Во снах

Воскресное утро Cара провела в компании Астрид, бродя с ней по художественной галерее, которую они давно не посещали. Первой любовью Астрид была физика, но она также любила искусство; она иногда рисовала, у нее в кабинете стоял мольберт на случай, если придет вдохновение, и еще во время учебы в магистратуре она поступила на второй курс истории искусств. У Сары словно был свой собственный гид. Астрид сыпала именами, датами, названиями стилей и иногда анекдотами — тем, о чем Сара даже не слышала, хотя и никогда не уклонялась от изучения искусств. А потом, там, на временной выставке, на стене за красной бархатной веревкой, обнаружилась картина, на которую Сара хмуро уставилась, пока Астрид говорила, не обращая на нее внимания. На картине был изображен генерал британской армии незадолго до первой мировой войны в парадной форме, написанный стоявшим в кабинете с прямой, как шомпол, спиной. Его лицо было таким же знакомым, как и на картине на стене в библиотеке колледжа. Его глаза тоже были знакомы. Когда они закончили осмотр, то пообедали в дорогом, но гостеприимном маленьком кафе поблизости. Затем Сара села на метро, ​​потом пересела на автобус и пошла домой. Элисон, конечно же, не было дома, поэтому она читала у окна гостиной, прислушиваясь к стуку дождя по стеклу, к брызгам от проезжающих по лужам машин. Когда позже позвонила мачеха, то Сара сказала ей, что не была в церкви, и столкнулась с ожидаемым натиском праведного неодобрения. Затем она сказала ей, что встретила кого—то, и ошеломила этим, заставив замолчать. Она не считала это ложью — не совсем, потому что она действительно кое-кого встретила. Она просто не была полностью уверена, что сможет приехать с ним домой, чтобы познакомить с семьей, даже если он уже познакомился с ее братом. По крайней мере технически, потому что Тоби никак не мог его запомнить. Во сне в ту ночь она не связала ему руки. — Не двигайся, — сказала она, расстегивая его рубашку и стягивая его лосины. — Оставайся на месте, — повторила она, снимая пеньюар, раздеваясь до последней нитки. Затем она оседлала его бедра, взяла одну из его рук в кожаных перчатках и провела ею вниз между своих грудей, ниже, вниз между своими ногами. Она засунула один палец в перчатке внутрь себя, резко втолкнула его внутрь и вздохнула, сжимая его. Она надавила на него, коснувшись себя, добавила второй палец, а затем медленно оседлала их, наклонила бедра и застонала, чередуя стоны тихими вдохами. И когда она кончила, пульсируя вокруг его пальцев, Джарет сжал челюсти в предвкушении. — Не сегодня, — вместо этого сказала она с намеком на улыбку, и он действительно остался очень неудовлетворенным. Они пообедали на следующий день. Они прошли под дождем в ближайший музей и выпили суп из термоса с хрустящими белыми булочками в чулане, хранившем экспонаты для каталогизации. По словам Джарета, у него там работал друг, впустивший их, и это место было похоже на клад: золотые монеты и средневековые драгоценности, маленькие египетские статуэтки, пергамент под стеклом и пыльное чучело совы наверху, которое, казалось, доставляло Джарету некоторое неудобство. После обеда Джарет рассказывал ей истории об окружавших их предметах. Он прошел по комнате рядом с Сарой и сказал ей, что этот меч принадлежал французскому кавалерийскому офицеру во время наполеоновских войн, что брошь была подарена великой елизаветинской даме ее любовником, но была украдена вскоре после этого разбойником с большой дороги, ограбившим ее карету. Он прочитал несколько слов по-гречески из свитка, несколько слов по-латыни из книги, указал на имя короля в картуше на блестящем каменном скарабее. А потом, в ту ночь, он ей приснился. — Кто главный, пока ты играешь в человека? — спросила она, расстегивая его рубашку. — Я, — ответил он. — Я вижу себя здесь каждую ночь, как и ты. Как ты себе представляешь, что часы бьют без меня? — Значит, время останавливается, пока тебя нет? — Ее руки опустились вниз, скользя по его груди, очерчивая ремень его лосин. — Какая необходимость в том, чтобы время проходило, если меня здесь нет? — У тебя есть подданные. Я уверена, что по крайней мере некоторым из них нравится жить. — А как они узнают разницу? — Я полагаю, что они ее не узнают. — Он приподнял бедра; она стянула с него лосины, наблюдая, как его член высвобождается, уже твердый. Она обхватила его рукой. — Как долго тебя не было? — Это имеет значение? — Она сжала его руку; он нахмурился. — Годы. — Столетия? — Возможно. — Почему? — Это имеет значение? — Она снова сжала. Он вздохнул. — Просчет. — И ты думаешь, что если ты пойдешь домой, ты можешь не вернуться. — Скажем так, мне потребовалось больше времени, чем кажется, чтобы найти дорогу сюда без крыльев и клюва, — сказал он. — Больше, чем века, Сара. Я не хочу повторять этот опыт. Даже ради тебя. — Так что сейчас или никогда? Он сжал губы, и она поцеловала их. Затем она оседлала его бедра и потерлась о головку его члена своими бедрами, потерлась им о свой клитор и наблюдала за тем, как он извивался. Честно говоря, она бы не возражала, если бы он притянул ее к себе, если бы он вошел в нее и завладел ею прямо здесь и сейчас; в конце концов, они довольно плохо продвинулись в этой теме с того дня, как встретились. Она не возражала бы, если бы он столкнул ее со своих колен, столкнул назад и столкнул на столешницу. Чтобы он вошел в нее. Она почти хотела сказать ему, чтобы он сделал это, почти сделала это сама, почти приоткрыла губы пальцами и удержала его на месте, пока дразнила его, терлась, почти насаживалась на него. Но он не двигался. Он все еще был привязан к стулу, и веревка сковывала его запястья, поэтому она просто терлась о него, головку его члена и о собственные пальцы, пока не кончила с тихим коротким стоном на его плече. — Теперь ты, — прошептала она и поймала его взгляд, когда он кончил. Его член дергался и пульсировал на ее животе, горячий на ее коже, и он сжал челюсти так сильно, что она увидела, как сводит мускулы. Он был королем в своем мире, думала она, сидя там, запустив руки в его волосы. Ее обнаженная кожа, горячая на контрасте с холодным воздухом, касалась его. Он был королем чего—то волшебного, одновременно реального и в то же время нереального, где законы существовали только для того, чтобы их нарушать, если не отрицать. Это было место, где безраздельно правил Король Гоблинов; он был темным, жестоким и устрашающим, и в нем было какое-то странное очарование, которое могло быть полностью магическим по своей природе, а могло и не быть. Он был готов убить или, по крайней мере, угрожать убедительно, чтобы доказать свою точку зрения. Подвергнуть ее опасности только потому, что она этого ожидала. И теперь он вошел в ее мир, оставил свой собственный позади, изменил порядок времени и прожил века в чужой стране со странными правилами вдали от своего дома, и он сделал все это для нее. Чтобы быть с ней. Из всей человеческой истории она была единственной, которую он хотел. Эта мысль согрела ее. Она должна была испытывать к этому отвращение. Она не была уверена, что когда-либо смогла бы это сделать. — Почему ты просто не перемотал время вперед? — спросила она, потянувшись за своей одеждой. Он не ответил, приводя себя в порядок. — Я знаю, что у нас двенадцать часов на часах, а не тринадцать, но я видела, как ты занимаешься куда более странными вещами. Конечно, может быть, ты просто наслаждаешься личным опытом войн, чумы и голода. Он посмотрел на нее. Она посмотрела на него. И в этот момент выражение его лица передавало все слова, которые он явно не хотел произносить. Это говорило о многом. Возможно, подумала она, гоблины первыми почувствовали эмоции. — У тебя нет власти в моем мире, — сказала она, полная удивления, почти недоверия. Это было утверждение, а не вопрос. — У тебя нет никакой силы в моем мире. Он не отрицал этого.