила расплылись от капель влаги, но это не мешало ему разбирать каждое слово и сжиматься в наступающей истерике ещё сильнее. «Наверное, когда ты это найдешь, в Америке меня уже не будет. Но это и не важно. Руслан, я тебе врал. Я давно хотел тебе сказать, но не мог. Смелости не хватало, поэтому пишу здесь. Я больше тебя не люблю. Как бы прискорбно это не звучало, но у меня уже давно есть другой. Пожалуйста, не пытайся меня найти. Забудь, начни новую жизнь, найди кого-нибудь, только живи. Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь меня простить». Каждая буква резала душу и разрывала лёгкие на куски. Каждое слово это острый, рассекающий до мяса удар плетью, приклад бутылкой по голове. Тушенцов чувствовал себя расстрелянным заживо. Он не верил не единому слову, ему хотелось рвать глотку в крике, но острый комок забил горло. Даня ему изменил? Ушёл, не сказав и слова? Оставил после стольких лет вместе, как ненужного щенка? Исчез, забрал все свои вещи без тени сомнений? Покинул дом, который был роднее любого места на земле так легко?! Его хрупкий, искренний, полный вселенской доброты? Он же, блять, на это не способен! Как? Как?! Мужчину трясло хуже старой стиральной машинки, он ничего не понимал и не мог осознать того, что Дани здесь нет. Что он ушёл к другому, бросил его. В легкие, казалось, залили лаву, в которой сердце жарилось и растворялось с последними потрохами. Горячие слёзы пошли по щекам, а голова прочитанные слова стала выворачивать. Изменил, значит? Разлюбил? Ушел к другому? Сукин сын… А Руслан голову ломал, почему тот избегает близости с ним и вялым ходит. Думал, солнце его глубоко скорбит по их скончавшемуся коту, поэтому ходит серее тучи. А Тушенцов ведь переживал, поддерживал, волновался. А он, мразь, просто боялся признаться… Всё складывалось. Предатель… Отчаяние захлестнула ненависть, Руслан вскочил с места и стал крушить все, что только видит. Каждая вещь в его руках превращалась в жалкие обломки, каждый деревянный ящик переламывался, сбивал костяшки в кровь, впивался опилками в кожу. Изо рта вылетали такие обзывательства и ругань, которые Руслан никогда в жизни не думал направлять в сторону рыжего. Он выл дико, душераздирающе, как брошенное в лесу животное. Все внутренности горели, хотелось кого-нибудь убить, сломать, разорвать на куски. Вместо крови по венам шёл, словно шипучий яд, пробирающий тело жарким зудом. Мужчина превратил внутренности их дома в кучу обломков, не пожалел ни мебели, ни себя. Он сорвал себе голос, расколотил до мяса кулаки и успокоился только тогда, когда перед глазами не осталось ни одной целой вещи. Он свалился в кучу строительного мусора, который несколько минут назад был мебелью, и стеклянными глазами уставился в потолок, чувствуя, как тело становится пустым. Он пролежит так ещё три дня, пока организм не даст сбой и не отрубится. Когда придёт в себя, не смотря на Данин запрет, пойдёт искать, поднимет на уши всех друзей, коллег, родственников, знакомых, приятелей, но услышит от них одинаковую шарманку: «Я не знаю, Руслан. Он ничего такого не говорил». Тушенцов с того момента разрушит всю свою жизнь, забудет обо всём, что его окружало, покинет службу и превратится в кровожадного монстра. Уедет в самый ужасный город на земле, будет пытаться справиться с кошмарами и болью, забирая чужие жизни. Будет убивать, чтобы заполнить пустоту внутри. Но поймет, что это бессмысленно только через пять лет, когда окончательно зачерствеет, когда перестанет чувствовать хоть что-то. Он превратит себя в машину для убийств, он лишит себя личности, и единственное, что всегда будет держать в голове, это воспоминания о его первом и последнем.

❈-❈-❈-❈-❈

Второпях зашитое пару дней назад бедро противно ныло. Руслан проходил пылающие огнём дома и наслаждался творящимся вокруг хаосом. Сегодня «День дьявола» в ночь перед Хэллоуином. Вокруг то и дело звенели бутылки Молотова и трещали горящие дома, слышались крики собравшихся компаний и редкие выстрелы. В этот день полиция боялась выйти на улицу, поэтому у всех криминальных элементов были развязаны руки. Оранжевые языки пламени отражались в тёмных глазах и сверкали. Мужчине нравилось, как огонь рассекает чернь неба и покрывает его облаками дыма. Это было завораживающее зрелище. Он чувствовал себя вне пространства в этот момент, темнота и яркий жар, словно окутывали его. Шатен отвлёкся от рассмотрения очередного дома и, сунув руки в карманы брюк, ускорил шаг. Сегодня для него был решающий день. Один заряженный пистолет во внутреннем кармане пиджака. Ни масок, ни пулемётов. Он полностью открыт. Сегодня Даня должен был быть в баре-хостеле, Тушенцов долго за ним следил и выяснил, что после грязной работы парень оседал именно там. Руслан вспоминал увиденные им сцены и осознавал, что от прошлого Кашина ничего не осталось. Совсем ничего. Время загубило его вселенскую доброту, его живой блеск глаз, его невинную хрупкость и чувствительность. Никогда в жизни кареглазый не мог подумать, что тот способен на убийство, но оказалось, что тот не отказывается даже от кровавых, полных боли и страданий пыток. Это осознание отдавалось горечью внутри. Не такую судьбу он день изо дня сочинял Кашину в голове после его ухода. Он думал, что тот останется таким же светлым, просто делать счастливым и живым будет кого-то другого. Руслан этого кого-то другого мечтал прикончить, но за восемь лет так и не смог найти полезной информации. Ни о Дане, ни о другом. Словно его никогда и не существовало. Кареглазый привык думать, что Кашин счастлив, а он превратился в кровожадное оружие, подсаживающее людей на смертоносную дрянь. Он сломался так же, как сам Тушенцов. И главным вопросом в голове Руслана был: почему? Мужчина открыл тяжёлые двери с выпуклыми бронзовыми узорами и прошел внутрь. В первом зале стояли небольшие резные столы из дуба, стены были покрыты краской цвета слоновой кости, а потолок представлялся красивой кофейной фреской. Видно, место не для бедняков. В первом зале сидело всего пять человек. Большая люстра с сияющими брюликами хорошо освещала помещение и отражалась в гладкой поверхности барной стойки. Руслан заказал себе бурбон «Джим Бим», который считался лучшим в США, и прошёл в другой зал. Здесь освещение было мягче и образовывало приятный жёлтый полумрак. Мужчина сел на кожаный диван в дальнем углу и принялся искать взглядом рыжего, смакуя во рту отменный алкоголь. Высокий градус расслабил плечи, и вот кареглазый наткнулся на Даню. Тот раскинулся на подоконнике у выхода в коридор, без лишней мысли забросив ноги на спинку дорогого дивана, копался в телефоне и раскуривал сигару. «Вернулся к истокам, значит», — буркнул в голове Руслан, глотая жаркую выпивку и наслаждаясь сладковатым послевкусием. Даня и раньше курил, долго и много, пока Тушенцов не устроил ему серьёзный разговор. Юноша тогда бросил и, казалось, что окончательно. А сейчас, видимо, поднялся на ступень выше. Руслан не мог отказать себе в удовольствии немного понаблюдать за Кашиным и погрузился в мягкую спинку дивана, удобно устраивая в руках рокс с виски. Даня держал меж пальцев табачную трубку и что-то активно искал в телефоне, его тело обдувалось свежим потоком из открытой форточки. Он никого не замечал, и сейчас это играло Руслану на руку. На нём были только серые свободные штаны. Разглядывая открытый торс, Тушенцов отмечал заметные изменения. Когда-то плоская юношеская грудь стала заметно крепче, впалый живот теперь выделялся отчётливыми линиями пресса. Перед ним был совершенно другой человек. Хрупкое невинное тельце стало жёстким, покрылось мелкими шрамами, среди которых был и свежий зашитый. Дело рук Руслана. Мужчина перебрался взглядом выше и застал сосредоточенное лицо. Наконец-то ничего не мешало Тушенцову его рассматривать. Рыжий поджал губу и кусал щёки изнутри, эта плохая привычка появлялась всегда, когда парень нервничал. И тут Руслан понял, что Кашин заметно переживает, ноги его пульсировали в неизвестном ритме, руки потряхивались, да и тяжки делал слишком крупные, особенно для сигар. Шатен поднял взгляд выше и непонимающе прищурился, отчего-то рыжие волосы казались намного светлее. Кашин поправил причёску левой рукой, и среди непослушных прядей кареглазый уловил странный блеск и присмотрелся. Тут же спина покрылась ледяным слоем, лёгкие наполнились острой горечью, а сердце, словно кто-то в кулаке сжал. Алкоголь застрял в горле, и Руслан надрывно закашлялся, оттягивая горловину тёмной водолазки. Тушенцов застал то, что за все восемь лет никак не ожидал увидеть. Золотое кольцо. Обручальное. То, которое он в своё время вручил рыжему, стоя на колене, с предложением выйти за него. Оно было, как новое, видно владелец за ним ухаживал, но сидело оно на тонком пальце левой руки. Даня что его похоронил? Почему он вообще его носит, если ушел к другому? Что вообще происходит?! Кашин, отвлёкшись на шум и заметив в тени знакомую, преследующую его фигуру, резво выкинул сигару в окно, спрыгнул с подоконника и ушёл в коридор с комнатами для жильцов. Руслан тут же сорвался и последовал за ним. Его тело разрывалось от догадок и сомнений. Он должен был узнать всё сейчас же. Достав из-за пазухи пистолет, он тихо снял его с предохранителя и увел руку за спину, чтобы не спугнуть рыжего раньше времени. Даня передвигался стремительно и не оборачивался, его плечи сжались, а пальцы перебирали друг друга. Он остановился у своего номера, вставил ключ, но почувствовал, как в затылок упёрлось холодное железное дуло. Его пробрало дрожью не от страха смерти, а от догадок, кто собирается её ему вручить. — Открывай, проходи… Медленно, без резких движений, — строго и размеренно проговорил Руслан, разглядывая чужую шею, выступающие позвонки и волосы. Тушенцов теперь понял, почему они выглядели такими светлыми — в ярких прядях поселились редкие серебряные волоски. Рыжий удивительно послушно стал открывать замок, пока его тело проедала моль. Голос Руслана раздавался в его ушах эхом, и он начинал думать, что сходит с ума. Это не может быть правдой, это всего лишь череда совпадений. Тушенцов погиб. Его нет. Кашин самолично приходил к его начальству шесть лет назад, смотрел на документы, удостоверяющие, что Тушенцов пропал без вести во время военных действий. Даже пару минут назад в телефоне Даня всё перерыл, но так ничего и не обнаружил. Ему всё это кажется. Это всё усталость. Это шутки сломленного разума. Дверь открылась с медленным скрипом, Даня поднял руки вверх и прошёл внутрь. Мужчина последовал за ним, включил свет и запер. Их окутало тихое напряжение, каждый стоял столбом и не знал, как унять учащенное сердцебиение и зудящие внутренние органы. Даня решил за двоих, резко повернувшись, больно ударил Тушенцова по ноге и выхватил пистолет. Руслан не сопротивлялся, лишь скорчился от расходящейся горячей пульсации и устремился взглядом точно на Кашина. Тот отдалился и прицелился в чужую голову. С секунду на его лице читалась ненависть, пока её место не занял страшный шок. Тело Дани затряслось, пистолет выпал из рук и, казалось, что каждая нервная клетка внутри него стала разрываться на части. Он прикрыл открытый от поражения рот ладонью и на резиновых, словно полых внутри, как у куклы, ногах пошатнулся назад, прижимаясь к стене. Руслан стал приближаться с полной уверенностью, что рыжий его узнал. Тот с каждым чужим шагом сжимался и терял возможность нормально дышать. Воздух пробирался в его лёгкие с трудом, словно в гортань забили деревянный кол. Он тихо задыхался, пока его глаза стремительно мокли, а ноги опускали его по стенке на пол. Он не мог оторвать глаз от родного лица. От шоколадных когда-то омутов, цвет которых сейчас был похож на сильно разбавленный чай. От лохматых бровей, от любимого носа с горбинкой, от таких правильных губ. От мелких морщин, от короткой сероватой щетины. Вот он. Его Руслан. Живой, здоровый. Прямо перед ним. Восемь лет… Восемь лет, шесть из которых Даня был уверен, что его нет. Восемь лет горькой одинокой пустоты. Почему он так быстро сдался тогда? Почему так легко поверил?! Почему первым делом пошёл переламывать себя, пытаться забить страдания чужими криками о пощаде, сеять больше зависимостей, чтобы заглушить свою? Зачем?! Наблюдая потрясение Кашина, мужчина ещё больше почувствовал, как сердце болезненно сжимается. Забыв о ненависти и глубокой острой обиде, он опустился на пол, заглядывая в родные глаза. Такие они стали бледные и водянистые в оправе посветлевших ресниц, но всё ещё глубокие. Так и захотелось прижать к себе это краснеющее в наступающей истерике лицо, как тогда, восемь лет назад. Даня потянул бледные дрожащие пальцы к смуглой щеке. Хотел убедиться, что Руслан не мираж, не плод его больного воображения. Кашин дотронулся, укололся щетиной, почти неощутимо провел от скулы к подбородку. Теперь он был полностью уверен, что это правда его мужчина, и от этого внутренности стали разрываться в спазме. Только рука оторвалась от лица, и слезы стремительными дорожками расползлись по щекам, Даня уткнулся в свои колени и тихо разрыдался. Он всё испортил. Отнял у них восемь лет. — Зачем ты носишь кольцо, если у тебя есть другой? — просипел Тушенцов, пока горесть проедала его лёгкие. Рыжий потряс головой и ещё сильней вжался в свои колени. Его распирало от боли. Шатен сжал зубы и рывком поднял чужую голову за подбородок, сжимая до легкого покалывания, оставляя между их лицами всего сантиметр. — Я спрашиваю, зачем ты его носишь?! — гаркнул Руслан, смотря точно в покрасневшие глаза. От крика Кашин дёрнулся, увел взгляд в сторону и закусил губу, пытаясь набрать в легкие воздух, чтобы ответить не хрипом, а словом. — Не было никогда другого, Руслан… — скульнул Даня, всё же поддаваясь напору чужого взгляда. Мужчина дёрнулся и отстранился. В теле стали метаться искры, искры боли, ненависти, непонимания и глубокого отчаянья. Теперь пальцы затряслись у самого Тушенцова, комок встал в горле, а грудная клетка заметалась со страшной скоростью. Что значит никогда никого не было? Значит не изменял? Тогда зачем всё это? Зачем все эти одинокие страдания?! Зачем??? — Тогда почему ты ушёл? — хриплый голос предательски дрогнул с первой горячей слезой. Душа готова была разорваться. — ПОЧЕМУ ТЫ ОСТАВИЛ МЕНЯ?! — отчаянно крикнул Руслан, цепляясь за чужие плечи и начиная трясти рыжего, как тряпичную куклу. — ПОЧЕМУ?! От этого душераздирающего воя Кашину хотелось взреветь в голос. Он инстинктивно захотел успокоить, аккуратно обвил руками чужую шею и уткнулся в плечо, пропитывая тёмный пиджак влажной солью слёз. Родной запах успокоил и дал набрать в легкие воздуха. — Я не мог, Руслан, не мог… — шептал, давясь слезами, Даня, вжимаясь в чужое тело со всей силой, словно боялся, что оно сейчас испарится. Тушенцов же не мог двинуться, ощущение родной близости было до ужаса непривычным. — Помнишь, я перед твоим отъездом по врачам ходить начал… Ты ещё остаться из-за этого хотел, но я, сказал, что ничего серьёзного… — сипел Кашин, полностью уткнувшись лицом в плотную ткань. А Руслан слушал и всё вспоминал. Так и было. Перед его отъездом Даня часто надрывался в кашле, быстро худел, бледнел и чуть ли не каждый день пропадал. Тушенцов тогда подумал, что тот заболел на нервной почве, что через время пройдёт. Пройдёт… — У меня был рак лёгких, Руслан, — скульнул Кашин, пуская очередную горячую слезу. Тушенцова словно обухом ударили, голова начала кружиться, подкатила тошнота, а глаза сквозь туман слез и потрясения видели только кляксы. Мужчина не мог выдавить и слова, глотка сжалась, словно склеилась. — Третьей стадии… Я обошёл всех хирургов, онкологов, все сказали, что оперирование невозможно. Только химиотерапия с возможностью выживания в три процента… — Почему ты ничего не сказал… — опустошённо прошептал Руслан, крепко обнимая рыжего и утыкаясь в его ключицу. Что-то внутри Тушенцова мучительно скончалось с осознанием того, что рыжий бросил его из-за страшной болезни. Что тот умирал на его глазах, а сам Руслан ничего не заподозрил. Ничего не увидел, даже не подумал. — Я не мог. Три процента, Руслан. Безнадёжно... Это путь в один конец. Ты не должен был этого видеть… — бормотал размеренно Даня, успокоившись, пока Тушенцов в его руках трясся от осознания. Кашин чувствовал, как надрывается его тело, как горячие капли падали на его плечо. Сейчас Руслан себя ненавидел. Проклинал. Он вспоминал вид Дани в те последние дни, вспоминал, как находил в ванне целые пряди рыжих волос, но вечно отвлекался на проблемы со службой. Он оставил любимого человека в страшное время, заставил его действовать в одиночку. Вот если бы он заметил… Если бы обратил внимание… — Я улетел в Германию, — шмыгнул носом Даня, ложась щекой на чужое плечо, — всё-таки решил попытаться, лег на химиотерапию. Все говорили, лучше пожить ещё немного, чем встретить смерть в палате, но я упёрся, и это стало давать плоды… Все волосы выпали, говорили, я был похож на скелет, обтянутый кожей, но опухоль перестала расти, и мне сделали операцию. Заменили всё. Когда восстановился сразу приехал в наш дом, с седой головой, полумёртвый, но приехал. Его, оказывается, снесли, стал искать по друзьям, коллегам, в итоге пришел к тебе в часть. — Узнал, что ты как год пропал без вести в Иране. Мне сказали не надеяться, — вздрогнул Кашин, от воспоминаний в сердце больно кольнуло, — тогда для меня жизнь кончилась. Я сопротивлялся, искал тебя… В итоге сам не заметил, как всё по пизде пошло… Я очерствел, никогда в жизни я так не ненавидел людей, как в тот период. Я уже не смог вернуться в больницу, потому что мне хотелось всех прирезать. Стал торговать, увидел кровь на своих руках и меня понесло… Я так шесть лет прожил… Днем мучаюсь галлюцинациями, вечером впариваю дурь, а мешающих под пули. Вот в Детройт перебрался, здесь оборотов больше… Наткнулся на тебя, сначала не верил, отрицал, в итоге сорвался, пошёл вновь копать, искать, но опять ничего. И вот ты пришёл… Руслан тонул в каждом слове и уже не имел сил пускать слезы. Они сломали друг друга, потеряли столько времени. И всё из-за глупости и страха. Тушенцов не мог переварить, что все восемь лет ненавидел за заботу, за любовь. Оба устали от страданий и боли и просто прижались к друг другу крепче. Хотелось слиться в один организм, почувствовать, что сердца бьются, что чужая кровь гоняет по венам, что они живы, что они сейчас рядом. — Я тебя больше никуда не отпущу, слышишь… — прошептал Руслан в чужое ухо, крепко обнимая талию, нащупывая пальцами шершавые полоски шрамов. — Никогда. Даня усмехнулся, навалился на своего мужчину, и оба приземлились на пол. Кашин улёгся на крепкой груди, чувствуя щекой бьющееся сердце. Мужчина запустил руку в чужие волосы, которые стали совершенно другими на ощупь, тонкими и пушистыми, как перья. Оба почувствовали, как многолетний груз спал с их плеч, оба почувствовали свободу и лёгкость. Сейчас они просто хотели ощущать друг друга, понимать, что спустя столько лет они опять вместе. И не понять было, что они сейчас чувствовали. Счастье? Облегчение? Горесть упущенных лет? Сожаление? Всё это смешалось. Кареглазый уже был готов уснуть, настолько приятно и спокойно было ощущать Даню рядом, но резко тишину пронзил телефонный звонок. Рыжий поднялся вместе с Русланом, тот ответил. Звонил Рауль. — Hola, amigo, quería preguntar cómo va la búsqueda de ese tipo, — раздался в трубке размеренный, слегка весёлый голос. — Lo encontré, — кинул Руслан. — Está vivo? — Hasta ahora, sí. — Tráemelo mañana por la noche. Por atraparlo vivo, tepagarán el doble, —воодушевленно пролепетал Рауль. — Ponerse de acuerdo, — хрипнул Руслан и скинул.