Во снах

Как только Сара начала искать, то обнаружила, что Джарет был повсюду на протяжении всей истории. Он был на картинах и фотографиях, на набросках, и даже на старой киноленте времен Второй мировой войны, когда, по-видимому, летал на «Спитфайре», и выглядел лихим, хотя и не слишком впечатленным камерой, когда его представили как капитана Кинга. Он был Лероем, Реем, Рексом, Кирали. Очевидно, с его фамилией ему не очень хватало воображения, учитывая прежнее занятие. Он действительно прожил века в ее мире. Они обедали во вторник и среду, пропустили четверг, наверстали в пятницу. Когда они встретились, он как будто не помнил, что делала Сара и что они делали вместе. Он не упоминал ни Лабиринт, ни город, ни замок в его центре, но она ни на секунду не решила, что это всего лишь ее воображение, потому что в конце концов она знала, что это не так. Она не задавалась вопросом, действительно ли это был он, потому что знала, что это был он. В конце концов, никогда еще она не сомневалась в том, что видела той ночью; ее работа была основана на реальности, на математическом выражении мира, на количественной оценке жизни, потому что она была абсолютно уверена в том, что это возможно. Это не означало, что она сомневалась в реальности того, что видела. Это просто означало, что у нее не было для этого научных знаний. По крайней мере, пока. — Было ли что-то реальное в ту ночь или ты все это выдумал для меня? — спросила она его во сне в субботу вечером. — Все было так знакомо. — Ты особенная, Сара, но не настолько, — сказал он ей в ответ. — Ты когда-нибудь думала, что, возможно, ты уже одной ногой в моем мире? Возможно, ты выбрала то, что напоминало тебе обо мне. Она закатила глаза так намеренно и драматично, как только могла. — Или, может быть, ты убедил меня в этом, — сказала она. — Я знаю, что кажется более вероятным. Но она не была уверена, что сильно возражала бы, если бы он это сделал, если бы он дергал за ниточки в ее жизни из-за кулис, из—за границы. Он не подтвердил и не опроверг ее теорию. Они вновь обедали в понедельник, вторник и среду, вновь пропустили четверг, вновь наверстали в пятницу. Когда они встречались, он водил ее в те места, о существовании которых она никогда не знала. Странные маленькие музеи, полные диковинок, кофейни с необычными улыбающимися сотрудниками, которые могли быть или не быть гоблинами. Он сказал, что в ее снах низшие духи могут приходить и уходить по желанию, хотя вряд ли кто—нибудь когда—нибудь их увидит. Почти никто не узнает, что они были там — только те, кто был там, в городе гоблинов, те, кто уже видел нечто за пределами своего мира. Как она. Он сказал, что их не так много. — Ты же знаешь, что для меня все это нереально, — сказала она ночью в библиотеке. — Знаешь, я думаю, что это всего лишь сон. Он улыбнулся, пронзительно глядя на нее. — Нет такой вещи, как просто сон, — сказал он, и, возможно, был прав, но она стянула с него лосины, как делала это каждую ночь. Она провела пальцем вверх по вене на нижней стороне его эрекции, от основания до кончика, как делала каждую ночь. Он вздрогнул, как всегда. Она смотрела, как он глубоко вздохнул, когда она села на край стола перед ним. Она смотрела, как он с переменным успехом пытается успокоиться. — Прикоснись к себе, — сказала она. — Я хочу посмотреть. Он так и сделал, и она повторила за ним. Она смотрела, как он снимает перчатки и кладет их на пол, смотрела, как он обхватывает своими длинными пальцами ствол своего члена, и смотрела, как он ускоряет движения. Он на мгновение сжал крайнюю плоть над головкой, потер подушечкой большого пальца о кончик, описывая длинные, медленные круги, и его веки сомкнулись. Другая его рука опустилась вниз и обхватила яички между бедер, сжав их, в то же время поглаживая член, когда его глаза открылись, чтобы посмотреть на нее. Она смотрела, как его грудь начала вздыматься и опускаться быстрее с его дыханием, как он ерзал в своем кресле, как его бедра толкались навстречу рукам, и его взгляд был устремлен на нее, не отрываясь ни на мгновение, хотя это мгновение, казалось, тянулось и тянулось, пока он касался себя, как она и просила. — Скажи мне, когда, — сказал он. Его голос был напряженным, его лицо раскраснелось, его член напрягся. И в этот момент она знала со всей уверенностью, что он сделал бы для нее что угодно. Он вообще сделал бы что угодно. Он принадлежал ей. Она заставила его ждать, и смотрела, как он борется, видела, как его движения становятся такими же напряженными, как и его мускулы, видела, как пот выступил на его бледной коже в тусклом свете лампы библиотеки. Она смотрела, как он раздвинул бедра настолько широко, насколько позволяли обмотанные вокруг голенищ лосины, опустил пальцы вниз и сильно потер участок кожи за яичками, пока не оказался на грани того, чтобы содрогнуться от этого. Мускулы были настолько напряжены, что он почти трясся. Она смотрела, как он смотрит, как она смотрит на него. — Когда, — сказала она, и он откинулся назад, стиснул зубы, погладил еще раз, два, потом кончил длинными, горячими струями на свою обнаженную грудь. Он кончил с криком, который отозвался эхом, болезненным, восторженным, достаточно громким, чтобы все возможные присутствующие услышали, и она покраснела, зная, что теперь все точно знают, что он сделал для нее. В конце концов, у библиотеки были глаза. За каждым углом были существа, наблюдающие и шепчущиеся. Она вышла из-за стола, и его взгляд последовал за ней. Она прижалась губами к его лбу, скользнула пальцами в его волосы, и его глаза закрылись. — Ты любишь меня, Джарет? — спросила она, шепча ему в кожу. — Все, что я сделал, я сделал для тебя, — сказал он.