Дисфория

Войдя на кухню, Риндо резко вздрогнул: он не ожидал увидеть здесь Рана. В последнее время тот вставал не раньше обеда, а сейчас было только десять часов утра. Закинув ноги на стол, старший Хайтани задумчиво листал какой-то журнал и иногда лениво тянулся к телефону, отвечая на сообщения: на столе рядом с ним стоял наполненный до краев стакан – Риндо уже знал, что там виски и вишневая кола без сахара. Видеть Рана без солнцезащитных очков было странно. С того случая на улице прошло почти полгода, но старший Хайтани с тех пор не прятался от мира за темными стеклами только дома. Риндо не знал, как охарактеризовать их жизнь сейчас – они сдали экзамены и поступили в университет, Ран все также носил только черное и почти не появлялся на парах, впадал из одного настроения в другое за доли секунды и почти каждую ночь либо трахал Риндо, либо избивал его, сорвавшись из-за очередной мелочи. Итог всегда был один – на утро младший Хайтани едва мог ходить. Но иногда Ран по несколько дней находился в приподнятом настроении: и тогда он мог целовать брата и даже позволял тому заснуть рядом – это были любимые дни младшего. Каждый такой раз он наивно думал, что кошмар вот-вот закончится и жизнь наладится: но все начиналось заново. Риндо научился прятать синяки и ссадины за тональным кремом и носить такую одежду, которая точно скроет все побои. А вот выучить, что может привести к очередной вспышке агрессии Рана, пока так и не получалось. Сегодня старший Хайтани явно был в хорошем настроении. Потому что, заметив растерявшегося брата на пороге кухни, он поманил того пальцем – когда Риндо осторожно подошел, Ран задрал его футболку и прижался лбом к чужому животу. Младший с облегчением выдохнул. Это не укрылось от внимания Рана, и тот хмыкнул, а затем звонко шлепнул брата по ягодице и снова откинулся на спинку стула. Риндо понял, что это отличный шанс поговорить о том, что планировал обсудить уже давно – он учился на направлении звукозаписи, очень скоро предстояло отчитываться о результатах первого полугодия. – У нас в пятницу будет промежуточный зачет, что-то вроде конкурса… – Риндо неловко отвел взгляд в сторону, понимая, что от волнения начинает тараторить. – Нужно будет показать перед всеми несколько собственных сетов. Не хочешь прийти и посмотреть? – Почему нет? – Ран пожал плечами, а затем снова переключился на свой журнал. – Все рано делать нечего. Взгляд младшего Хайтани стал еще более напряженным: несмотря на полученное согласие, он ощущал себя загнанным в угол зверьком – потому что впереди предстоит обсудить еще более щекотливую деталь. Предугадать настроения Рана было сложно, зачастую Риндо не понимал, какая мелочь может вывести его из себя, но одно младший Хайтани усвоил очень точно: брат впадает в бешенство, стоит ему, Риндо, уделить внимание кому-то другому. Малейшее взаимодействие с другими людьми – улыбка, пара фраз, взгляд – и Ран спускал своих демонов с цепи. Сначала младший искренне недоумевал: ведь он каждую ночь едва ли не на коленях шепчет брату признания в любви – это ни в какое сравнение не идет с повседневным разговором с кем-то из приятелей. Но Ран был абсолютным собственником. Он ставил ультиматум: либо он, либо весь мир – и младший Хайтани был готов раз за разом отвергать мир ради возможности быть рядом. – Только… – Риндо замялся, подбирая слова. – Там будут другие люди… Ну, одногруппники… Ты ведь не против? Отложив журнал в сторону, Ран наклонил голову и с любопытством посмотрел на брата. Иногда старший Хайтани умело притворялся, будто в его лице есть что-то живое, человеческое – и Риндо наивно ему верил, пока не пересекался взглядом: глаза всегда выдавали Рана. Они были пустыми, безжизненными, и будто затягивали в этот омут ледяного равнодушия, выход из которого ведет только в ад – наверное, поэтому старший Хайтани не появлялся на людях без очков. Но сегодня у него явно было хорошее настроение. Подняв стакан с виски со стола, Ран протянул его вперед, будто провозглашал праздничный тост. – Другие люди… – старший Хайтани наморщил прямой тонкий нос. – Думаю, пара таблеток дарвона и виски решат эту проблему. Риндо выдавил из себя улыбку – в отличие от искусной фальшивой мимики брата его напряжение сразу бросалось в глаза. Сначала младший Хайтани радовался, узнав, что Ран пошел на терапию: однако пока единственный результат лечения брата Риндо видел в том, что тот стал глотать странные таблетки и больше пить. Это срабатывало, как кратковременное обезболивающее – на какой-то период Ран успокаивался, даже становился чуть ленивым, апатичным: но после диапазон эмоциональных качелей становился еще шире. Один раз Риндо даже украл таблетки старшего, чтобы выяснить, что это вообще такое. Поисковик в ответ на название препарата только выдал, что в Штатах их запретили еще десятилетие назад. – Тебе не кажется, что виски – это не лучший способ начинать день? – младший Хайтани осторожно попытался воспользоваться хорошим настроением брата для разговора по душам. – Ты стал пить слишком много и… – Лучше я стану богом с атрофированным мозгом, чем проживу самую скучную жизнь на свете, – Ран вздохнул и качнул стакан, наблюдая за тем, как темная жидкость податливо переливается в стекле. – Риндо, ты никогда не думал, как убого существование большинства людей? Жить ради чего? Чтобы погаснуть, никому не известным, чтобы ничего не оставить после себя, чтобы сдохнуть серой посредственностью? – Не понимаю, о чем ты, – иногда младшему Хайтани казалось, что они говорят даже не на разных языках, а из разных миров. – У всех свои жизни. – Я не знаю, для чего все это, – Ран вздохнул и поставил стакан на стол. – Я абсолютно не вижу смысла в жалком существовании. Для чего мы дышим, разговариваем, что-то делаем, если все равно от нас потом ничего не останется? – Мне просто нравится быть рядом с тобой, – на контрасте с синяком в уголке губ и разбитой бровью улыбка Риндо выглядела усталой, вымученной. – Хорошо, когда ты рядом. И не хочу я оставлять ничего после себя. Расслабленное, безмятежное выражение исчезло с лица старшего Хайтани за секунду – ему показалось, что последними словами брат воткнул ему под ребра нож. Ран не понимал, как рядом с ним кто-то может чувствовать себя спокойно, если сам он не выносил даже минуты наедине с собой: этот наивный, преданный взгляд Риндо вызвал новую волну отвращения: так Ран только сильнее ощущал собственное уродство, неполноценность. Пока старший Хайтани тщетно искал хоть какую-то причину пережить сегодняшний день, брату было достаточно просто быть с ним рядом. – Как же убого это звучит, – говоря это, Ран имел в виду самого себя. – Искать свет в чужих звездах, потому что не можешь гореть сам. *** Сегодня был день Риндо – его промежуточный экзамен, его возможность показать, чему он научился за полгода в университете. Но все внимание посетителей небольшого зала был сосредоточено на старшем Хайтани: потому что тот сидел в первом ряду в неизменных темных очках, закинув одну ногу на другую. Волосы Рана были распущены, в его одежде как и обычно не мелькало ничего, кроме черного: простая футболка и узкие джинсы, затянутые ремнем с крупной пряжкой, сидели на старшем Хайтани так, словно он только что сошел с подиума. Риндо не злился, что даже сейчас, в его день, все взгляды были сосредоточены на Ране – радовало уже то, что он все-таки пришел. Младший Хайтани выступал последним. Он почти не волновался, разве что из-за присутствия брата: Риндо нравилось заниматься музыкой, он получал настоящее удовольствие за диджейским пультом – здесь выходило сбежать от собственных мыслей и немного отдохнуть. Сет, с которым он выступал сейчас, младший Хайтани составил, думая о брате. Ему казалось, что Ран – это бесконечный источник вдохновения: когда ты думаешь, что выучил, вызубрил его, выжег все страсти и привычки на собственной коже, он выдавал что-то новое. Риндо верил, что для выступления подобрал идеальные песни – медленные, меланхоличные, торжественно-трагичные мелодии сменялись музыкой, в которой звучала сексуальная агрессия, доминирующая элегантность. В зале было темно, только цветные прожекторы вспыхивали под потолком, повторяя обстановку клуба. Рану нравилась эта атмосфера: из всего, что он чувствовал в своей жизни, ощущения сейчас больше всего напоминали спокойствие – ему нравилось наблюдать за пластичными, точными движениями брата. Да и сам Риндо сейчас был таким красивым: часть волос он собрал в растрепанный пучок на затылке, следы от удушья на шее спрятал за воротом широкого, мягкого свитера, а синяки на руках замаскировал свободными рукавами. Риндо был увлечен своей музыкой, и у него действительно получалось – это чувствовали и остальные в зале. Если на предыдущих выступлениях зрители перешептывались и отвлекались на телефоны, то теперь все внимание было приковано к младшему Хайтани. Глядя на брата, Ран чуть улыбался самыми краешками губ: он гордился тем, что обладает этим человеком. Этот Риндо – талантливый, такой красивый, увлеченный – принадлежит ему. И именно этот Риндо вчера разводил перед ним свои ноги, вилял бедрами, позволял пинать себя и насаживался на член брата, пошло, вызывающе постанывая и надрачивая себе. Из всех коллекционных сумок и многочисленных солнцезащитных очков Риндо был самым драгоценным аксессуаром старшего Хайтани – потому что существовал в единственном экземпляре. Прямо сейчас Ран вдруг ощутил прилив внезапной нежности: он был достаточно умен, чтобы догадаться, кем вдохновлялся брат, создавая свою музыку. Ему захотелось притянуть Риндо к себе, обнять нежно, крепко, поцеловать в уголок губ, зализать все раны. Когда выступление подошло к концу, яркий свет снова загорелся в зале – младший Хайтани, покраснев от волнения, смотрел только на брата. Тот медленно поднялся с места, но подойти к Риндо не успел: того сразу же окружили восхищенные одногруппники – перебивая друг друга, все хвалили смущенного парня. Сам он пытался приподняться на носочки, высматривая Рана, но тот умудрился исчезнуть куда-то буквально за секунду. Сердце пропустило удар, но Риндо подумал, что брат, наверное, просто скрылся от толпы: старший Хайтани не выносил шума и большого скопления людей. На всякий случай Риндо еще раз настороженно огляделся – Рана точно ничего не могло вывести из себя, ведь одногруппники просто выражали свое восхищение. Несколько минут младший Хайтани со смущением кивал и принимал похвалы, говоря, что ему просто нравится музыка. Когда Риндо почти отвязался от одногруппников, чтобы броситься на поиски брата, возникло еще одно препятствие – теперь уже подошли преподаватели. Из разговора, затянувшегося на полчаса, младший Хайтани узнал, что обладает настоящим талантом и за выступление получил высший балл: награждение состоится в главном зале университета через час. Глаза Риндо вспыхнули от счастья. Но даже сейчас он думал только о Ране – хотелось скорее поделиться с ним своей гордостью, рассказать об этом достижении. Младший Хайтани уже представлял, как его буду награждать на глазах у брата: вот бы скорее услышать его похвалу! Сияя от восторга, Риндо выбежал в светлый коридор: день стоял солнечный. Искать Рана не пришлось долго – тот стоял у окна, задумчиво разглядывая двор университета: высокая, облаченная в черный фигура старшего Хайтани снова притягивала все взгляды: студенты с интересом разглядывали длинные ноги, обтянутые узкими черными джинсами, и элегантную, но нездоровую худобу. Из-под футболки на бледных руках Рана с черными ногтями виднелись выступающие, голубоватые вены. Всем было интересно, кто прячется от мира за солнцезащитными очками: но старший Хайтани игнорировал любопытные взгляды. – Ран! Ран! Я получил высший балл! Через час награждение! Подбежав к брату, Риндо хотел схватить его за острый локоть, но Ран вдруг холодно обернулся, глядя на младшего из-под темных очков: тот резко застыл. Риндо был слишком знаком с этим взглядом, чтобы знать, что последует дальше – Ран был вне себя от ярости. Если бы младший Хайтани не был ослеплен своей почти детской радостью, он бы заметил первые признаки надвигающейся катастрофы – то, как застыло лицо Рана, как он нервно шевелил пальцами и дышал медленно, как хищник, который готовится к нападению. Риндо даже не запомнил, как его впихнули в тесное помещение. Ран затолкал брата в туалет и тут же ввалился следом, на ходу стягивая с себя очки: лавандовая радужка резала до крови. Осмотревшись по сторонам, старший Хайтани убедился, что они здесь одни – Ран был настолько зол, что, окажись в помещении еще люди, он без сомнения перерезал бы им глотку: это был какой-то предел, Рану казалось, что он сейчас взорвется от переполняющих его эмоций. Он так восхищался братом, он гордился им, чтобы тот предпочел безликую толпу. От ярости руки онемели, и только в ледяных кончиках пальцев ощущалось покалывание – старшему Хайтани хотелось разрушить мир вокруг вместе с этим человеком перед собой. Как Риндо посмел выбрать не его, какого черта он уделял внимание другим, когда Ран стоял совсем рядом, когда Ран был готов подарить ему свое внимание, осчастливить собой? – Какого. Блять Хуя? – старший Хайтани приближался к брату, пока тот ошарашенно пятился назад. – Тебе настолько плевать на меня? – Что? – Риндо искренно мотал головой, не понимая, в какой момент все вдруг сломалось. – Я не понимаю, о чем ты… Ран! – Хочешь сказать, что не понимаешь, как пиздел с ними, пока я стоял в стороне, как хуй пойми кто? – глаза Рана застилала зловещая пелена. – Ты для этого меня привел? Чтобы показать, как тебе хорошо с другими? – Ран… – Риндо уже вжимался в стену, так что отступать дальше было уже некуда. – Они просто… Я… Я не знал, что все так получится… Я не хотел. Я думал, что это просто… – Просто что? – старший Хайтани навис над братом, пристально разглядывая его сверху вниз. – Просто выбрал их вместо меня? С ними проще, интереснее, веселее, да? В этот раз ответить Риндо не успел: схватив его за шею, Ран с силой впечатал младшего в стену несколько раз, после чего буквально отшвырнул его на кафель – тот рухнул на колени, сплевывая кровь. Удары были такой силы, что в глазах Риндо пол с потолком поменялись местами, а стены куда-то поплыли: но Рану было мало – злость кипела в нем, она отравляла кровь и курсировала по венам. Старший Хайтани не мог смириться с тем, что единственный значимый в жизни человек мог так поступить: забыть о его существовании и мило беседовать с другими. Медленно в Ране разгоралось желание трагедии, желание причинять боль – в десять раз сильнее той, что испытал он сам. В эту секунду деформированное безумие захлестнуло сознание старшего Хайтани, он не осознавал, что делает: Ран бил Риндо долго, пинал в живот, под ребра, давил тяжелой подошвой лоферов на горло, пока брат не начинал задыхаться. Все это время младший пытался что-то шептать, но ни разу не защитился, не пытался ударить в ответ – даже когда мощные кулаки Рана прилетели прямо в его лицо и Риндо захлебнулся в собственной крови, он молчал. Чувства разрывали старшего Хайтани изнутри, он ощущал себя преданным, брошенным, покинутым: все признания брата в любви были фальшью, все его обещания, шепот быть рядом – все это ложь, все это чертова ложь. Ран не знал, сколько времени прошло – когда сил не осталось, он стоял перед Риндо со сбитыми в кровь, вспухшими костяшками. Младший сидел перед братом на коленях, низко склонив голову, и дышал судорожно, через раз: он всерьез опасался, что любой глубокий выдох приведет к выблеванным органам. Присев на корточки, Ран приподнял лицо младшего за подбородок, заглядывая в заплывшие кровью глаза: Риндо стойко выдержал его взгляд. – Прости меня, – на эту фразу Риндо потратил все силы и потом еще долго молчал, мелко дрожа. – Я виноват. Я не хотел… – Раздевайся. – Что? – Ты не понял с первого раза? Волна агрессии вдруг сменилась возбуждением: Ран понял, что хочет брата здесь, прямо сейчас. А тот был готов сделать что угодно, только бы заслужить прощение – на секунду во время избиения в голове Риндо скользнула мысль, что старший после всего может его бросить: и это было гораздо страшнее разбитых до крови губ. Морщась от боли, он поднялся, стягивая с себя свитер и джинсы – перед Раном открылись заживающие ссадины и совсем свежие синяки. Но ему было мало: хотелось с садисткой улыбкой обламывать чужие крылья. – Полностью. Раздевайся полностью. Риндо знал, что не подчиниться нельзя: он был одержим братом, любил каждого его демона, а потому покорно спустил боксеры, разворачиваясь к старшему лицом – стоящий член выдавал возбуждение. Страх потерять Рана все еще был слишком сильным, Риндо не знал, что сейчас происходит в чужой голове, а потому старался ублажить брата, угодить ему. Опустившись на колени, младший потянулся губами к члену Рана, но тот вдруг брезгливо отпихнул его. – Облокотись о стену, – говоря это, Ран хмуро расстегивал ремень на джинсах. – И расставь свои блядские ноги. Не зная, чего ожидать, Риндо сразу же выполнил приказ, с трудом оставаясь в сознании – голова предательски кружилась. Он даже не сразу понял, отчего спину вдруг обожгла такая боль, будто кожу сдирали живьем: а Ран позади него уже снова размахивался ремнем. Удары прилетали на ягодицы Риндо, его бедра и нежную кожу между лопатками: младший Хайтани ощущал, как по спине стекают теплые струи крови: металлическая пряжка легко рассекала кожу. – Перевернись, – прошипев это, Ран спокойно заправил за ухо выбившуюся прядь волос. – Лицом ко мне. Даже сейчас Риндо не мог не подчиниться чужим словам. Едва дыша от боли, он неловко сменил положение, но тут же вздрогнул – сидеть на рассеченных ягодицах было невыносимо: но старший вдруг наклонился, резко разводя колени брата в сторону. Теперь Риндо сидел перед ним в неловком, унизительном положении – с расставленными ногами и твердым, возбужденным членом. – Специально хотел вывести меня на эмоции, да? – Ран прошипел это, с презрением пиная брата в живот. – Знал, как меня это заденет? – Нет, Ран, – несмотря на боль, младший продолжал отвечать. – Прости меня. Я виноват. Я не хоте… Договорить Риндо не успел – на него снова обрушился град ударов. Теперь Ран задевал грудь, кожу на животе, и чувствительные, мягкие места на внутренней стороне бедер: младшему Хайтани казалось, что боль была настолько невыносимая, что несколько раз он терял сознание. Пряжка задела даже нежную головку и раскрытый проход, и Риндо в такие моменты скулил и жалостливо сводил колени, но Ран снова раскрывал их, продолжая наносить удары. Только когда брат совсем сполз по стене и перестал отзываться, старший Хайтани начал медленно приходить в себя. – Риндо? Риндо, ты меня слышишь? – Ран… – младший с трудом приоткрыл глаза, ощущая, как все тело полыхает от боли. – Прости меня. Я… не хотел. – Кого ты любишь? – схватив брата за подбородок, Ран притянул его к своим губам. – Кто тебе нужен? – Только ты, – Риндо прошептал это, едва оставаясь в сознании. – Ты мой единственный. Я нуждаюсь в тебе. Ран даже не понял, как они начали целоваться. Он шарил дрожащими руками по телу брата, собирал кровь, забирался пальцами в открытые, свежие раны, растягивая их края, пока младший не начинал выть от боли – тогда Ран снова вылизывал его губы, покусывал язык, шептал что-то успокаивающее. Он теребил соски Риндо, гладил его торс, с нежностью вылизывал каждую рану от пряжки ремня, пачкал губы в крови и снова тянулся целоваться, прижимая младшего к себе так, словно тот мог исчезнуть. И Риндо тоже обнимал брата из последних сил, жался к нему, притирался и, будто сойдя с ума, повторял: «Только ты, мне нужен только ты». Дрожа от разбитых, изломанных чувств, Ран терялся в самом себе и оставлял на теле младшего кровавые поцелуи, он кусал его ключицы, посасывал соски и надрачивал и без того твердый член, смешивая кровь со смазкой. Когда Ран подхватил брата под бедра, поднимая в воздух, тот только обхватил его шею, податливо расставляя бедра – старший вошел в него резко, одним толчком. Они снова целовались бешено, лихорадочно, приникая друг к другу и сталкиваясь зубами. Это было безумием, тело Риндо горело от боли, иногда ему казалось, что терпеть просто невыносимо, но потом он ощущал Рана внутри себя, его член, его движения – и стонал: не то от боли, не то от воспаленной любви, не то от возбуждения. Ран трахал брата до пошлых шлепков, целовал так, что с опухших губ Риндо стекала слюна, а затем вылизывал дорожки невольных слез на чужих щеках – младший уже не мог сдерживаться. Это была сумасшедшая, дикая страсть, одержимость, нужда друг в друге: когда Ран кончал, грубо насаживая брата до самого основания, вбиваясь в его тело, растягивая проход, Риндо только прижимался к его шее. Он излился следом за старшим, оргазм смешивался с болью, от этого перед глазами все плыло, и Риндо даже не понял, когда его снова брезгливо бросили на пол. С головки еще стекала теплая сперма, проход сокращался, кровь сочилась из свежих ран, а младший Хайтани лежал на болу совсем голый, униженный, с ногами, которые он даже не мог свести, и стекающим по бедрам семенем. – Хорошего награждения, Риндо, – прошипев это, Ран натянул собственные брюки и вернул ремень на место. – Не забудь улыбнуться каждому из своих друзей. *** Риндо не знал, какую позу принять, чтобы не было так больно – все его тело саднило, жгло, полыхало, даже несмотря на охлаждающую мазь и заживляющие пластыри. Ни о каком награждении не было и речи: сразу после случившегося младший Хайтани кое-как оделся и бросился за братом – таксист смотрел на него ошарашенным взглядом и, кажется, был готов вызывать полицию. Но дома Риндо обнаружил только запертую дверь: как бы он ни стучал, Ран не отзывался. Тогда младший кое-как обработал раны и спрятался от всего мира в своей постели, пролежав так до самого вечера – но все равно было мучительно больно. Больно не физически: Риндо боялся, что брат больше никогда с ним не заговорит. Глядя в стену, младший Хайтани думал, что, будь он героем книги, его бы осудили – за бессмысленную, болезненную привязанность. Риндо вовсе не был дураком: он понимал, что сегодня получил ни за что – любой другой на его месте давно бы возненавидел старшего брата с его безумными перепадами настроения. Но Риндо не ощущал ничего, похожего на ненависть: он готов бежать за старшим сколько угодно, только чтобы тот наконец обрел призрачное спокойствие. И плевать, что он сходит с ума, плевать, что он срывается ни с чего, плевать, что он на грани безумия – это только его Ран. И Риндо пугало, что с их возвращения прошло столько времени, а из комнаты брата не доносилось ни звука. Он боялся за Рана – потому что в их дуэте уязвимым был именно он, и Риндо это прекрасно понимал. Кусая губы от невыносимой боли, он с трудом поднялся с кровати, направляясь в коридор. Младший Хайтани ощущал странную уверенность: если брат не откроет, он просто выломает дверь – что угодно, лишь бы удостовериться, что с Раном все в порядке. Но на удивление Риндо, дверная ручка поддалась легко. В комнате старшего было темно, но брат сразу разглядел его силуэт – устроившись на полу прямо напротив зеркала, старший Хайтани пристально разглядывал собственное отражение, обхватив колени руками. На звук шагов он даже не обернулся. Осторожно ступая, Риндо присел рядом с Раном: ягодицы все еще жгло невыносимой болью. Глаза старшего застыли, как у манекена – но в них Риндо увидел столько всего, что по коже поползли мурашки. Сам Ран тоже разглядывал брата в полумраке, ликуя в самой глубине разлагающейся души: он боялся, что после того безумия, что сотворил сегодня, младший уже не вернется. Ран был даже готов извиняться – потому что потеря Риндо для него равнялась смерти: он был зависим от существования младшего. И Ран понимал, какую боль причиняет самому дорогому человеку в мире – их пути были слишком сложными, запутанными, но Риндо все равно знал, что не отпустит этого человека. Судьбой им было предначертано быть вместе. – Я все еще боюсь монстров. И самый страшный смотрит на меня каждый раз, когда я прохожу мимо зеркала, – прошептав это, Ран вдруг обернулся к брату. – Беги от меня. Ты еще можешь спастись. Вырви меня из своего сердца, забудь, вычеркни. – Ни за что, – Риндо покачал головой, глядя в зеркало, где теперь отражались они оба. – Я буду рядом, что бы ни случилось. Ты мне нужен, я люблю тебя, понимаешь? Старший Хайтани знал, что услышит именно эти слова – их он и хотел услышать. Он был обессилен, будто все эмоции разом покинули тело, но даже сейчас он знал – какими бы словами он не разрушал Риндо, стоит хлопнуть в ладоши, и тот приползет к нему на коленях: потому что любит, потому что нуждается в нем. И Ран знал, что это взаимно – он тоже не представлял своего существования без младшего. Ему было больно: от своего уродства, от своей неполноценности, от искалеченной души и попыток быть нужным, понятым, любимым – в его реальности эти попытки приводят только к разрушениям. – Я здесь, рядом, для тебя, – Риндо шептал это, крепко обнимая брата. – Не отпущу, буду защищать от всего. Ран хотел услышать именно эти слова: что для самого важного человека он тоже был самым важным, нужным, значимым. Его все еще трясло, он видел в отражении красивое до отвращения лицо и пустые, лживые глаза – его глаза. Это он сегодня избил Риндо ни за что, это он устроил истерику на пустом месте и швырял брата об стены, только чтобы причинить тому боль, какую он, старший Хайтани, ощущал сам – он был чудовищем, которое могло только разрушать. И ему было важно, что Риндо признает его даже ужасным монстром из самой страшной сказки: потому что без его любви Ран не видел смысла в выцветающей жизни, разъедающей сознание изнутри. – Если однажды ты бросишь меня, я сломаю твой позвоночник, – старший Хайтани шептал это, глядя в собственные жуткие лавандовые глаза в отражении зеркала. – Ты мой, Риндо, только мой. И я люблю тебя, как не полюблю никого. – Никогда тебя не брошу. Я тоже люблю тебя, Ран. Очень люблю.