Дисфория

Спрятав руки в карманах толстовки, Риндо с интересом оглядывался по сторонам. Старший Хайтани работает моделью вот уже полгода, но брата на съемки он пригласил впервые – сегодня фотосессия проходила на берегу моря. Март только начался, погода стояла пасмурная, и море под тяжелым, серым, почти свинцовым небо штормило: пенящиеся волны с шипением наползали на сырой песок. То и дело кричали чайки. Из-за пронизывающего ветра на диком пляже не было никого, кроме съемочной группы. Пойти в модели Рану предложил Риндо, когда тот в очередной раз жаловался, как ему скучно – младший Хайтани изо всех сил пытался найти брату какое-то занятие. Он перебрал тысячу вариантов, но бесконечные съемки и показы больше всего подходили яркому, эпатажному Рану: да и сам он как будто заинтересовался предложением. Старший Хайтани поучаствовал всего в нескольких фотосессиях для небольших журналов – и вошел во вкус. Но оставаться неизвестной моделью, которая довольствуется рекламной для маленьких локальных брендов, Рану быстро наскучило: в том, что он делает, он хотел быть лучшим. Риндо поддерживал брата во всех начинаниях, надеясь, что так размах его эмоциональных качелей уменьшится, но младший Хайтани очень ошибался: теперь, когда с обложек модных журналов смотрело надменное лицо Рана, а его высокая, худая фигура мелькала в рекламах люксовых брендов, найти логику в чужом поведении стало еще сложнее. Молчание Рана могло длиться по несколько дней. Тогда он просто тенью перемещался по квартире и почти не ел, только глотал свои таблетки, не выпуская наполненного виски стакана из худых длинных пальцев. Затем он вдруг вламывался в комнату сонного Риндо на рассвете, целовал его жадно, лихорадочно – Ран оставлял на коже младшего укусы и засосы, которые потом не сходили по несколько дней, он вылизывал каждый сантиметр его тела, а потом переворачивал Риндо на живот и вбивался грубо, жестко. Ран мог трахать брата несколько раз подряд. Голос младшего Хайтани срывался, его ноги дрожали и даже не сводились, а засосы не успевали заживать – на их месте тут же расцветали новые. После этого Ран прижимался к перепачканному спермой брату и сразу же засыпал, иногда даже не вынимая из него члена: Риндо лежал в его объятьях, боясь даже пошевелиться, и переводил дыхание. В такие дни младший Хайтани всегда пропускал пары, но никогда не возражал. Возможность побыть рядом со спящим Раном, гладить его по длинным волосам, касаться бледной кожи – для Риндо это было важнее. Потому что были и другие дни, когда старший срывался и избивал его, швырял по квартире, пинал и душил, пока брат не терял сознание от нехватки кислорода. Однажды Ран использовал нож: ему было любопытно, сколько выдержит Риндо. Младший терпел до тех пор, пока брату не наскучило – с тех пор глубокие порезы стали появляться на коже Риндо с завидной периодичностью. Но Риндо терпел и это: ведь после Ран слизывал его кровь и шептал извинения – он проникал языком в края тонких порезов, теребил их изнутри, и младший снова возбуждался. Такой секс был особенно диким, животным – на грани чего-то запретного, недозволенного. Сейчас Риндо сидел на раскладной табуретке, наблюдая за подготовкой к съемкам. Под толстовкой у него был свитер с высоким горлом, рукава широкой кофты натянуты до самых кончиков пальцев – следы побоев младший Хайтани скрывал уже на автомате. Рана видно пока не было, и Риндо, вслушиваясь в шум волн, пытался угадать причину, по которой Ран пригласил его на эту фотосессию: обычно он почти не пускал младшего в свою жизнь. Когда-то Риндо очень грустил, что не может понять брата, сейчас он с этим почти смирился. Наверное, потому что понять старшего Хайтани до конца было невозможно в принципе – можно попробовать лишь раскрыть некоторые детали его поведения. Кое-какие выводы для себя Риндо все-таки сделал. Самое главное: Ран не выносил, когда младший дарил хоть каплю своего внимания кому-то другому – вниманием для него был даже разговор на две минуты. Однажды Риндо пришлось делать проект с одногруппником: Ран в тот же вечер изрезал всю его одежду ножницами. Помня об этом, младший Хайтани даже сейчас сидел в стороне от съемочной группы. Несколько человек пытались заговорить с ним, интересуясь, каким же окажется брат скандально известной модели, но Риндо игнорировал любые попытки выйти на контакт. Очень скоро от него отстали – решили, что он такой же стервозный и надменный, как Ран. Пиная серый песок носком кроссовка, младший Хайтани думал, что уже просто разучился разговаривать с людьми: да и не нужны ему все эти люди, пока Ран был рядом. Риндо осознавал, как все это болезненно и неправильно – но делать с этим ничего не собирался. Размышления младшего Хайтани прервались появлением брата. По коже Риндо побежали мурашки, ведь о задумке съемки ему никто не рассказал – а теперь перед ним стоял голый Ран. Совсем голый. На теле старшего Хайтани не было ничего, и его бледная кожа под морским ветром тут же покрылась мурашками: лицо Рана закрывала изящная черная вуаль. Тонкая, ажурная ткань была вплетена в длинные волосы парня так искусно, что скрыла полностью только его глаза – а вот черты острых скул, прямой нос и резко очерченные губы все равно просвечивали. В этом виде Ран казался неземным, как будто он был ожившей мраморной статуей, божеством, стихией – кем угодно, но только не живым человеком. Все звуки на съемочной площадке резко затихли. Кажется, даже море стало шуметь не так громко, и даже чайки замолчали: на мир нашло затмение по имени Ран Хайтани. Пока Ран стоял на берегу моря, а члены съемочной группы поправляли его волосы и настраивали свет, Риндо не мог оторвать завороженного взгляда от брата. Хоть глаза старшего Хайтани и были скрыты вуалью, Риндо был уверен, что тот смотрит прямо на него. Нагота, вуали, штормящее море: все это делало красоту Рана жуткой, мистической – как будто мир у его ног сейчас треснет и расколется на куски. Риндо так засмотрелся на брата, что даже не заметил, как на съемочную площадку вышла еще одна девушка. Ее образ полностью повторял образ старшего Хайтани, но вуаль вместо черной была белая. Фотосессия оказалась парная. Наверное, незнакомка тоже была достаточно красива – но на фоне Рана она тут же померкла, растворилась в его мощной, подчиняющей ауре. Риндо даже не обращал внимания на девушку, пока снимки не становились все более откровенными – старший Хайтани прижимал к себе чужое тело, касался груди, приникал губами к шее. И все это, не отрывая смеющегося взгляда от брата – в этом Риндо был уверен. Щелчки фотоаппарата раздавались один за другим, чайки снова начали кричать, кружась над неспокойным морем. На фоне этого пейзажа бледное, обнаженное тело Рана казалось изломанным, ненастоящим, будто это выброшенный манекен: его выступающие ключицы оттеняло пасмурное небо, красоту острых ребер подчеркивала морская пена. В театре Рана весь мир был декорацией. Риндо чувствовал, что каждое прикосновение брата к незнакомой девушке отдается в нем болью, что была острее изрезанных рук. Словно издеваясь, старший Хайтани приникал к чужому телу, сжимал грудь и шептал что-то девушке в ухо: его слов Риндо слышать не мог, а потому ревновал только больше. Эти касания, этот шепот, идеальный Ран – все должно принадлежать ему, Риндо. Внутри младшего Хайтани разгоралось пламя, он просто не мог сидеть на месте, видеть все это, но и бежать было некуда. Риндо хотелось закричать, остановить съемку, потому что все это было неправильно – руки Рана могут обвивать только его талию, дыхание Рана должно оседать только на его шее. Каждый щелчок фотоаппарата ощущался для Риндо так, как будто отнимает год жизни. Он не понимал, как вообще дотерпел до перерыва: видя, как брат выходит из раздевалки в свитере, свободном плаще и неизменных темных очках Сен-Лоран, Риндо рывком поднялся с места, намереваясь броситься к нему. Но не успел. Даже не глядя в сторону младшего, Ран повернулся к спутнице, которая появилась из соседней раздевалки, и предложил ей кофе: девушка тут же кокетливо закивала. Внимание известной модели ей явно льстило. Застыв на месте, Риндо ошарашенно наблюдал, как брат отходит в сторону вместе с незнакомкой и улыбается ей, что-то говорит, даже смеется. Младший Хайтани ощущал себя растоптанным, униженным, брошенным – неужели ради этого Ран позвал его на съемки? Фотосессия возобновилась, и Риндо понял, что начал мелко дрожать. И дело было вовсе не в холодном мартовском ветре – он не находил себе места. Младший Хайтани ощущал себя лишним, как будто мир стал чужим и враждебным, а он просто не знал, куда ему податься – все цвета вдруг померкли, звуки стихли. Все удары Рана, его жесткие слова, ощущение ледяных пальцев на шее – все это было не так больно, как внимание, которое он дарил кому-то другому. Риндо даже не понял, как на ослабевших ногах поднялся и бесцельно побрел вдоль берега. Неважно, куда идти, лишь бы как можно дальше отсюда. Сырой песок податливо проваливался под ногами, волны едва не касались ботинок Риндо, чайки кричали прямо над головой. Где-то за спиной Ран резко приказал оставить съемки, ему ответили, что по регламенту есть только один перерыв, после чего раздался треск и сухой стук – как будто кто-то разбивает камеру ногой. Когда Ран все-таки догнал брата, тот уже ушел достаточно далеко, чтобы съемочная группа не видела и не слышала их. Судя по виду старшего Хайтани, переодевался он в спешке – пальто было накинуто небрежно, а в растрепанных волосах еще болталась черная вуаль. И, черт возьми, даже сейчас Ран был красив до невозможности. – Давай присядем, нужно поговорить. Схватив брата за локоть, Старший Хайтани утянул его к брошенному на берегу бревну. Наверное, летом на закате отсюда открывался хороший вид: но сейчас перед глазами было серое небо и мутные волны, наползающие на берег. Риндо сел скорее на автомате, он все еще не до конца осознавал происходящее. Сейчас Ран был рядом, но ведь всего пять минут назад он обнимал другого человека, он был таким чужим, далеким. – Я специально заставил тебя ревновать, – старший Хайтани произнес это, избегая взгляда брата. – Мне плевать на эту девку. Даже имени ее не знаю. – Что? – Риндо растерянно нахмурился. – Но… – Хотел отомстить тебе, – Ран буркнул это и запрокинул голову, глядя в небо. – Ты вчера так мило общался с этими людьми на своей странице. Меня это задело. Риндо даже не сразу понял, о чем говорит брат. Только спустя пару минут до него дошло, что вчера вечером он выложил в соц сеть отрывок с записью собственной музыки – младший Хайтани продолжал этим увлекаться. Иногда он публиковал работы на своей странице, и у Риндо даже образовался круг поклонников: он всегда старался ответить на каждый комментарий. Меньше всего младший Хайтани ожидал, что брат вообще следит за его аккаунтом – на странице Рана подписчиков было в сотни раз больше. – Ты ведь такой хороший, талантливый, – Ран вздохнул и чуть усмехнулся. – Понятно, что тебя все любят. Вот и захотелось сделать тебе побольнее. Не дожидаясь ответа, старший Хайтани достал из кармана пальто сигареты и закурил: Риндо не помнил, когда брат приобрел еще одну вредную привычку. Не отрывая тяжелого взгляда от волн, Ран сидел, облокотившись о собственные колени, и медленно курил, выдыхая сизый дым, пока ветер трепал его длинные волосы – на улице как будто бы стало еще на несколько градусов холоднее. С этой вуалью в волосах, приоткрытыми губами и тлеющей в длинных пальцах сигаретой Ран был таким задумчивым, трагичным: будто прямо сейчас в голове он создавал новые законы вселенной. – Людям так нравится причинять друг другу боль… Будто удовольствие в жизни заключается только в этом, – старший Хайтани выпустил в пепельное небо очередную порцию дыма. – И я такой же, даже хуже. Чувства делают человека слабым, а ты причина, по которой я пытаюсь избавиться от своих чувств. Понимаешь? Беги от меня, Риндо, ведь, когда тебе будет больно, мне будет похуй. Потому что я монстр. В горле младшего Хайтани застыли тысячи не заданных вопросов: почему все так? Почему они должны через это проходить? Ведь Ран любит его, правда любит. Но его любовь такая болезненная, сложная: он так боится, что ему будет больнее, что бьет первым, только бы обезопасить себя – даже сейчас Риндо считал, что из них двоих Ран был слабее, уязвимее. Он такой хрупкий, хоть и тщательно это скрывает. И вся ревность старшего Хайтани оттого, что он боится потерять брата, боится, что тот куда-то уйдет, но не может произнести это вслух. – Если ты хочешь сломать меня, то делай это без единого сомнения, – Риндо грустно улыбнулся, тоже глядя в сторону моря. – Только не оставляй меня. Будь рядом до последнего. Услышав эти слова, Ран резко застыл. Сигарета продолжала тлеть в его пальцах, но старший Хайтани повернулся к брату и рывком снял очки, задрав их на голову – и даже сейчас их тянуло друг к другу, как магнитом. Ран снова услышал те слова, какие хотел слышать. Риндо предпочтет быть сломанным им, чем остаться в одиночестве: он был зависим от брата, и старший Хайтани хотел получить подтверждение этой зависимости. Он будто привязывал к себе младшего, создавал условия, при которых тот не сможет отойти от него ни на шаг: потому что Ран знал – если в его жизни не будет Риндо, то все остальное в момент станет бессмысленным. Старший Хайтани стал зависимостью брата, и сам не мог существовать без того, чтобы причинять ему боль, раз за разом напоминать, что они должны быть вместе – и никак иначе. Вспомнив о сигарете, Ран снова закурил: он осознанно ломал единственного человека, который был готов быть рядом с ним при любых обстоятельствах. А Риндо принимал его даже таким. – Ты такой красивый, когда думаешь о чем-то, – младший Хайтани вдруг чуть улыбнулся. – Как будто из другой вселенной. Вопреки всем законам логики Риндо чувствовал счастье: ведь брат ревнует, пытается вывести его на эмоции, а значит, нуждается в нем. В глазах младшего Хайтани это было что-то вроде признания в любви. На языке эмоциональных калек, конечно. Риндо осознавал, что эти отношения болезненные, отравляющие – но редкие моменты счастья, которое может дарить Ран, стоят гораздо больше, чем вся принесенная им боль. – Иди сюда. Почти прорычав это, старший Хайтани вдруг притянул брата за подбородок, буквально впиваясь в его губы. Риндо успел подумать лишь о том, что Ран пахнет резким лаком для волос и ветивером с белой розой – его любимый парфюм. Они целовались на берегу неспокойного моря, и что-то в их поцелуе отдавало шелестом волн: та же тревога, стихийность, непредсказуемость. Но вместе с этим оба нуждались друг в друге – Ран притягивал к себе младшего, а тот с готовностью пускал его язык в рот, позволял ему доминировать в поцелуе. Риндо чувствовал, как с каждым касанием брата что-то в нем расслабляется, тревога отпускает: над головой кричат чайки, тучи продолжают собираться у горизонта, волны наползают на берег все с тем же шипением. Но они с Раном есть друг у друга, а значит все в мире на своих местах. *** Ран сидел на коленях прямо на холодном кафельном полу. Яркий свет лампы резал глаза, руки дрожали, а желудок жгло – там уже ничего не осталось, но старший Хайтани продолжал наклоняться над унитазом, надеясь, что из него все-таки выйдет еще что-то. Он не понял, в какой момент начал заниматься этим. Просто однажды отвращение к миру, неприятие всего происходящего вокруг и в первую очередь самого себя вдруг стало таким сильным, что Рану захотелось избавиться от чувства этой реальности – и тогда его стошнило. Ощущения понравились старшему Хайтани. Как будто вместе с непереваренными кусочками пищи из него выходит он сам: Рану хотелось избавиться от собственной гниющей сущности. Поэтому с тех пор каждый его срыв заканчивался посиделками у туалета. Старший Хайтани блевал до тех пор, пока желудок не оказывался настолько пустым, что живот буквально прилипал к позвоночнику – его выступающие ребра в эти моменты казались такими острыми, будто вот-вот раздерут кожу и вывалятся наружу. Все, что он может, это причинять Риндо боль. Ранить его, терзать на кусочки, изматывать – делать все, чтобы брат от него отказался. Но младший Хайтани продолжает быть рядом, и Ран не понимает, как тот может любить его так сильно. Сам он никогда бы не стал терпеть подобного отношения. Он манипулировал Риндо, издевался над ним, дергал за ниточки, заставляя того выполнять любую свою просьбу – и младший это прекрасно понимал. Но все равно оставался рядом. Это пугало Рана особенно сильно, потому что он не понимал, что будет делать, если однажды Риндо все-таки от него откажется. Ведь может такое быть? Вдруг нервы младшего сдадут, вдруг все это ему надоест, и младший Хайтани сбежит, оставит Рана на растерзание его же собственным демонам? Думая об этом, Ран снова цеплялся бледными пальцами за сидушку и пытался выдавить из себя еще хоть каплю этой отвратительной реальности. Помещение туалета вдруг показалось ему неестественно огромным, все пространство деформировалось, кружилось и уносилось куда-то вдаль: старший Хайтани подумал, что виной тому должен быть дарвон, который он снова принял сразу после фотосессии. Отравляя себя, Ран искренне верил, что занимается благотворительностью – лишает мира самого токсичного и бесполезного существа. В уголках глаз выступили слезы. Это было не сожаление: просто организм уже не справлялся с рвотным позывами. На идеальном лице, тон которого был доведен до совершенства макияжем на съемке, выступили две кривые дорожки слез – Рану казалось, что даже слезы у него были ядовитые. Он не выносил реальность, мир вокруг, обстоятельства и, конечно же, самого себя. Урода, которого бросят сразу же, как только раскроют кривизну его искореженной души. Ран не услышал, как хлопнула дверь, поэтому теплое дыхание на затылке стало для него особенно неожиданным – а уже через секунду руки брата обхватили его лицо и бережно собрали волосы, чтобы те не свисали над ободком унитаза. Желудок старшего Хайтани скрутил очередной спазм. Ран уже избавился от всей еды, так что тошнило его едкой жидкостью. Без капли брезгливости Риндо прижимался к спине брата и придерживал его волосы на затылке, терпеливо ожидая, пока старший успокоится: тот дышал тяжело, воспаленно и сжимал сидушку так, что костяшки пальцев белели от напряжения. Все время, что Ран содрогался в его руках, Риндо шептал что-то бессмысленное, пытаясь отвлечь брата, остановить очередной приступ. Дрожащие руки Рана, нити слюны на его бледных губах, размазанный под мутными глазами макияж от съемок – младший Хайтани боялся всего этого, но виду не подавал. Кто-то из них должен оставаться сильным. – Тише, – Риндо мягко гладил Рана по вздрагивающей спине, на которой так отчетливо прощупывается каждый позвонок. – Все хорошо, я рядом. Когда судороги брата прекратились и тот безвольно обмяк, младший Хайтани осторожно приподнял его и усадил на край ванны, а сам открыл воду в раковине. Раздался мягкий шелест. Намочив руки, Риндо повернулся к Рану, словно тот был маленьким ребенком, но сделать ничего не успел – брат смотрел на него в упор. Два расширенных черных зрака буквально впились в младшего, терзая его на части. Риндо и самому показалось, что пол уходит у него из-под ног: для верности он вцепился в край раковины и начал смотреть в точку поверх плеча старшего Хайтани, игнорируя его взгляд – так было проще. Ран бы сейчас запросто сошел за персонажа какого-нибудь хоррора. Его волосы растрепались и облепили вытянутое лицо, как у утопленника, губы совсем побелели и сомкнулись, скулы стали выделяться еще резче, почти болезненно. – Уходи. Риндо скорее прочитал это слово на чужих губах, чем услышал звук. – Ран, что… – младший Хайтани не понимал уже совсем ничего и действовал скорее интуитивно. – Что случилось? Я сделал что-то не так? – Нет, – Ран произнес это на выдохе и спрятал лицо в ладонях, глядя на брата из-за худых длинных пальцев с черными ногтями. – Я мерзкий. Я отравляю тебя. Уходи сейчас. Мне будет легче, чем если ты бросишь меня потом. Сердце младшего Хайтани совершило какой-то болезненный рывок в груди. Наверное, впервые в жизни Ран в открытую признался брату, что боится быть оставленным им – и это причинило Риндо почти физическую боль, ведь в брате была сосредоточена вся его жизнь, все его существование. И прямо сейчас Риндо ненавидел себя за то, что не мог доказать этого. Ему хотелось, чтобы Ран почувствовал всю его бесконечную любовь, всю его привязанность, созависимость: младшему Хайтани просто хотелось, чтобы брат был счастлив. Риндо был готов выпотрошить все свое сознание, просто чтобы Ран по осколкам собрал его заново и осознал, что брату, кроме него, никто не нужен. Старший Хайтани стал догмой мироздания Риндо, его кумиром, его богом, его смыслом и всей религией в целом. И Риндо был готов доказывать это раз за разом. Воспользовавшись тем, что Ран еще не до конца пришел в себя, младший Хайтани рывком сократил расстояние между ними и наклонился к чужому лицу. У губ Рана был привкус рвоты – всего пару минут назад он пытался выблевать ощущение мира и самого себя. Но Риндо это не остановило. Обхватив ладонями лицо брата, он мягко скользнул языком в его рот, утягивая старшего в долгий, чуть замедленный поцелуй. Этим Риндо хотел показать, как важен ему Ран, как много он значит – в любом состоянии. Глянцевый и безупречный на подиуме или обложке модного журнала, домашний, злой и сонный или разбитый, бьющийся в судорогах на полу туалета – Риндо готов бросить мир к ногам любого Рана за секунду его драгоценного внимания. Старший Хайтани отвечал на поцелуй скорее по инерции, растерянно придерживая брата за талию. Язык Рана был кислым: он ласкал язык Риндо в ответ, покусывал его губы, прижимал младшего к себе – и все в тишине ванной. Они целовались, и в этом поцелуе была странная передышка, пауза от всего безумия, что происходит в мире. Риндо приникал к сидящему на краю ванной брату все ближе, почти вжимал его в себя: впервые он доминировал в поцелуе, он диктовал условия. Но длилось это всего секунду. Опомнившись, Ран тряхнул головой и оттолкнул младшего от себя – они замерли друг напротив друга, глядя глаза в глаза. Интуитивно Риндо ощутил, что этот момент значит больше, чем может показаться. Они с братом открывают самые темные свои стороны. – Я ненавижу самого себя, – Ран шепчет это белыми губами. – Так сильно, что убил бы, если бы хватило воли. – Я обожаю тебя до безумия, – Риндо тоже отвечает шепотом. – Так сильно, что готов убить себя ради тебя. И мне хватит воли. У Рана отклеились накладные ресницы: их использовали, чтобы его взгляд на фото был выразительнее. Теперь полоса с длинными неестественно пушистыми ресницами повисла на краю его века – старший Хайтани казался таким болезненным, почти безумным, трагично несчастным. И даже так он оставался немыслимо красивым: человек просто не может обладать такой внешностью. Риндо был возбужден. Поцелуй брата, его лихорадочный шепот, быстрые касания и признания в одержимости друг другом – все это сводило с ума, выкручивало рассудок, выворачивало наизнанку. – Не трогай меня, – на этих словах старший Хайтани рывком поднялся с края ванной, сделал несколько шагов к двери и снова опустился на пол., прикрывая глаза. – Я разрушаю все, чего касаюсь. Но я не хочу разрушать тебя. Риндо видел, что Ран тоже возбужден: узкие облегающие бедра джинсы выдавали его. Проследив, куда направлен взгляд брата, старший Хайтани прошипел: – Не вздумай. Не трогай меня. Ослушаться Рана Риндо не мог: вместо этого он тоже медленно опустился на холодный кафельный пол – младший Хайтани всегда считал себя достаточно спокойным, соображающим. Но сейчас рассудок просто снесло: возбуждение было на грани чего-то запредельного. Путаясь в пальцах, Риндо расстегнул собственные джинсы и спустил их вместе с боксерами, обнажая твердый, возбужденный член, по которому уже стекали капли смазки – взгляд старшего Хайтани прилип к покрасневшей головке. Теперь они с Раном замерли прямо напротив друг друга в тусклом свете ванной. Риндо вскользь подумал, что безумие брата распространилось и на него: прежде он бы не решился на такое – разве что представлял бы что-то подобное в своей голове, пряча лицо в подушку. Но прямо сейчас младший Хайтани начал ласкать себя на глазах у Рана, толкаясь в собственную ладонь. Если он не позволяет касаться себя, Риндо достаточно и того, чтобы брат просто смотрел на него. Привалившись спиной к ванной, Риндо смотрел прямо в глаза Рану, пальцами растирая смазку по уже затвердевшему стволу. Старший Хайтани сидел напротив, и с такого ракурса его худые ноги в узких черных джинсах казались бесконечно длинными – не отрываясь от брата, Ран тоже начал дрочить. В его глазах еще оставался мутный, воспаленный блеск, но дыхание старшего Хайтани уже сбилось: он возбудился. Быстро стянув брюки и отбросив их в сторону, Риндо расставил перед братом бедра и двигал рукой все быстрее, толкаясь в собственную ладонь – Ран отзеркаливал каждое его действие. Они ласкали себя в метре друг от друга, но не сокращали это расстояние. Ванную наполнил пошлый хлюпающий звук. Старший Хайтани с жадностью разглядывал налившийся кровью член брата, его бедра в синяках и бархатистую кожу на яйцах – по спине прошла дрожь. Наслаждаясь таким внимание Рана, Риндо сжал член у основания и второй рукой начал ласкать головку: стоны с его губ слетали все чаще. Оба Хайтани достигли грани возбуждения, они с жадностью ловили реакцию друг друга на каждое прикосновение: пока Ран, выгнувшись, надрачивал член у основания, Риндо ласкал собственную головку. В этом сексе без прикосновений было что-то особенно пикантное, притягательное – будто они нарушали все законы общества разом. Младший Хайтани думал, что они были так близко, но из-за каких-то иллюзорных условий не могли дотронуться друг до друга – и это возбуждало. Они расставляли ноги, пошло стонали, скользили мокрой ладонью по стволу, как бы соревнуясь, чье дыхание будет более возбуждающим, пикантным. Риндо кончил первым. Не отрываясь от безупречного лица брата, он излился в свою ладонь, запрокинув голову. Старшему Хайтани даже здесь захотелось отличиться. Подавшись вперед, он кончил в сторону Риндо – почти вся сперма оказалась на кафельном полу, но части капель все-таки осела на бедрах брата: они сидели достаточно близко. – Оближи, – резко поднявшись, Ран рывком поднес обмякший член к губам младшего. Риндо тут же с жадностью обхватил губами головку, языком слизывая горькие капли с чужого ствола – ему позволили коснуться любимого тела. Прикрыв глаза, старший Хайтани положил ладонь на затылок брата, притягивая его к себе. В душе Риндо зажегся огонек надежды на настоящий секс, без условностей, и он начал старательно вылизывать член Рана, языком лаская основание ствола и яйца – брат в ответ поморщился и оттолкнул младшего от себя. – Чувства – это путь между нулем и бесконечностью, Риндо, – Ран прошептал это, выходя из ванной. – И ты пожалеешь, если после всех стараний тебя отбросит в начало пути. *** Подхватив два бумажных стакана с кофе, Риндо внимательно всмотрелся в отметки на крышке: латте с корицей для него и эспрессо со льдом для Рана – перепутать нельзя. Старший Хайтани ждал его чуть в стороне, привалившись спиной к стене: даже в помещении он не снял больших темных очков. Свободная черная косуха Рана была накинута прямо на домашний свитшот. Кофейня располагалась на первом этаже их жилого комплекса, так что оба Хайтани спускались сюда на завтрак, когда у Рана было хорошее настроение – впрочем, сегодня он хмурится и нервно заламывает пальцы. С утра Риндо был уверен, что брат не захочет выходить из дома, но тот вдруг предложил сходить за кофе. Отказывать Рану было равносильно попытке самоубийства – только в разы больнее. Младший Хайтани надеялся, что они посидят здесь хотя бы полчаса: собственная квартира в последнее время все больше давила на нервы, а в кофейне было тепло, уютно и пахло свежей выпечкой. В круассанах и булочках с кремом матча крылось фальшивое спокойствие. День выдался облачный, но иногда солнечные лучи все-таки проглядывали, складываясь в причудливые узоры на стене кофейни. Риндо нравилось это место. Оно напоминало ему об утрах, когда они с Раном неторопливо пьют кофе и разговаривают, разваливались в мягких креслах. Иногда старший Хайтани даже улыбался. Эта улыбка шла ему, придавала лицо что-то живое и яркое: в последнее время это что-то сквозило в образе Рана все реже и реже, а потому Риндо прикладывал все усилия, чтобы убедиться, что брат еще живой. Сегодня старший Хайтани явно не в духе, а потому направляется к выходу, как только Риндо протягивает ему стакан с кофе. Волосы Рана были собраны в растрепанный пучок на затылке, несколько светлых прядей с затемненными концами выбились и лежали на плечах, что из-за свободной куртки казалось гораздо шире, чем есть на самом деле. В каждом движении старшего Хайтани, его поджатых губах и том, как он постоянно поправляет сползающие на тонкую переносицу очки, сквозило что-то нервное, раздражённое, воспаленное. Больше всего Ран сейчас напоминал бомбу замедленного действия. Каждый раз, когда брат находился в таком состоянии, Риндо тоже был напряжен – неизвестно, какой силы будет взрыв и радиус его действия. Ядовитое излучение страшного Хайтани при его желании способно уничтожить все вокруг: в этом Риндо не сомневался. Резко толкнув дверь, Ран вышел из кофейни. Младший Хайтани поспешно натянул капюшон толстовки и выскользнул за ним – брат не торопился заходить в подъезд и просто стоял на площадке перед домом, глядя в просветы голубого неба между облаками. Пахло весной. Прохладный ветер растрепал волосы Риндо, и он сделал глоток кофе, становясь рядом со старшим: тот покосился на него, но ничего не сказал. Очки прилегали к лицу Рана не плотно, и Риндо с его места были видны глаза брата – как будто бы его взгляд чуть смягчился. Какое-то время они стояли рядом и молча пили кофе. Теперь младший Хайтани даже был рад, что оно вышли из кофейни. В дневном свете Ран в его огромных очках и свободной куртке казался Риндо особенно красивым – сейчас в нем точно было что-то весеннее. – Знаешь, что удивительно? – Ран спросил это после очередного глотка кофе. – Расскажи, – Риндо чуть улыбнулся, понимая, что за ходом мыслей брата ему не угнаться. – Никогда не знаешь, в какой момент делаешь что-то в последний раз, – с красивых губ старшего Хайтани сорвался вздох. – Не совсем понял, – Риндо нахмурился, пытаясь уловить, куда клонит Ран. – Может, завтра этой кофейни здесь уже не будет. Или ты уйдешь навсегда. Или я. Или случится еще что-то… Много причин, по которым это может быть наш последний кофе вместе. – Одну причину точно можешь исключить, – младший Хайтани уверенно покачал головой и даже сделал шаг вперед, становясь к брату почти вплотную. – Я буду рядом с тобой, пока тебе это нужно. На последних словах Риндо Ран застыл, так и не поднеся к губам стакан с кофе. В мышлении младшего для него был столько непонятных, загадочных вещей, что Ран, мучаясь от бессонницы долгими ночами, часто задумывался, как Риндо может быть таким искренним, светлым, настоящим. Как будто и его, Рана, до сих пор не поглотила тьма только из-за того, что рядом с ним находился этот яркий, искренний светлячок: так старший Хайтани тайно называл брата про себя. В Риндо на самом деле было что-то от светлячка – крошечный огонек надежды в жизни Рана. Такой же, как и весна вокруг. Он дает надежду, он убеждает, что еще не все потеряно и можно вставать с колен и пробовать жить второй, третий, четвертый раз – пока наконец-то не выйдет что-то путное. На губах Рана впервые за долгое время появилось слабое подобие улыбки. Искренней. – Я не знаю, какой наш кофе вместе окажется последним, – старший Хайтани вспомнил о стакане в руках и все-таки сделал глоток, пока весенний ветер трепал его волосы. – Но я ценю каждый. Очень. Они стояли рядом еще какое-то время, но больше не разговаривали. Даже в тишине было что-то удивительно спокойное, комфортное: как будто ради этого утра Ран из опасного, плотоядного хищника превратился в простого человека. В такие моменты в Риндо всегда вспыхивала робкая надежда – в его силах помочь брату, сделать его жизнь чуть лучше, легче. Младший Хайтани хочет только одного: чтобы таких дней у них было побольше. В Ране есть что-то особенное, исключительное: даже то, как он просто стоит, обхватив стаканчик с кофе обеими ладонями, хотелось перенести на холст, запечатлеть на пленке – сохранить в истории. Мировые войны, эпидемии и перевороты меркли рядом с Раном Хайтани, который просто пил свой утренний эспрессо со льдом в кофейне у дома. Ошибка Риндо была в том, что все его внимание переключилось на брата. Младший не заметил, как рядом с ними возникала еще одна фигура, а затем их спокойствие вдруг нарушила яркая вспышка и щелчок – неизвестная женщина направляла фотоаппарат едва ли не в лицо Рана и зажимала пальцем кнопку, создавая снимок за снимком. В темных очках старшего Хайтани вспыхивали яркие огни. Явно не переживая, что нарушает чужое пространство, репортер наконец-то убрала фотоаппарат, но тут же вклинилась между братьями и достала блокнот, параллельно пытаясь заглянуть под очки Рана. Прохожие начали с любопытством коситься в их сторону. – Правда, что вы вот-вот станете представителем бренда Сен Лоран? Вы планируете участвовать в показе осень-зима? Можно узнать больше о вашем детстве? За большими очками сложно было догадаться, какое выражение сейчас застыло в глазах старшего Хайтани – их он всегда надежно прятал. Но Риндо не нужно было видеть лицо брата, чтобы ощутить его злость: он знал Рана слишком хорошо, чтобы почувствовать, как ледяные пальцы его ярости вот-вот сомкнуться на горле неудачливой журналистки. Младший Хайтани попытался оттолкнуть ее, надеясь, что еще успеет, но Ран оказался быстрее. Резко выкинув руку вперед, он вылил все содержимое своего стакана в лицо женщине – кофе был холодным, но та все равно вскрикнула и неловко закрылась руками, отступая назад: блокнот рухнул на асфальт, и листы разлетелись. Их сразу же подхватил холодный ветер. Пока журналистка кривилась и пыталась протереть глаза от эспрессо, Ран рывком содрал с ее шеи фотоаппарат, из-за чего женщина сама чуть не рухнула к его ногам. Людей вокруг собиралось все больше: кто-то начал снимать на телефон. – Правда, что у вас совсем нет мозгов? – старший Хайтани равнодушно сделал несколько кадров, пока репортер размахивала руками, пытаясь вернуть устройство. – Вы планируете покупать новую игрушку взамен этой? Не дожидаясь ответа, Ран с размаха швырнул тяжелый фотоаппарат об асфальт. Журналистка тут же рухнула следом, ошарашенно разглядывая крупные осколки, пока по ее бежевому плащу расползались темные пятна от кофе – старший Хайтани уже резко развернулся и скрылся в подъезде. Опомнившись, женщина начала кричать ему беспорядочные проклятия и угрожать судом. Люди вокруг не спешили расходиться, они с любопытством перешептывались, обсуждая выходку Рана – кто-то уже активно печатал: очевидно, что в ближайший час история разлетится по всем медиа. Первым желанием Риндо было броситься за братом: он боялся, что тот снова вышел из состояния хрупкого равновесия. Но сначала нужно было решить все проблемы здесь: младший Хайтани боялся, что однажды скандальные выходки Рана все-таки повлекут за собой последствия. Риндо не переживал за репутацию или штрафы – он просто хотел для брата спокойствия. Опустившись на корточки рядом с журналисткой, младший Хайтани протянул ей свою визитку. Он сказал, что по этому номеру она может связаться и запросить любую компенсацию – все затраты за фотоаппарат, испорченную одежду и моральный вред будут возмещены. Сразу после этого Риндо под любопытными взглядами бросился в подъезд за старшим: сердце колотилось в тревоге. Ран сегодня был таким странным, задумчивым – совсем не ясно, что у него на уме. Его сознание работает загадочным, необъяснимым образом: от состояния обманчивого спокойствия до взрывной истерики даже не шаг – сотая доля секунды. Иногда Риндо казалось, что его брат видит мир совсем иначе, чем остальные люди: то, что кажется значимым всем, для Рана не стоит совсем ничего – то, на что ни один человек не обратит внимания, вводит старшего Хайтани в ярость или отравляющее уныние. В квартире было тихо. Наспех скинув ботинки, Риндо прислушался к своему сердцу – хоть немного понять Рана можно чувствами, не разумом. В этот раз сердце предательски молчало. Замявшись на пороге, младший Хайтани набрал побольше воздуха и осторожно толкнул дверь в комнату брата – он не знал, чего ожидать. Солнце скрылось, и небо за широкими окнами снова затянули серые облака: но это сейчас волновало Риндо меньше всего – его внимание было приковано к Рану. Старший Хайтани лежал на краю кровати, глядя в потолок. Он казался каким-то вымученным, изможденным и не имел ничего общего с тем Раном, что всего пару минут назад улыбался брату на улице в редких лучах весеннего солнца – Риндо стало не по себе. Ступая почти беззвучно, он сделал несколько шагов по направлению к кровати. Взгляд блеклых лавандовых глаз равнодушно скользнул к нему, но через мгновение вернулся к потолку. Младший Хайтани знал, что это может быть ловушкой: вспышки гнева Рана всегда спонтанны и непредсказуемы, их нельзя предугадать – брат способен превратиться в хищника и обнажить клыки в любой момент. Но пока ничего не происходило. Замерев на краю кровати, Риндо коснулся холодной руки старшего, чуть сжимая его пальцы, но и на это Ран никак не отреагировал. Где-то на улице раздался громкий собачий лай, но все это было так далеко, незначительно: сейчас все смыслы вселенной сосредоточились в этой комнате. Осмелев, Риндо придвинулся ближе и осторожно переместил голову брата на свои колени – младший все еще был готов получить болезненный удар, но Ран только устало прикрыл глаза. Вся его злость осталась на улице. Весь неконтролируемый гнев и обжигающая агрессия обрушились на неизвестную журналистку вместе с кофе. Сейчас остались только кристаллики льда в лавандовой радужке и легкая дрожь в длинных бледных пальцах с черными ногтями. Прижимая Рана к себе одной рукой, второй Риндо мягко вытянул из волос брата крабик и принялся с нежностью перебирать пряди, чуть массируя кожу головы. Время будто остановилось – Ран лежал на коленях брата, а тот гладил его по голове, как маленького ребенка. – Я могу хлопнуть в ладоши, и мне внемлет целая толпа, – старший Хайтани прошептал это, наблюдая за их отражением в зеркале собственной комнаты: в том самом, в котором по ночам он видел самого жуткого монстра. – Но от их любви тянет блевать. Выворачивает наизнанку и хочется никогда не существовать. А с тобой в моменте так… Спокойно и хорошо. Почему? – Просто они любят глянцевого тебя. Ненастоящего. Красивую картинку с обложки, – Риндо тоже много думал об этом. – А я люблю тебя настоящего, со всеми демонами. Поэтому и любовь тоже настоящая. На этих словах младшего Хайтани заблудший луч солнца снова выскользнул из-за облаков – он опустился прямо на лицо Рана, как бы окрашивая его меланхолию в мягкий, золотистый свет. В последнее время Рану все чаще казалось, что он погребен под собственным уродством так, что уже не выбраться. Вокруг него обвились бесчисленные оковы отвратительной реальности, и старший Хайтани тонул в этом мутном отчаянии, что лишь отдаленно напоминало реальную жизнь – в этом бесконечном кошмаре Риндо стал единственной его причиной находить путь в завтрашний день. Ран был зависим от существования брата: и это пугало его особенно сильно. Привязываясь к кому-либо, человек заранее обрекает себя на страдание – он как бы отдает свое сердце в чужие руки и подписывает контракт с дьяволом, в котором после расторжения получает только чувство бесконечной пустоты: Ран не хотел чувствовать пустоту, ему и так было слишком больно. Но он ощущал, что уже вытянул этот жребий. Он ненавидел Риндо за то, что только с ним становится легче, и любил его до безумия, хоть это и причиняло самые страшные мучения. Рану казалось, что проще окончательно сойти с ума, чем разобраться в самом себе. – Знаешь… – старший Хайтани приоткрыл глаза и посмотрел на брата снизу вверх. – А я ведь правда люблю тебя, Риндо.