слезы серафима.

дилюк привык к запаху волос и почти полюбил прохладу рук кэйи. шел седьмой день, как они были здесь вместе, и за это время они оба стали гораздо раскрепощеннее во взаимоотношениях друг с другом. безусловно это нравилось обоим, но серафим начал замечать за собой... греховные мысли в сторону альбериха, с которыми он был абсолютно растерян и беспомощен. человеческое тело имело очевидные отличия от его истиной формы, которая была наиболее приближена к всевышнему, поэтому приходилось мириться с этими "недостатками" физиологии. в самых темных уголках сознания дилюк начал понимать ангелов, которые пали, поддавшись искушению, но даже если он и опустится до такого в мыслях, то физически поставить свои эгоистичные мысли выше состояния кэйи было нельзя, поэтому серафим молчал. а альберих постепенно шел на относительную поправку, что в его случае предполагало находиться большую часть дня не лёжа, а так же способность преодолеть большую дистанцию, чем маршрут комната—кухня. как—то дилюк предложил выйти прогуляться на улицу, но кэйя крайне негативно отрезал идею, поэтому для хрупкой имитации улицы парень чаще держал окна открытыми и в определенный промежуток времени просто стоял на заваленном хламом балконе, но обязательно в присутствии серафима. альберих не обижался на порой абсурдную опеку, скорее наоборот ценил заботу во всех проявлениях. в плане досуга неловких ситуаций хватало, но случай, когда дилюк поинтересовался почему у кэйи из современной техники, в который серафим абсолютно не разбирался, был лишь телефон, то альберих крайне неловко ответил, что остальное заложил ради дозы. зато красноволосому публично объяснили почему квартира выглядела пустовато... больше он подобного старался не спрашивать. те самые доверительные отношения, которых пытался добиться дилюк, были достигнуты по мнению парня, когда с ночи пятого дня на шестой кэйя снял повязку и... больше не надел ее, ни разу. сначала серафим не совсем понял, как это расценивать и в принципе вести себя, но решил действовать по своему чутью и чужой реакции. таким образом красноволосый уделял больше внимания этой зоне, невзначай поглаживая, когда они лежали вместе, а так же всегда, вопреки привычкам, подходил к нему с левой стороны, чтобы не попасть в слепое пятно. к слову, они никогда не говорили в трезвом состоянии о том, что у кэйи не получится. он мог допустить эти слова вслух только во время истерик, не особо контролируя себя, после чего ему бывало несказанно стыдно, но в иных случаях они говорили исключительно в будущем положительном контексте, кажется, заставляя в это верить больше самих себя, чем собеседника. альберих оказался крайне ласковым в более менее вменяемом состоянии. хотя, возможно, ему нужно было время, а дилюк был не против тактильности, что все равно не спасало от первичного смущения, когда кэйя хотел его банально обнять. из—за развития отношений и постепенного открытия новых видов взаимодействий, у синеволосого размывались рамки дозволенного, что слегка вводило его в ступор. ответ на вопрос о том, кто они друг другу, помог бы понять, что можно а что нельзя, но с огромной вероятностью серафим не знал человеческих понятий в этом плане, поэтому, преодолевая неловкость, следовало поговорить прямо. парню было спокойно в руках дилюка, он абсолютно без зазрения совести и тревог мог заснуть у него на коленях или сильно прижаться во сне, обнимая, а серафим только клал свои руки поверх чужих на собственном животе, сам успокаиваясь. периодически у красноволосого проскакивали мысли о том, что он хотел бы остаться тут, с кэйей, а не вернуться на небеса дней через десять. он все же... привязался к альбериху, очень, ему сложно представить, как он вновь будет десятилетия проводить в одиночестве, послушно служа господу. он разве... не достаточно сделал уже, веками беспрекословно подчиняясь?.. дилюку казалось, что он определенно заслужил какие—то радости мирской жизни, и если его счастье заключается в подопечном, который нуждается в заботе, уходе, помощи и любви, то так и будет, серафим не готов от этого так быстро отказаться. ах, любовь... красноволосому казалось, что никто в мире не заслужил ее больше, чем кэйя. не то чтобы этот ресурс вообще можно было "заслужить", скорее он нуждался в ней слишком остро, а серафим... он был уверен, что у них схожие понятия этого слова, хотя временами мысли дилюка безуспешно упирались в плотское понятие любви, а не платоническое, возвышенное, что было мягко говоря недопустимо, но... даже если при каком—то раскладе логическая цепочка завершалась тем, что... по сути ничего смертельного тут нет, то вопрос согласия или несогласия кэйи, что уже было определенным нерушимым правилом. забавно, что серафим готов был искать уловки и лазейки в священных писаниях, но слово альбериха преступить не мог ни при каких обстоятельствах. дилюк любил кэйю, определенно, как господь любит свое творение, как мать любит своего ребенка, как творец любит свою музу, но... так ли это? серафим чувствовал себя евой в эдеме, пожалуй, одно из худших видений себя для ангела. вот только змеем-искусителем был он сам, и поделать с этим было что—то довольно сложно. дилюк не был горд, не желал власти, богатств, был смиренным всю свою долгую жизнь, но... пасть во имя сладострастия было чем—то на грани безумия. серафим искал любые, даже самые абсурдные причины, чтобы объяснить свои желания, искренне не понимая их возникновения. в любом случае, думать можно было долго, но следовало бы что—то предпринять, поэтому на ум дилюку приходит самую малость сомнительная, но точно определяющая все идея... — кэйя, — серафим смотрит на парня, сидящего рядом, а тот откладывает телефон, смотря в ответ. даже в привычном полумраке было заметно, что альберих выглядел гораздо здоровее, по крайней мере больше походя на человека, а не анатомический скелет. — да? — я могу совершить одну глупость? если тебе будет неприятно, то можешь меня ударить. — если я тебя ударю, то больно скорее будет мне, а не тебе, а так... — синеволосый легонько улыбается, — можешь, меня удивить ещё надо постараться. — хорошо... можешь закрыть глаза? кивнув, кэйя прикрывает глаза, не совсем понимая, чего следует ожидать. выхыдая, дилюк приобнимает парня за шею, а после нежным движением касается губами чужих губ, задерживаясь в этом положении. действие казалось совсем невинным, подстать ангелу, но в нем и читался иной подтекст. отстраняясь, серафим смущенно смотрит в пол, ожидая чужой реакции. — дилюк, но ты же... — открыв глаза, кэйя касается кончиками пальцев своих губ, будто не веря в произошедшее, — разве это не будет иметь последствий? — парень выглядит действительно обеспокоено. — не думай об этом сейчас... рассмотри этот вопрос, будто я обычный человек. к тому же, я сам принял это решение и буду ответственен за последствия. — я... — альберих колеблется, прекрасно понимая, что после возвращения серафиму это воздастся, пусть он и говорит так сейчас, но... шумно выдыхая, парень обнимает дилюка за шею, прошептав почти у самых губ, — позволишь? — определенно... кэйя поддаётся чуть вперёд и целует красноволосого, шумно выдыхая в мягкие губы. альберих нежно ведёт поцелуй, нисколько не смущаясь очевидной неопытности партнёра. неторопливо отстранившись, парень смотрит на дилюка, который был явно смущён и прибывал в некотором замешательстве. — это... очень приятно, — серафим говорит это настолько по—детски невинно, что кэйя реально умиляется. — просто божественно, — красноволосый цыкает, закатывая глаза, пока альберих тихо хихикает. дилюк поддаётся вперёд, касаясь кончиками пальцев чужой щеки, очевидно желая поцеловать, но тормозит, спрашивая: — я могу?.. — ты можешь не спрашивать каждый раз, дилюк, — парень осторожно заправляет прядь алых волос за ухо, кажется, в этом теме они меняются ролями, — я весь твой. — только ровно настолько, насколько ты желаешь этого, хорошо? — хорошо. серафим кивает, а после тянется за поцелуем, тут растворяясь в этих ощущениях. кэйя все же контролировал ситуацию, лёгкими поглаживаниями ногтями по шее, встречая резкие выдохи буквально в губы, а после подушечками пальцев водя по щеке, успокаивая. альберих никогда не получал такого удовольствия от поцелуев, в них даже не чувствовалось чего—то пошлого или возбуждающего, на смотря на полустоны, вздохи и гортанное мычание. изначально, говоря, что кэйя "весь" принадлежит дилюку, у синеволосого были не лучшие мысли на свой счёт, думая, что сейчас он сможет отплатить за все телом, но отбрасывая эту нездоровую мысль, альберих старается передать все, что чувствует к серафиму: благодарность, привязанность, всецелую нежность и... любовь? это сложно было назвать так в общечеловеческом понятии, но кэйа любил дилюка, как героиновый наркоман на последнем издахании свой единственный шанс на жизнь. их взаимоотношения без лишних сравнений описывали суть этой любви. синеволосый не думает, что может испытывать нормально и общепринято, поэтому передает так, как чувствует: касаниями, поцелуями, нежностью и тихим шёпотом. — у тебя опухли губы, — альберих пытается восстановить дыхание, смотря на партнёра, губы которого были близки к цвету волос, — не спеши так, я же никуда не уйду. — прости, увлекся, — дилюк зачарованно смотрит на почти багровые влажные губы кэйи. — знаешь... ты самый важный и ценный человек для меня за всю мою жизнь, ой... то есть не совсем человек, но суть та же. — ты для меня тоже. дилюк улыбается, слыша чужие слова и невербально ощущая, что он говорит чистую правду, которую показывает всем своим существом. — все будет хорошо? — кэйя говорит эти тише, пряча глаза. — обещаю, все будет хорошо, — серафим обнимает парня, прижимая к себе, и им обоим становится спокойнее. все это далеко не значило, что теперь все хорошо, прошло и забыто, но когда—то все будет хорошо, и оба парня верят в это. — ты очень красивый, — дилюк сказал это во время еды, совершенно обведено, но кэйя роняет вилку и давится, почти до слез кашляя. серафим достаточно часто говорил ему комплименты на счёт моральной составляющей, что действительно помогало хоть немного сильнее верить в себя, но внешность... — это... не очень смешно. — что? — красноволосый выглядит искренне удивлённым, — кэйя, я не вру и не шучу, я серьезно так считаю. — я правда не уверен, что скелет обтянутый темной шрамированной кожей может быть красивым. — если бы умел, то посвящал бы тебе картины, стихи и песни. — если бы ты увидел меня без одежды, то был бы иного мнения о моей внешности. — нет ничего, что пошатнет мою уверенность в твоём великолепии, или ты думаешь, что я стал бы физически близок с тем, кого не считаю привлекательным? — эм... ну, нет, — кэйя отводит взгляд, смущаясь и того, что ему делают комплименты, и того, что ему их и ещё доказывают... — значит буду говорить, что ты красив, пока ты сам не начнёшь в это верить. — ахах, у тебя не хватит времени... не переживай так, все нормально, как все уляжется, начну к психотерапевту снова ходить, гулять почаще... может работу найду. дилюку одолевали крайне противоречивые чувства... с одной стороны он желал абсолютного счастья кэйе, как бы жизнь не сложилась, но... а как же он? разве серафима не при каком раскладе не будет в жизни альбериха? — а если я останусь? — слова красноволосого звучат до ужаса серьезно. — дилюк, ахах... ты уверен? даже, как мысль это явно невероятно серьезное решение это из—за меня? ты уверен, что оно того стоит? — я жил там... несколько столетий. просто в одиночку выполнял свою работу, разве я сделал недостаточно, чтобы уйти в отставку? — разве это так просто? — нет, конечно... мне придется сделать кое—что противоречащее моей природе, но... давай позже об этом, ладно? это довольно серьезная и продолжительная тема... — хорошо, но если это подвергает тебя опасности, то я автоматически отказываюсь, — молча альберих встаёт и выходит из—за стола, так и не доев, пока серафим обдумывает все, что сказал синеволосый. после поцелуев дилюк не знал точно, влияет данное действие на его "чистоту" или нет, поэтому заперевшись в ванной, решил проверить. раздевшись и убрав одежду подальше, чтобы случайно не повредить ее, серафим принял истинную форму, смотрясь в ростовое зеркало. все шесть крыльев были белее свежевыпавшего снега, а длинные алые волосы не утратили своей длины или яркости, значит... все нормально? он все ещё считался безгрешным серафимом, беспрекословно служащим всевышнему? дилюк предполагал, что нужно было сделать, чтобы стать "павшим", но это все же... требовало больше раздумий, кэйя прав. красноволосый заплатил немалую цену, чтобы стать тем, кем он сейчас является, поэтому и не хотелось прощаться с этом столь импульсивно. а сам альберих тем временем дрожал под пледом, свернувшись клубком, но даже если серафим сейчас подошёл бы к нему, то это скорее переросло бы в одностороннюю перепалку. он говорит о том, что лишится жизни, которую устраивал столетиями, в миг ради какого—то наркомана... это слишком, серьезно. нельзя быть таким импульсивным, это же решение, которое навсегда изменит его жизнь, причем безвозвратно, а он... даже если это было скорее шуткой, а это ей не являлось, то альберих скорее отреагировал подобным образом. прикрывая глаза, он пытается расслабиться, можно даже поспать, кэйя наконец—то понял, что это действительно помогает чувствовать себя лучше. так, плавно он погружается в сон, впервые за несколько последних дней в одиночестве. ────┈┈┈┄┄╌╌╌╌┄┄┈┈┈──── шумная компания, неоновые лампы и громкая музыка были постоянным атрибутом помещения с наступлением ночи, а высокий синеволосый парень как никто другой подходил к данной обстановке. среди полумрака, который резал лишь свет ярких ламп, были плохо видны лица, а сигаретный дым мешался с запахом марихуаны, который почти чувствовался от стен. кто—то в одиночестве смотрел в потолок или стену, неестественно выгнувшись, кто—то был с парой, "уединившись" где—то в углу и будто совсем игнорируя происходящее, не стеснялся откровенного поведения, но основная масса людей все же была в компании, где—то в центре зала. громкий смех, расширенные зрачки и смазанные движения были спутниками почти каждого. эйфория накрывала с головой, будто проблем не существовало совсем, лишь спокойствие, радость, лёгкость и приятное опустошение. шприцы валялись на полу, их было в несколько раз меньше, чем людей, но для них безопасность не имела значения, поэтому игла шла по множеству вен, используясь десятки раз. у кого—то шла кровь носом, а на ноздрях был заметен порошок, отсвечивающий в неоне, слизистая была сожжена, поэтому кровь была постоянными атрибутом. громкий смех прорвал толпу, кто—то уже несколько раз не мог попасть в вену, до посинения искалывая мышцы внутривенным препаратами, но кажется, что разницы человек особо не ощущал — это пугало. кэйе ужасно хотелось пить... стоя у бара, он просил вина, зная, что смесь с героином может привести к остановке сердца. стоя с бутылкой около бара, он краем глаза заметил, что у входа какая—то шумиха, но ради своего благополучия только притих, наблюдая. выстрел в потолок заставляет абсолютное большинство людей застыть в ужасе, смотря на группу незнакомцев у входа. альберих щурится, вроде не менты, но кто же... следующий выстрел, у людей паника, кто—то рвется к выходу, образуя месиво, но кажется, что стреляют уже в толпу. у кэйи в ушах шумит, а в глазах темнеет, он понимает, что нужно делать хоть что—то, пытаться спасти свою жизнь, но он в ступоре падает на пол, разбивая бутылку, что остаётся незамеченным среди крика. синеволосый будто в замедленной съёмке наблюдает, как кто—то падает и по нему бегут, пытаясь выбежать самим, а стены начинают окроплять кровавые пятна, когда на полу уже были лужи. альбериху кажется, что его контузило до момента, пока мужчина в массивных берцах не наступает ему на руку, доставляя ужасную боль, но парень может только в ужасе приподнять лицо, в котором читался исключительно страх. — симпатичная мордашка, — кэйя безвольной куклой открывает рот шире, когда ему грубо вставляют ствол пистолета в рот, то толкая глубже в глотку, то водя по полости рта, а парню только и остаётся, как глотать слезы и чувствовать, как слюна стекает по подбородку. внезапно, нападавший тянется за той бутылкой, которая разбилась, упав из рук альбериха. и вот он уже видит острые осколки совсем перед лицом, ствол все ещё во рту, а осколками ему рвут повязку, паралельно задевая лицо. внезапная боль была самым мучительным, что кэйи испытывал когда—то в своей жизни, розочкой с усилием провели по открытому глазу, уродуя всю сторону лица. парень сжимает пистолет во рту, вырывается, плачет, чувствуя, как кровь мешается со слезами, а глазом он не видит, лишь ощущает нестерпимую боль. — соси, если хочешь жить. только попробуй укусить, тут станет на один труп больше. пистолет поставлен ко лбу, а над головой звякает пряжка ремня. глотая слезы, кровь и слюну, альберих послушно открывает рот, позабыв про гордость. ────┈┈┈┄┄╌╌╌╌┄┄┈┈┈──── — кэйя! кэйя! проснись! — дилюк действительно сильно трясёт дрожащее тело, слезы льются по щекам, а изо рта доносится тяжёлое дыхание и редкие вскрики. внезапно кэйя подрывается, в ужасе оглядываясь, — кэйя, это я, дилюк. — глаз... мой глаз, — синеволосый трогает область вокруг, чувствуя слезы и давно зажившие шрамы, смотря на свою ладонь, он убеждается, что это слезы, а не кровь. — что случилось?.. кошмары? — да.. да, просто плохой сон, — парень пытается отдышаться и прийти в норму. — что там было? расскажешь? — нет... не важно, я не хочу говорить. можешь обнять меня? дилюк не говорит ни слова, просто обнимая и прижимая к сердцу, как самое дорогое, что у него только есть, пока кэйя понимает, что у него всегда будут свои секреты и скелеты в шкафу, которые он не готов раскрыть даже под угрозой смерти, даже тому, кто является его спасителем и содержателем, он просто не может, поэтому унесет с собой в могилу темные отрывки биографии, такого же темного и худого силуэта.