Истории, рассказанные Совёнком. Легенда о храбрости

(25 июля 1987 года, пионерлагерь "Совëнок", 20:00) День был всë ещё по-летнему длинным, но уже явно не июньской продолжительности. Начинало темнеть довольно рано по сравнению с прошлым месяцем, но в восемь вечера видно было всë ещё хорошо. Семëн курил, сидя на ступеньках домика. Вожатая по первости протестовала супротив этого действа, но в последние дни столько всяких бед навалилось на лагерь, что Ольга Дмитриевна уже и вовсе перестала замечать это. Курит — нехай, пусть курит. И так нервы ни к чëрту ... Семëн же даже не обратил внимание на то, что вожатая перестала делать ему замечания: для него это было чем-то самим собой разумеющимся. Поумнела женщина наконец, перестала простого пионера куревом попрекать. Директор ещё как-то что-то — ещё пытался иногда вяло и слабо делать замечания на счëт курения, но уже достаточно давно это стало чем-то вроде просьбы. Пионеры, конечно, тушили сигареты и папироски, но в следующий раз просто старались не попадаться Артëму Сергеевичу на глаза. Каждый убивал стресс как мог: Семëн с подавляющим большинством курили, Андрей себе трубку из дерева выточил ножом. Дерьмовенькую, правда, но свою первую трубку, любимицу теперь можно сказать. Набивал её какой-то травой и закуривал. При этом вдаль смотрел. Как-будто думу думал какую-то. Марат весь в спорт ушёл с Анатолием. Лена читала. Женя читала. Алиса вообще куда-то чëрт-те куда запропастилась, Семëн её почти не видел. Мику, естественно, теперь из медпункта и музкружка не вылезала. Перемежала их, так сказать. Ульяна не изменилась почти. Электроник целыми днями копался в старом радио. У Шурика самое интересное было развлечение: он нож в дерево кидал и блатные песни трескучим голосом под гитару горланил. По тем нотам попал, не по тем попал — шпарит дальше, не останавливаясь. Раздобыл где-то кепку бандитскую — вообще в уркагана превратился. Он слонялся целыми днями по лагерю, орал блатняк, играл иногда прямо на ходу, садился, где хотел, и всем быстро надоел. Его это не останавливало: он "играл" для себя. Марат однажды это слушал, слушал — да и дал ему по башке, прогнал "к чëртовой матери". Шурка совершенно не обиделся, и на следующий день лагерь вновь услышал приглушëнный его надтреснутый голос откуда-то издалека: он, сидя у кружка кибернетики, бацал на гитаре "Мурку" в микрофон. Марат взял дубину, пошёл к нему разбираться. Вернулся обратно слегка поддатый, без дубины, с фингалом под левым глазом, в совершенно добродушном настроении, позавтракал и сразу же начал приставать к Алëне. Сперва он оценил глубину океанов её глаз ("Потонул, нахой бля"), затем высказал своё мнение о её широкой душе ("А-а-алëнк, сиськи — зачëт! Ваще нормальные"), и под конец культурно и элегантно пригласил девушку на свидание ("Ну чë-на, сойдëмся вечерком на моей хате-на?"). Дело было у столовки сразу после завтрака, так что эту сцену наблюдала добрая половина лагеря. Шокированная Алëна вежливо отказалась, на что Марат, судя по выражению лица, страшно обиделся, но ни слова не сказал и ушёл к себе в домик. Там он сразу же хватанул пол фляги водки и три стакана воды, и уснул как убитый до ужина. Обед он, естественно, пропустил, а жаль: на обеде произошла ещё одна весëлая ситуация. Неуверенный в себе Сергей, он же Электроник, имел несчастье рассказать Семëну о своей влюблëнности в Женю-библиотекаршу, и спросить совета о девушках. Несчастье же заключалось в том, что из-за смертной скуки последних дней Семëн был тоже уже поддатый, причëм весьма серьёзно. Будь он трезвый — законспирировался бы, как мог, и ежесекундно краснея, рассказал бы Серëге всё, что знал. Но выпимши ... Семëн на всю столовку обрадовался и поздравил Сергея с влюблëнностью ("Чë, теперь всë, больше не пидор? Красавчик, брат, тигр просто!"), дал несколько полезных и дельных советов ("Ты, значит, когда ссать захочешь, ты ж, ëпт, девушке-то так прямо об этом не скажешь, ты так скажи: "Дорогая, мол, сорян, через минутку вернусь, надо другу немного помочь. Я вас с ним потом познакомлю!" Ах-хаххахаха, бля!" — Семëн постучал по плечу отчаянно краснеющего Электроника), и под конец, когда Сергей едва вырвался от него, Семëн ободрил его самым бодрым пацанским средством: хватанул сталкерское рукопожатие с таким хлопком, что все пионеры в столовой подпрыгнули. Это было около недели назад, но Семëн всё помнил, и ничуть не стыдился. -Ты куришь опять? — Раздался за его спиной чей-то женский голос. -Да. Привет. -Привет,— Это была Мику. Она стояла, не решаясь подойти. -Проходи, садись,— Семëн подвинулся. Мику подошла и молча села рядом,— Ты курить будешь? — Семëн предложил ей сигарету. -Нет, я не курю, и не хочу даже начинать,— Мику серьёзно ответила, и попыталась заглянуть ему в глаза. -Надо. Так надо,— Ответил Семён, не глядя на неë, последние слова произнеся спохватившись, ибо одного "надо" ему показалось как-то по-хамски. Как будто Мику — девочка маленькая. -Ты убьёшь свои лëгкие,— Она не спрашивала, она была права, и знала это. В её голосе звучала сталь. -А без курева я с ума сойду,— Семëн усмехнулся. -Почему не схожу я с ума? — И вновь это был не вопрос, Семëн это чувствовал. -Я не знаю,— Честно признался он,— Наверное, ты сильнее,— Он затянулся. -Да что ты! — Мику вдруг вскочила, запальчиво выкрикнула,— Ты плюшевый медведь! Ты тряпка! Ты слабак и ... и ты, неужели ты свыкнешься с тем, что девочка тебя сильнее?! Она гневалась, очень сильно гневалась. Но Семëн не вёл и ухом, нервы его за время в лагере сделали с ним злую шутку: то он был спокоен как удав, то выходил из себя в мгновение ока. Он старался этого не замечать: боялся признавать, что в очередной раз с ним что-то не так. -Можешь не курить, если не надо,— Он вновь затянулся,— Я курю не потому, что хочу курить, а потому что иначе скоро чокнусь. "А я тебе на что?",— обижено подал голос Голос откуда-то из глубин подсознания,— "Я же тебе рассказывал, зачем я появился и какую роль играю". "Отвали",— Мысленно ответил Семëн ему, затаптывая окурок. -Ты всё равно чокнешься ещё быстрее, если будешь и дальше так опускаться! — Мику раздражалась всё больше, из-за того, что Семëн, кажется, и не думал воспринимать её всерьёз: он даже не смотрел на неё. Губки надула, щëчки хомячком сложила, и при этом яростно жестикулировала — ну вот как можно было не прислушаться к словам этого милейшего создания?! -А тебе-то что до того, как я чокнусь? — Семëн наконец повернул голову к ней, и Мику поняла по его глазам, что ему не нравится её претензии,— Я, по-моему, с тобой не в одном теле живу. Моё курево тебе не мешает. -Но мы же друзья! — Мику поразилась его "ужасной логике",— Друзья обязаны помогать друг другу! Особенно в такой ситуации! -В какой ситуации? Я просил тебя о помощи? Нет. И не нужно меня спасать,— Семëн встал и взял Мику за плечи,— Не нужно, понимаешь? -Сëма ... -Мик, правда не надо. Всë хорошо,— Семëн поцеловал её в лоб, от чего она зажмурилась, и пошёл по дороге, надеясь, что разговор исчерпан, но вдруг отчëтливо услышал за спиной тихое: -Нет, Сëма. Не всë хорошо. Всë не хорошо. Даже плохо, очень плохо,— Голос её был тих и печален. Семëн остановился. Мику продолжала: -Когда ты в семнадцать лет куришь, чтобы успокоить нервы — это не норма, Сëма. Когда ты потеешь ночью и часто-часто дышишь — это тоже не норма. Когда ты в семнадцать лет готов вскинуть автомат и ... и вот так запросто оборвать человеческую жизнь — это тоже не норма, Семëн. "Я потею ночью? Откуда она знает?" Семëн молчал, Мику говорила: -Посмотри, что с тобой делается, Семëн. Ты спишь с автоматом возле кровати. Под подушкой у тебя лежит нож без чехла, ещё один в чехле ты носишь всегда с собой. Посмотри, никто не делает так, даже Андрей, даже Марат. "При чëм тут Андрей? При чëм тут Марат? Откуда она всё это знает?" -За пределы лагеря ты никогда не уходишь один, даже просто погулять с пацанами по лесу. Ты уходишь туда всегда вооружëнным, у тебя пистолет и нож с собой. Ты стал много выпивать. Позавчера ты был пьяный. Ещё месяц назад ты был самым обычным хорошим парнем, а становишься ... Становишься непонятно кем. Мне страшно Семëн. Очень страшно. И знаешь, почему? — Мику говорила, Семëн медленно повернулся к ней. -Почему? — Голос его был морозный, как снег, взгляд — сталь. -Потому что ты не один такой,— Мику тихо закончила,— Половина парней в лагере такие же как ты ... волки. Такие же огненные и холодные. Они ходят с оружием, смотрят на всех исподлобья. Вздрагивают от громких звуков. Мне страшно, потому что они не менее опасны, чем ... чем ходячие, Семëн. Они как ледышки. Холодные. Страшные. Злые. И вооружëнные до зубов. Понимаешь? Мы в заложниках у себя дома. Опасность, вместо того, чтобы обойти нас стороной ... мы сами образовали её. Мы опасны сами для себя. -Опасность, говоришь? — Семëн шагнул к ней, Мику невольно отступила,— Ты забыла, кто охранял стену? Забыла, кто привозил из города, рискуя своими жизнями, вам еду и инструмент? — Семëн говорил тихо, с ненавистью, и от этого его голос становился зловещим. Мику, не отрываясь, смотрела на него и вдруг вздрогнула: в глазах Семëна вдруг вспыхнул резко недобрый огонь. -Нет, не забыла,— Мику не сводила с Семëна глаз,— Я помню. Мы помним. Весь лагерь помнит и благодарит всех вас, Семëн. Я тебя благодарю,— Мику сглотнула,— Но ... -Что "но"? — Семëн подошёл к ней вплотную, и Мику вдруг поняла, что бежать ей некуда: спина прижалась к стене дома, прямо перед ней стоял Семëн. -Я ... -Мне не нравятся твои рассуждения, Мику,— Тихим, не предвещающим ничего хорошего голосом заговорил Семëн. Мику обомлела. Ей вдруг показалось, что Семëн её сейчас убьёт. -Мы с парнями ездили в город. Мы с парнями брали Димку. Мы с парнями били сепаров, и сами были жестоко биты. Мы защищали стену. Мы лезли под пули бандитов. Буквально каждый день мы рисковали собой ради нашего спокойствия, ради нашей безопасности. Не ради себя, ради всех,— Семëн отчеканил каждую фразу, специально подождал, пока глаза Мику расширятся от страха, и она вся задрожит, и тихо произнëс,— Ну, и где же ты была? -Ч-что?... -Ничего,— Семëн отступил назад. Взгляд его был почему-то печальным. Их глаза встретились, и Мику почувствовала, что Семëн сейчас не здесь: в мыслях он сейчас далеко, где-то не с ней, где-то там, очень далеко от лагеря "Совëнок". Он повернулся и неспешно побрëл по дорожке. -Не пытайся меня спасать,— Бросил он на ходу, не оборачиваясь,— Всë равно не спасёшь. Ты никого уже не спасëшь. Поздно. Надо было раньше,— Он чуть подумал, и добавил,— Раньше надо было обнимать нас со спины, и шептать нежности на ухо. Сейчас что-то менять уже поздно,— Он снова чуть помедлил, и на этот раз уже жëстко,— И опасно. Мику стояла как вкопанная. А Семëн всë уходил дальше и дальше по дорожке ...