Дисфория

* Comme des Garçons (Ком де Гарсон) — японский бренд одежды, обуви и других изделий класса «люкс». Удерживая набитые продуктами пакеты в обеих руках, Риндо втиснулся во входную дверь и ловко прикрыл ее ногой. Ран никогда не понимал его страсти к покупкам продовольствия и каждый раз замечал, что можно заказать в интернете любую мелочь – младший в ответ отшучивался, что он слишком стар для новых технологий. На самом деле все было гораздо проще: хождение между полками с продуктами и выбор нужного сорта яблок помогали Риндо привести в порядок разрозненные мысли. Будто раскладывая в корзине сыр, тостовый хлеб и пачки сигарет для брата, младший Хайтани точно также наводил прядок и в своей голове. Даже сейчас Риндо был таким расслабленным, что присутствие чужого человека в квартире заметил, только когда вынул наушник и спрятал его в чехол. Со стороны ванной вышел незнакомый мужчина в рабочей одежде. Сразу за ним появился Ран. – С вас сто шестнадцать тысяч иен. Сто за устройства, шестнад… – мужчина начал перечислять позиции, глядя в чек. – Неважно, – Ран в раздражении махнул рукой и сразу же протянул телефон для оплаты. – Вы выполнили работу, ваше присутствие здесь излишне. Старший Хайтани выглядел чуть сонным – чужому человеку могло показаться, что его только что разбудили. Но Риндо знал, что это самое обычное выражение лица его брата. Если Ран не позирует для камер, то он всегда такой: скучающий, будто чуть усталый: его глаза обычно полуприкрыты в надменном жесте, а губы сложены в усмешку – будто старший Хайтани заранее не воспринимает собеседника всерьез. Такая манера поведения Рана часто обижала людей, которые встречали его впервые, казалось, что в выцветших лавандовых глазах нет ни капли интереса к миру вокруг – и это было правдой. Под растерянным взглядом Риндо неизвестный мужчина быстро собрал чемодан с инструментами и выскользнул за дверь: общество Рана его явно угнетало. Сам старший Хайтани тоже хотел развернуться в сторону гостиной, когда брат негромко окликнул его: Риндо никак не мог понять, что вообще происходит. – А, – Ран на мгновение задумался, будто и сам забыл, чем занимался мгновение назад. – Я установил несколько камер в квартире. – Камер? – младший Хайтани терялся все больше. – Зачем? Где? – Сам посмотри. Эти слова слетел с губ Рана вместе с насмешкой. Привалившись к стене, он наблюдал за братом, будто ожидая, что тот будет делать дальше – по спине Риндо пробежали мурашки: интуитивно он уже чувствовал, что его загоняют в ловушку. Всего на долю секунды Риндо ощутил себя в компьютерной игре – в той ее версии, когда после гибели весь проделанный путь не сохраняется и начинать сюжет приходится заново. Игра окончена. Вы проиграли. Именно так и случается, если оступиться с Раном: и Риндо знал, что ему ни в коем случае нельзя оступаться. Старший Хайтани продолжал наблюдать за братом, скрестив руки на груди – дело близилось к вечеру, солнце садилось, а сам Ран стоял в свободной толстовке с глубоким вырезом: на его ключицах тени сложились в причудливом узоре. Стараясь не думать об этом, Риндо медленно прошел в ванную. Камеры он разглядел почти сразу. Одна была чуть сбоку от просторной душевой кабины, а вторая застыла черным безразличным глазом прямо напротив унитаза. Невольно младший Хайтани поежился. – Это же… – Риндо не знал, как правильно сформулировать вопрос. – Ну да, – Ран оказался ближе гораздо быстрее, чем можно было ожидать, и теперь его дыхание осело прямо на затылке брата. – Еще несколько стоят в спальне и на кухне. Теперь я могу видеть все. Ты возражаешь? Младший Хайтани не знал, как описать собственные эмоции. Сначала он почувствовал стыд – они с Раном и так были предельно близки, видели друг в друга в любых состояниях, не скрывали ничего, но в этих камерах в самых сокровенных местах было что-то неловкое, то, отчего щеки младшего Хайтани медленно начинали полыхать. Риндо просто представлял, что брат теперь сможет наблюдать за всем – начиная тем, как он моется в душе, и заканчивая справлением нужды. От осознания этого в низу живота затягивался странный узел. Все это точно было неправильно, это нарушение личных границ, стирание всех граней, и Риндо это понимал. И он не злился. Ему это нравилось. Он хотел принадлежать Рану – целиком, полностью, без остатка. В этом стремлении раствориться в брате было что-то разрушающее, сложное, не до конца понятное, но Риндо был уверен: все, что принадлежит ему, принадлежит и Рану. И чем это оказывалось постыднее, тем больше дрожи вызывало, тем туже затягивался узел возбуждения внутри. Даже сейчас член младшего Хайтани затвердел при одной мысли, что Ран сможет наблюдать за ним в любое время – чем бы личным, сокровенным, он, Риндо, ни занимался. – Я вижу, что ты совсем не против, – Ран чуть усмехнулся за спиной брата, а затем обвил руками его талию и накрыл член поверх джинсов. – Одно мое слово, и у тебя сразу же стоит. – Потому что я тебя чувствую, – Риндо прошептал это, ощущая, как холодные пальцы проникают под резинку его боксеров. – Хочу принадлежать одному тебе. *** – Какого черта? Какого, блять, черта? Риндо вздрогнул, когда прямо перед ним на кофейный столик шлепнулся известный модный журнал. Младший Хайтани сидел в гостиной, забравшись с ногами на диван, и слушал музыку, а потому не сразу заметил, что Ран вернулся домой – теперь прямо перед глазами Риндо была глянцевая обложка, датированная сентябрем, хотя сейчас только начался июнь. Это младшего Хайтани совсем не удивило. Рану часто присылают предварительные издания журналов, в которых он снимался для обложки. Правда, сейчас на Риндо смотрело не холодное лицо с брата с острыми скулами и прямым тонким носом – на обложке была изображена грязная улица в пыли и темнокожая женщина, рядом с которой выстроился ряд малышей в оборванной одежде с жалобными большими глазами. Заглавная надпись гласила: «Вместе мы сможем остановить развитие СПИДа в Африке». – Как они посмели? – судя по тому, как звенел голос Рана, он разрывался от ярости. – Я разнесу всю их блядскую контору. Не оставлю шанса ни одной конченной мрази. Они очень пожалеют об этом! В глазах Риндо все еще читалось недоумение, и Ран в раздражении выдохнул, после чего открыл журнал на первой странице. На внутренней обложке уже был он – старший Хайтани лежал в наполненной до краев ванной совсем голый. Почти все его тело скрывала пена, но на открытых тонких запястьях, пальцах и шее виднелись многочисленные массивные украшения. Глаза Рана на этом снимке были подведены снизу, а ресницы густо накрашены, отчего создавалось впечатление кукольного взгляда – пустого и трагичного. Наверное, Риндо засмотрелся на фотографию дольше положенного: он может видеть брата каждый день, но все равно открывает каждый его образ как чудо света, спрятанное от глаз сторонних наблюдателей. – Я должен был быть на этой блядской обложке! – Ран захлопнул журнал и в ярости отшвырнул его в сторону. – Но они поместили меня внутрь. Ради чего?! Ради ебаной толерантности, о которой сейчас кричат на каждом углу? Кого вообще волнует СПИД в чертовой Африке? – Несколько миллионов африканцев? Все произошло слишком внезапно, и Риндо просто не успел сориентироваться: эти слова он произнес скорее по инерции, чтобы ответить хоть что-то, но глаза Рана уже зловеще сощурились. Прямо сейчас старший Хайтани буквально излучал что-то темное, тяжелое – это что-то вгрызалось в грудную клетку Риндо и не давало дышать. Брат сделал всего лишь шаг по направлению к нему, нависая сверху, и Риндо невольно вцепился в подлокотник дивана, будто боялся, что его снесет безумным порывом чужой злости. – Ты огрызаешься? – повышенный, надломленный голос Рана сменился пробирающим до костей шепотом. – Считаешь, что мое место внутри журнала? Не на обложке? – Ран, я… Болезненные лавандовые глаза застыли напротив напряженной фиалковой радужки. В какой-то момент Риндо показалось, что у него еще есть шанс не дать брату сорваться в бездну собственных эмоций: нужно только подобрать правильные слова. А в следующую секунду тишина достигла предела и разбилась на осколки – в прямом смысле. Старший Хайтани схватил с кофейного столика оставленную утром кружку и не глядя швырнул ее в стену: костлявая грудь Рана вздымалась под черным свитером, его пальцы мелко дрожали, а лицо стало еще более пустым, потерянным – будто у него разом атрофировались все чувства. – Я думал, что тебе можно доверять, – старший Хайтани прошептал это, не отрывая остекленевшего взгляда от брата. – Думал, ты на моей стороне. – Ран, послушай… Я не… Риндо казалось, что они сейчас существуют в разных реальностях. Пока он безуспешно пытался донести до Рана, что просто ответил, не подумав, тот кружил по комнате, разрушая все, до чего мог дотянуться. Это было хаотичное безумие, действия старшего Хайтани казались беспорядочными, нервными – он стал оголенным проводом, с конца которого сыпались искры. Ран опрокинул кофейный столик, вырвал несколько страниц из журнала, скидывал с полок все, до чего мог дотянуться. Первым желанием Риндо было спрятаться от этой катастрофы: зажмуриться, залезть под одеяло, как в детстве накрыть голову подушкой и почувствовать себя защищенным – но младший Хайтани знал, что для него это непозволительная роскошь. Чтобы удерживать хрупкий баланс в сознании Рана, он должен не сойти с ума сам. Чаще всего Риндо не понимал, какое его необдуманное слово или действие сведет старшего с ума – и ненавидел себя за это. В непрекращающемся кошмаре Рана он не хотел стать еще одной болью: напротив, мечтой Риндо было защитить брата, спрятать его от всего. Сделать так, чтобы старший чувствовал спокойствие, чтобы отдохнул от собственного отравляющего сознания. Каждый сам выбирает свой кошмар: и Риндо выбрал разделить все отчаяние Рана – а если бы было возможно, то забрал бы себе всю боль и страхи брата. – Прости меня, – младший Хайтани не понял, как ему удалось проскользнуть между летающими по комнате предметами и обнять Рана сзади. – Я сказал глупость. Важен только ты. И ты должен быть на обложке. Ран предпринял еще несколько попыток вырваться, но брат держал его крепко: несмотря на то, что старший казался ощутимо выше, в плечах Риндо был шире и мог спокойно удерживать его на месте. Дыхание Рана сбилось, его волосы разметались, а сам он неожиданно обмяк в чужих руках, как раненое животное, у которого не осталось сил сопротивляться. – Все в порядке, – Риндо приподнялся на носочки и уткнулся носом в тонкую полоску чужой бледной шеи над свитером. – Я рядом. И я считаю, что ты достоин всех обложек этого мира. Только на тебя должны смотреть миллионы глаз. И мои всегда будут среди них в первом ряду, помнишь? Я всегда рядом, с тобой. – Я не позволю сместить меня с обложки, – теперь Ран говорил спокойно, но его голос буквально звенел от злости. – Этот журнал не выпустят. Они не посмеют. – Тебя ведь никем не заменили, – Риндо боялся снова сказать лишнее и подбирал слова особенно медленно. – Не поставили фото другой модели. Просто это… дань общественному порядку? – Это идеология беснующейся толпы, – старший Хайтани прошептал это с отвращением. – Помогать слабым, заботиться о бедных, прикрывать собственное дерьмо блестящим фарсом. Меня плевать на чужие судьбы, мне поебать, кто где и отчего подыхает, в этой вселенной никто не будет диктовать мне, как себя вести. Есть только я, и я не позволю затмевать себя искусственной жалостью. Сердце Риндо бешено стучало, пока он прижимался щекой к шее брата. Ран говорил жуткие, страшные вещи, за которые его легко можно возненавидеть – но младший Хайтани даже сейчас понимал, что влюбляется еще сильнее: в их отношениях не работают законы логики. Эгоистичный, самовлюбленный, зацикленный на себе Ран – Риндо слушал его и думает, что согласен: его брат предел совершенства, между ним и идеалом можно поставить знак равенства, а значит… значит, Ран может позволить себе больше, чем другие люди. Грудная клетка старшего Хайтани теперь вздымалась спокойнее, его дыхание почти выровнялось. Продолжая прижиматься к брату сзади, Риндо сложил ладони на его животе и тихо спросил: – Что ты собираешься делать? – Не знаю, – Ран нахмурился и покосился в широкое окно, в котором виднелся хаос в комнате и их с Риндо расплывчатые отражения. – Разорву с ними все контракты. Устрою скандал. Не позволю выпустить этот журнал. Младший Хайтани лихорадочно соображал. Он и так переживал за модельную карьеру брата: едва ли не каждую неделю Ран выкидывал новую выходку, которую потом по косточкам разбирали в блогах о моде: большинство комментариев были негативными. Рана называли мажором, зажравшимся, неадекватным, психом: каждое оскорбление вгрызалось в сердце Риндо. Он не беспокоился о том, что старшего это заденет – даже меню в ресторанах Ран уделял больше внимания, чем чужому мнению. Гораздо больше Риндо тревожило, что из-за репутации брата с ним откажутся работать модельные агентства и журналы: если Рана «отменят», то из его жизни снова исчезнет смысл, а вместе с тем во тьме утонут и глаза старшего Хайтани. Едва контролируя волнение, Риндо покосился на распотрошенный журнал. Самое известное мировое издание моды. Если Ран наживет врага еще и в их лице, это точно обернется катастрофой – на модельной карьере можно ставить крест. Риндо понимал, что действовать нужно до того, как брат окончательно придет в себя и совершит непоправимое. – Хочешь, я сам поговорю с редакцией? – младший Хайтани выпалил это и тут же задержал дыхание от волнения. – Не утруждай себя. – О чем ты будешь разговаривать с ними? – в голосе Рана сквозило сомнение. – Об обложке, – Риндо старался говорить убедительно. – Разберусь, почему ты не на обложке, и постараюсь вернуть все на места. Говоря это, младший Хайтани совсем забыл, что удерживал брата, и тот вдруг резко вывернулся из его хватки, разворачиваясь лицом к Риндо. Какое-то время они стояли, молча глядя друг на друга среди разбросанных вещей и перевернутых подушек: Ран отрешенно подумал, что совсем не помнит, как крушил все это. В детстве Риндо так боялся вспышек его ярости, а сейчас стоит напротив и усиленно пытается не отвести взгляда, хотя его колени и дрожат. Ран думает о том, что брат на контрасте с ним такой мягкий, домашний – в растянутой футболке и с собранными на затылке волосами. Его очки сползли на кончик носа, а щеки еще сохранили румянец от пережитого волнения: все эмоции Риндо всегда проступают на его лице. И прямо сейчас Ран видел только преданность и безграничную, неконтролируемую любовь. В этот момент младший брат вдруг напомнил Рану котенка, который впервые вылез из-под теплого бока матери и делает вид, что во взрослом мире ему совершенно не страшно, а сам трясется от испуга. И силы в таком котенке гораздо больше, чем в хищной кошке, которая бросается на всех, оскалив клыки, и медленно разлагается в собственных страхах. – Хорошо, – старший Хайтани произнес это, чуть улыбаясь. – Доверяю тебе быть моим агентом. Общение с редакцией на тебе. *** Сжавшись на кровати, Ран сверлил взглядом стену перед собой до тех пор, пока очертания предметов перед ним не начали расплываться. Тогда старший Хайтани резко выдохнул и перевернулся на бок, подтянув колени к груди – он надеялся, что это поможет почувствовать себя хоть немного защищенным, но сердце все так же ныло. Выдохнув, Ран сложил руки на грудной клетке: та едва вздымалась. Отсутствие звуков заполняло комнату, старшему Хайтани казалось, что он окончательно потерялся, у него нет никаких целей и причин вставать с этой кровати – а вокруг империя из разрушенных, искалеченных чувств: ее он построил сам. Империя боли, понятной только ему самому: эта боль струилась по венам сосланного на землю бога в солнцезащитных очках вместо крови. Руки Рана все еще лежали на грудной клетке – он прислушивался к собственному сердцебиению, но почти не мог различить его. Старший Хайтани долго пытался найти определение для этой боли и теперь у него наконец-то получилось: как будто сердце было избито и покрыто синяками. Точно, так должно ныть тело после сильных ударов. Неожиданно Ран вдруг ощутил почти режущую жалость к собственному сердцу – оно так старается биться, чтобы он жил, несмотря на многочисленные невидимые гематомы. Ран бы хотел, чтобы и у него было столько сил. За окном наконец-то послышались звуки приближающейся ночи – живые, летние: шумели машины, шелестели листья деревьев, но старшему Хайтани от этого только сильнее хотелось спрятаться, исчезнуть. В его будущем нет надежды, в его будущем есть только угроза. На самом пике отчаяния Ран закрыл глаза: он больше не в силах контролировать себя, будто сознание разрывается на части. В голове почему-то всплывали какие-то совсем далекие сцены из детства – как будто Риндо бегает перед ним по двору родительского дома и ловит бабочек: такой по-детски счастливый, беззаботный. Рану и самому казалось, что тогда он чувствовал себя гораздо лучше, чем сейчас. Но старший Хайтани знал, что все это попытки его разлагающегося сознания заниматься самообманом – память имеет обыкновение сглаживать прошлое, прятать его самые темные углы и заставлять верить, что когда-то было хорошо. Ран не поддается на эту уловку: он знает, что его жизнь это один сплошной, бесконечный кошмар. Иногда старшему Хайтани хочется разучиться думать. Одно дело – просто быть психопатом-невротиком с садистскими наклонностями, и совсем другое дело – осознавать это. Ран прекрасно понимал смысл каждого своего действия, каждой изощренной манипуляции и издевательства. В моменте эти действия приносят ему удовольствие, но затем каждой ночью Ран смотрит на свое отражение в зеркале и раз за разом видит монстра. Когда-то старший Хайтани еще верил, что сумеет исправиться: что будет держать себя в руках, не позволит срываться, даст Риндо любовь, которую тот засуживает по-настоящему. Теперь Ран даже не пытался тешить себя такими надеждами. Он опускается на дно пропасти, и тьма вокруг него становится только холоднее, она пробирает до костей. А вместе с ним в этот же мрак падает и Риндо. Лежа на боку, старший Хайтани ненавидел себя за то, что не может просто исчезнуть. Он обнимал свои колени, прижимал их к груди, весь пытался сжаться, чтобы ощутить как можно меньше своего существования – он устал от осознания самого себя. Тьма сдавила его со всех сторон, и Ран уже не понимал, как спрятаться, куда двигаться, как проживать день за днем. На публике он должен держать лицо и быть божеством без единого изъяна, а дома в темноте он плачет от собственного бессилия и отвращения к самому себе? И где же тогда правда? Какой Ран настоящий? Тот, что позирует перед камерами, спрятавшись за солнцезащитными очками, или тот, что дома с наступлением ночи боится смотреть в зеркала? Рану казалось, что он абсолютно теряет все связи – с собой, с миром, с реальностью. В момент, когда старший Хайтани поверил, что его искалеченное сердце все-таки перестанет биться, в комнате вдруг стало чуть светлее. Приподнявшись на локте, Ран нахмурился и посмотрел в сторону источника света. На пороге комнаты застыл растерянный Риндо – вокруг его бедер было обернуто полотенце, а на плечах и торсе еще блестели капельки воды: старший Хайтани совсем забыл, что брат ушел в душ. Казалось, что, стоит Риндо исчезнуть с глаз, как время предательски замирает: минутная стрелка прилипает к циферблату, и сдвинуть ее можно, только разодрав руки до крови. Риндо всего лишь уходит в душ, а вселенная Рана уже разлетается на куски. – Все в порядке, – старшему Хайтани не нужно ничего говорить, чтобы брат понял его состояние. – Ран, я здесь. Не получив ответа, Риндо вздохнул и медленно прошел к кровати, опустившись на ее край. Ран снова закрыл глаза, а оттого сейчас он казался таким болезненным, сломленным и как будто бы особенно нуждающимся в защите. – Как же мне хочется забрать всю твою боль себе, – младший Хайтани шепчет это, ложась рядом с братом и прижимаясь к нему носом. – Оградить тебя от всего. – Ни за что, – Ран приоткрывает глаза, но теперь он избегает взгляда Риндо и рассматривает, как по коже брата стекают капельки воды. – Не хочу, чтобы ты это чувствовал. Сердце Риндо сжалось: все вспышки злости Рана – ничто по сравнению с этими моментами хрупкой нежности. Эта любовь больше похожа на созависимость, но младшему Хайтани достаточно и этого: просто знать, что брать его любит, пусть даже и через призму своей реальности. Словно прочитав эти мысли, Ран вдруг перевернулся на спину и притянул Риндо к себе, устраивая его голову на своей груди. Вдвоем они лежали в темноте и молчали, но думали об одном и том же. Что будет дальше? Нашарив холодную руку брата, Риндо переплел их пальцы – ему хотелось верить, что на мгновение тот тоже слабо сжал его руку в ответ. Младший Хайтани не мог думать о будущем, ведь он даже не может предположить, что будет хотя бы завтра. Но одно Риндо знал совершенно точно. Либо он поможет Рану найти путь к свету, либо вместе с ним погрузится на дно бесконечной темноты. *** Войдя в прихожую, Риндо по привычке потянулся к выключателю, но неожиданно понял, что в коридоре, несмотря на поздний час, было достаточно светло. Обычно, когда он возвращался домой ближе к ночи, Ран находился в полной темноте – чаще всего лежал на кровати и смотрел в потолок или безучастно листал новостную ленту, глядя в мерцающий экран. Но сейчас на кухне горел свет и даже доносилась негромкая музыка. Риндо тут же настороженно замер – когда живешь на одной территории с Раном, нужно быть готовым ко всему. Последние несколько недель младший Хайтани полностью взял на себя роль агента Рана: он составлял его расписание, договаривался о съемках, вел переговоры с представителями брендов. Риндо нравилась эта работа – так он одновременно мог быть в людях, общаться, разговаривать, но не раздражать этим брата и вместе с тем быть ему по-настоящему полезным. Сам Ран, кажется, тоже был доволен. Когда Риндо с энтузиазмом рассказывал ему о новых проектах, о которых удалось договориться, старший Хайтани чуть улыбался и, кажется, слушал вполуха – но это было лучше, чем его полное безразличие. Ситуацию с сентябрьской обложкой Риндо тоже сумел спасти. Социальную рекламу перенесли в следующий выпуск, а в первый месяц осени журнал с изображением Рана побил очередной рекорд по продажам. Прислушиваясь к музыке, Риндо осторожно прошел на кухню. Увиденное окончательно застало его врасплох: старший Хайтани с небрежно заколотыми волосами стоял у плиты к нему спиной и чуть двигал бедрами в такт мелодии. По кухне расползался приятный запах жареного риса и перца чили. Со стороны могло показаться, что Ран полностью сосредоточился на готовке, но, стоило Риндо сделать еще шаг в сторону кухни, как старший резко застыл и повернулся к нему вполоборота. – Ну наконец-то, – по голосу Рана сложно было угадать его настроение. – Я уже проголодался. – Ты не ел? – Риндо с удивлением посмотрел на сковороду с готовым рисом. – А… – Мы ведь с детства ужинаем вместе, – Ран пожал плечами и достал из сушилки две тарелки. – Ты всегда меня ждал, поэтому и я тоже. Не стоило? – Я… А… Нет… Спасибо! От удивления Риндо никак не мог прийти в себя и путался в словах. Негласное правило ужинать вместе и правда существует у них с самого детства, поэтому по вечерам младший всегда дожидался брата, если тот задерживался на съемках – но он даже не думал, что для Рана эта традиция тоже что-то значит. На сердце вдруг разлилось приятное тепло. Как будто спустя бесконечное количество пасмурных, темных дней через тяжелые тучи наконец-то пролился луч света. Им с Раном этот свет был почти жизненно необходим. Ужин вместе – не такое уж значимое событие. Но для Риндо это был хороший знак: знак, что они с братом могут выбраться из бесконечного мрака. Такова природа человека: если есть хотя бы малейший повод, он будет надеяться. И Риндо тоже надеялся, что они справятся. Младший Хайтани опустился на свое место за столом, но все еще был в легкой растерянности. Предугадать траекторию настроения Рана было почти невозможно: это даже не качели, а американские горки с десятком мертвых петель. Взгляд Риндо скользнул к оставленному на столе телефону брата. Устройство было не заблокировано, и взгляд младшего Хайтани выхватил заголовок статьи: «Топ-10 самых востребованных моделей Японии». Забыв об осторожности, Риндо схватил чужой телефон и пролистал к самому началу текста – выхода этого рейтинга ожидал весь модельный мир страны Восходящего Солнца, но точной даты никто не знал. Видимо, список опубликовали, пока Риндо ехал домой за рулем. Вот и причина хорошего настроения Рана. Конечно, на первом месте в рейтинге была его фотография – редакторы выбрали снимок Рана для недавней уличной коллекции Ком де Гарсон*: на нем старший Хайтани сидел на бордюре, вытянув ноги, отчего те из-за ракурса кались бесконечно длинными. Ран был одет в свободную белую футболку, узкие черные джинсы с порезами на коленях и кеды с неизменным сердечком бренда с боков. Такой простой снимок, и вместе с тем все законы геометрии и цвета будто играли по правилам Рана. Риндо помнил, что огромный плакат с этим фото долго висел перед флагманским магазином Ком де Гарсон в Токио. В простых джинсах или вуали – старший Хайтани стал самой востребованной моделью в Японии, опередив тех, кто вошел в бизнес задолго до него. – Знаешь, что бывает с теми, кто берет чужие телефоны? Ран возник за спиной брата так внезапно, что тот едва не выпустил его телефон из рук. Голос старшего Хайтани звучал серьезно, но в его глазах плескались насмешливые искорки – он явно был доволен. Странный парадокс: Рана на самом деле не волновало чужое мнение, но при этом главным удовольствием для него было оказываться лучше всех. Пока Риндо, тараторя, искренне поздравлял брата, тот только задумчиво улыбнулся и поставил перед младшим тарелку с горячим рисом. – Пусть будет праздничный ужин, – Ран тоже сел за стол и достал палочки, не то шутя, не то серьезно сложив ладони в молитвенном жесте. – Приятного. Какое-то время они ели молча, но в этой тишине не было того напряженного безумия, какое бывает между ними, когда старший впадал в болезненную меланхолию. Эта тишина почти напоминала комфортную. Из картины семейного ужина выбивались только следы от синяков на шее Риндо, но о них он сейчас думал в последнюю очередь. Он думал о том, что гордится братом. Этот человек рядом с ним – сложный, непредсказуемый, душевно искалеченный: а еще очень красивый. И он ведет какую-то свою борьбу. Даже сейчас, когда Ран просто сидит за столом с наспех заколотыми на затылке волосами и задумчиво грызет кончик от палочек для еды, на дне его глаз виднеется странная, различимая только Риндо тоска. И ему хочется сделать так, чтобы она исчезла. – Ты так редко готовишь, но всегда потрясающе вкусно, – младший Хайтани вздохнул, а затем вдруг высунул язык и начал судорожно обмахивать его рукой. – И всегда так остро. – Я похож на человека, который знает меру хоть в чем-то? – с губ Рана слетел смешок, но затем он сжалился и все-таки протянул брату стакан воды. – На, выпей. Риндо сделал несколько жадных глотков, пока из уголков его глаз не перестали течь слезы. Пусть старший Хайтани готовил совсем редко, каждое его блюдо обжигает так же, как и он сам – Ран иногда шутил, что ему настолько тоскливо в этой безвкусной жизни, что только перец чили помогает сделать ее немного ярче. Сейчас они с Риндо вели какой-то бессмысленный диалог: и для младшего Хайтани это было пределом мечтаний. Они сидят на кухне под уютным желтоватым светом, едят ужин, приготовленный Раном, и просто разговаривают – без скандалов, боли, разъедающей тоски. Пользуясь моментом, Риндо пытался шутить, и иногда старший Хайтани даже чуть улыбался, подперев голову рукой, и смотрел на брата, явно думая о чем-то своем. Тарелка Риндо с жареным рисом давно опустела. Он как раз рассказывал Рану о сегодняшних переговорах по поводу сотрудничества с одним из крупнейших ювелирных брендов, когда телефон старшего зазвонил. Тот мигом нахмурился и в раздражении покосился на экран. Всю коммуникацию с брендами, журналами и репортерами взял на себя Риндо, но иногда особенно навязчивые представители СМИ каким-то образом все-таки находили номер старшего Хайтани. Риндо вскользь подумал, что сейчас звонящий, возможно, хочет поздравить Рана с победой в рейтинге. Или спросить, что он думает по поводу своей победы. Или задать еще какой-то вопрос. Пока Риндо перебирал в голове варианты, его брат все-таки взял трубку. – Ало? Нет, это не Ран Хайтани. Он сейчас не может говорить, – голос старшего звучал предельно невозмутимо, будто свою речь он знал наизусть. – Ммм… Почему? Потому что он мертв. Не дожидаясь ответа, Ран сбросил вызов и перевел на брата насмешливый взгляд – ему явно было интересно, как младший отреагирует на эту выходку. Риндо молчал довольно долго, раз за разом проигрывая в голове короткий диалог, и Ран, не удержавшись, спросил: – Скажешь, что нельзя шутить по поводу собственной смерти? – Скажу, что теперь еще недели две в журналах мы будет читать о самых разных историях твоей смерти, – Риндо вдруг серьезно вздохнул. – А мне придется объяснять сотне журналистов, что это неправда. Всего на секунду взгляды братьев пересеклись – а затем оба Хайтани зашлись в приступе хохота. Сидя напротив, они смеялись до слез, согнувшись пополам, чуть успокаивались, но затем снова смотрели друг на друга и заново начинали хохотать. Риндо вскользь подумал, что в этот момент чувствовал особое единение с Раном: и интуитивно был уверен, что старший испытывает то же самое. Кажется, что моменты этой странной, особенной связи в их жизни можно пересчитать по пальцам – когда в бесконечности из хаоса удается собрать гармонию. Риндо хочется как можно дольше сохранять это ощущение спокойствие и равновесия, но оно слишком хрупкое и никогда не длится дольше нескольких минут: вот и сейчас младший Хайтани вдруг понял, что его руки мелко дрожат. Ран тоже это заметил. – Что с тобой? – Страшно, что этот хороший день скоро закончится, – Риндо понял, что у него даже нет сил придумывать отговорки. – Хочу чаще видеть тебя счастливым. Сердце Рана болезненно кольнуло. Младший вполне мог бы продолжить эту фразу: «Этот хороший день скоро закончится, и ты снова превратишь мою жизнь в кошмар» – и Рану даже нечего возразить в ответ. Он не сомневается, что без него у Риндо было бы в разы больше счастливых вечеров. И руки младшего бы не тряслись в хорошие моменты оттого, что эти моменты скоро закончатся. Ран был тем, кто превращал его жизнь в кошмар, потому что собственная жизнь давно потонула во мраке. И Риндо даже не пытался бежать: не потому что не может, а потому что ему это не нужно – и в этот момент он сидит напротив, смотрит с болезненной искренностью и говорит своими преданными фиалковыми глазами: «Сейчас так хорошо, но, когда снова станет плохо, я все равно буду рядом». Неожиданно Ран рывком поднялся со своего места – ножки стула со скрипом проехались по полу. Интуитивно Риндо сжался, словно опасался удара, и это не укрылось от внимания старшего: сердце снова болезненно выкрутило. Вздохнув, Ран просто обошел брата со спины и осторожно обнял его за шею, притягивая к себе. – Сегодня и правда хорошо, – старший Хайтани не собирался врать и говорить, что так теперь будет всегда, а потому просто погладил Риндо по растрепанным светлым волосам. – Давай попробуем насладиться этим? – Конечно, – Риндо слабо выдохнул, когда понял, что сейчас может расслабиться в чужих руках. – Ты ведь самая востребованная модель Японии. И мы должны это отпраздновать. *** В последние несколько дней Ран просыпался резко, будто кто-то грубым толчком выкидывал его из глубокого сна. Он просто открывал глаза и больше не мог уснуть, хотя был уверен, что недоспал свое – и это бесило особенно сильно. Первые моменты после пробуждения ценные, потому что несколько секунд ты не осознаешь ни себя, ни событий вокруг: жизнь кажется чистым листом без каких-либо отметок, и в этот момент наивно думается, что впереди есть какой-то свет. Потом воспоминания, конечно, возвращаются, но эти резкие пробуждения лишили Рана даже тех нескольких секунд, когда он не понимает, что он – это он. Сейчас старший Хайтани снова проснулся именно так и какое-то время просто смотрел на солнечные блики на потолке: как же раздражает, ведь сон стал последним местом, где он мог прятаться от самого себя. Утро – опасное время. Собственное отражение уже не вызывает панический ужас уродливой красотой, как ночью, но тишина нового дня будто располагает к мыслям: их становится так много, что они курсируют по венам вместе с кровью. Рану казалось, что мысли отравляют его так же, как и он отравляет жизнь. Хочется взять нож и провести глубокий разрез от начала ладони и до самого сгиба локтя – не чтобы умереть, а чтобы выпустить кровь вместе с ядом мыслей. Лежа на спине, Ран разглядывал потолок и ощущал странное, необъяснимое желание – при этом он даже сам не понимал, чего хотел. В голове были какие-то образы, ощущения, контуры и тени, но они никак не складывались в картинку. В этот момент старшему Хайтани казалось, что он может все, но в следующую секунду он уже осознавал себя самым беспомощным существом на земле. Он закован в клетку, прутья которой состоят из его безумия: его порочные идеалы и импульсивные порывы хоронят его заживо – Ран чувствовал это, а потому лежал, почти не шевелясь. Боялся, что каждое движение может спровоцировать невидимую ловушку собственного сознания. «Ты сходишь с ума» – старший Хайтани думал об этом и обращался к самому себе, объясняя факты, которые понятны даже ребенку. «Летом жарко и в окно светит солнце, поэтому ты просыпаешься раньше обычного. В этом нет ничего необычного». Ран повторял это себе, пока его щеку вдруг не опалило теплое размеренное дыхание. Риндо лежал совсем рядом, сжавшись под его боком, и довольно посапывал во сне. Рот младшего Хайтани был чуть приоткрыт, а солнечные блики падали на его волосы, отчего те переливались золотым. Риндо спал так сладко, безмятежно, что Ран с трудом подавил желание провести пальцем по его щеке, коснуться гладкой кожи, надавить на мягкие губы – старшему Хайтани чего-то хотелось, но он никак не мог осознать свое желание. Брат сейчас такой невинный, открытый, что в низу живота невольно начинает сжиматься возбуждение. Можно начать трахать его прямо во сне или разбудить и сразу заставить сосать… Но все это уже было. Перевернувшись, Ран наблюдал, как Риндо размеренно дышит, доверчиво прижимаясь к нему. Взгляд Рана скользнул по засосам, проступившим на плечах брата с прошлой ночи, а затем переместился на оставленный рядом с кроватью стакан – младший всегда пил воду, когда просыпался. И тут Ран наконец-то понял, чего он хочет этим утром. Не раздумывая, он потянулся к брату, медленно покрывая поцелуями его лицо. Прикосновения старшего Хайтани были быстрыми, порхающими, едва ощутимыми, но Риндо все равно заворочался во сне – а затем и вовсе растерянно открыл глаза, сонно хлопая ресницами. Он помнил, как они с Раном засыпали, но никак не мог понять, что происходит сейчас. Старший его целует, и делает это непривычно нежно, так, что еще не до конца проснувшееся сознание Риндо настораживается, но все равно доверчиво льнет к чужому телу. Перед сном у них с Раном был быстрый, грубый, почти животный секс, и младший Хайтани вдруг вспоминает, что они оба сейчас лежат в кровати абсолютно голыми – этой мысли достаточно, чтобы по телу пробежал электрический разряд. Риндо все еще сонно щурился, и Ран, не выдержав, довольно ощутимо укусил его за плечо, отчего младший вздрогнул, приходя в себя. Только тогда он понял, как же сухо в горле. По привычке рука Риндо потянулась к стакану с водой, и брат, к его удивлению, не стал никак препятствовать. Оперевшись на локоть, Ран просто лежал на боку, покорно ожидая, пока младший выпьет всю воду до дна – при этом уголок рта Рана будто бы едва ощутимо приподнялся вверх. Стоило Риндо снова повернуться к нему, как старший утянул его в новый поцелуй – гораздо более глубокий и долгий, чем первые утренние. Какая-то часть мозга Риндо все еще не проснулась, а оттого каждое действие Рана приносило ему особенное удовольствие: как будто прямо сейчас в их близости младший руководствовался только чувствами, а сознание пока еще находилось в сладкой полудреме. Прижимаясь к брату, Ран целовал его, покусывал губы, сталкивался с ним языками – при этом они оба катались по широкой кровати, и Риндо то придавливало к матрасу весом брата, то он оказывался сверху и мог сидеть на бедрах Рана, наслаждаясь отсутствием одежды. Младший Хайтани довольно ерзал, чтобы затвердевший член брата скользил между его ягодиц, а затем снова нагибался к Рану, подставляя свою шею. Солнце светило в комнату все ярче, на стенах танцевали утренние блики, с улицы слышалось гудение машин – день вступал в фазу вечных пробок для тех, кто стремился не опоздать на работу. Пока кто-то плавился от июньской жары в своем автомобиле, голый Риндо сидел на бедрах брата и пытался притереться к нему возбужденным членом. Сознание подсказывало младшему Хайтани, что в этой внеплановой утренней нежности должен быть подвох. Но прикосновения Рана плавили, сводили с ума, и Риндо только покорно разводил ноги, позволяя брату играть с его телом так, как тому захочется. Ран гладил подтянутый торс, теребил соски младшего, пощипывал их, закусывал и ласкал языком, пока Риндо не начинал извиваться под ним, умоляюще разводя ноги – но Ран знал, что ему нужно ждать. Он выводил линии пресса Риндо языком, целовал его разведенные бедра, слизывал обильно выступающую на головке смазку. Впервые в их сексе было столько нежности, что младший Хайтани был готов кончить только от этих прикосновений к коже. Даже солнечным утром пальцы Рана обжигают холодом, и Риндо, когда брат оттягивал его соски вниз, сжимал бедра, чтобы не излиться только от этого контраста ощущений. Когда Ран начал толкаться вперед, скользя членом между ягодицами младшего, тот довольно закрыл глаза и запрокинул голову, позволяя брату оставить еще несколько засосов на его шее. В этот же момент Риндо почувствовал и что-то постороннее. Его живот был слишком напряжен. После стакана воды с утра он всегда шел в туалет, но сегодня он отвлекся на непривычные ласки Рана – и теперь к возбуждению примешивалась необходимость облегчиться. Риндо старался не думать об этом, но старший будто прочитал его мысли и теперь постоянно льнул к низу живота брата: покрывал его поцелуями, давил ладонями, наваливался сверху. – Секунду, – в какой-то момент Риндо все-таки не выдержал. – Я быстро и сразу же вернусь. – Кто тебя отпускал? – в лавандовых глазах Рана промелькнули оттенки дьявольского искушения. – Лежи и не шевелись. Сразу после этих слов старший подмял брата под себя, зажимая его бедра своими коленями. Риндо вздрогнул: теперь он буквально чувствовал, как низ его живота раздулся от выпитой воды – хотелось скорее облегчиться. Но Ран будто не замечал этого и продолжал целовать брата, больно закусывая его тазобедренные косточки и тут же зализывая место укуса. При этом он продолжал вылизывать напряженный член Риндо, чего никогда не делал раньше, и младший уже не осознавал, что ощущает сильнее: животное возбуждение или нужду отлучиться в туалет. Теперь Риндо уже приходилось сжимать бедра, чтобы терпеть. Тогда он предпринял еще одну попытку. – Ран, – голос младшего больше напоминал скулеж. – Я правда быстро. И сразу же к тебе. – Не понимаю, о чем ты, – на губах Рана расползлась садистская улыбка. – Разве тебе не нравится? – Нравится, – Риндо чувствовал, как щеки полыхают от смущения. – Но я… Я просто… Младший Хайтани не мог сказать, что у него уже не получается терпеть – проситься в туалет слишком стыдно, он ведь не маленький ребенок. Обычно Ран предпочитал грубый, быстрый секс. Он не тратил время на ласки, не распалял брата поцелуями и плавящими касаниями к разгоряченной коже – но этим утром старший Хайтани был особенно нежным, чувственным, и Риндо покорно выгибался в его руках. Дыхание Рана стало чаще, отрывистее, как у хищника, а младший уже не мог понять, почему так тянет в низу живота – от возбуждения или от желания избавиться от лишней жидкости. Теперь Риндо приходилось постоянно сжимать бедра и закусывать нижнюю губу, пытаясь отвлечься от навязчивого желания. Он был уверен, что Ран все понимает – и его лукавая усмешка и обманчивая нежность не предвещают ничего хорошего. Когда старший заставил брата встать на четвереньки, а сам навалился сзади и сомкнул ладони на его животе, ощутимо давя, Риндо охнул, понимая, что правда больше не может терпеть: теперь вся концентрация уходила на то, чтобы не излиться прямо на кровать. И вместе с этим сзади к нему плотно прилегали худые бедра Рана. Старший несколько раз дразняще водил членом по проходу Риндо, надавливая головкой на колечко мышц, растягивая его, но не входя дальше. Больше всего Риндо злился на то, что ему нравится. Его возбуждает собственное неловкое, смущающее положение – хоть низ живота и раздулся, член пульсирует так приятно, что с губ сами срываются беспорядочные стоны. Только когда Ран прижался еще ближе, и его член надавил на проход гораздо ощутимее, младший Хайтани охнул и из последних сил стиснул бедра, понимая, что он в шаге от главного позора всей жизни. – Ран, – Риндо умоляюще прошептал это, сжимая бедра до боли. – Пожалуйста… Пусти… Из-за спины раздался смешок. Младший Хайтани подумал, что ему все-таки придется делать это на кровати, когда Ран вдруг резко отстранился и встал, протягивая ему руку – Риндо не верил своей удаче. Неловко он слез с кровати, понимая, что теперь каждый шаг становится угрозой: он был переполнен до предела. Голый Риндо с затвердевшим членом сразу же метнулся в сторону туалета. Желание было настолько сильным, что младший Хайтани даже не заметил, что брат тенью скользнул за ним – Риндо хотелось только скорее избавиться от этого давящего чувства внутри живота. Все ощущения смешались, как калейдоскоп: возбуждение, смущение, неловкость, обожание брата – все это бушевало в голове Риндо штормом на десять баллов. Когда младший Хайтани все-таки ввалился в туалет и с облегчением выдохнул, его затылок тут же обожгло чужое дыхание. Риндо не успел даже осознать происходящее, когда Ран обнял его со спины с обманчивой нежностью, а затем резко вошел одним толчком, грубо вжимая младшего в себя. По стволу Риндо скатилась первая капля, и он чувствовал, что это не смазка. С членом брата внутри младший Хайтани ощущал себя окончательно переполненным – с раздутым животом и растянутым кольцом мышц. – Ран… – Риндо понимал, что правда больше не может терпеть. – Все в порядке, – голос старшего Хайтани сейчас казался предельно приторным. – Ты ведь мне доверяешь? Я подержу. Неожиданно Риндо почувствовал, как его член у самого основания обхватывают холодные пальцы: контраст обживающих эмоций и ледяной реальности кружил голову. Это было настолько неловко, что младший Хайтани зажмурился, чтобы не видеть своего позора. Раздался журчащий звук. Риндо изливался, пока Ран, прижавшись к брату сзади, держал его член – это был какой-то особенный уровень близости, что-то предельно интимное, сокровенное. Младшему Хайтани хотелось сгореть со стыда, и вместе с тем он понимал, как возбуждает тот факт, что ладони Рана сейчас сжимают его член. Невольно Риндо застонал и еще больше обмяк в чужих руках, понимая, что он мочится с членом Рана внутри. Придерживая брата, старший Хайтани думал, что ему это нравится. Все. Ему нравится смущенный, в конец растерянный Риндо, ему нравится его горячий, пульсирующий член и осознание собственной роли – доминантной, хищнической. Поэтому, когда журчащий звук стал тише, а Риндо выдохнул с облегчением, Ран не дал ему даже стряхнуть капли с головки: через мгновение он прижал младшего к ванной, заставив его предельно расставить ноги. Риндо только охнул, когда брат вышел из него и тут же резко вошел снова, вбиваясь до самого основания. Возбуждение отдавалось дрожью, и Риндо совсем потерял контроль над собственным телом – он стонал и податливо разводил бедра, сам насаживаясь на член Рана. Этот секс балансировал на самой грани. Держась за бортик ванной, младший Хайтани принимал в себя крупную головку, ощущая, как сокращается собственный проход. Ран вбивался в него, его член задевал нужную точку при каждом толчке, и Риндо, забыв о стыде, умолял его толкаться глубже и прогибался в пояснице, чтобы усилить ощущения. Старший Хайтани прижимался к нему предельно близко, по-собственнически кусал за загривок, натягивал брата на себя, Когда Риндо кончал, он даже не осознавал происходящее: на секунду стало настолько хорошо, что младшему Хайтани показалось, будто он потерял сознание. Теплая сперма Рана заполняла его изнутри, и сам Риндо обильно кончал, тяжело дыша – все его тело тряслось от возбуждения. – Если так сильно любишь, – старший прошипел это на ухо брата, обнимая его за талию, чтобы тот не свалился на холодный кафель ванной. – Готов быть со мной настолько близко? – Я готов делать все, что ты попросишь, – Риндо прикрыл глаза, пока по его телу расплывалась приятная дрожь после оргазма. – Я правда так сильно люблю тебя. *** Вытянув руку, Ран скучающе разглядывал запотевший бокал с игристым, представляя себя пузырьком на самом его дне. Перед афтепати очередного модного показа старший Хайтани заранее закинулся таблеткой декседрина, но даже это не спасало его от отвращения: оно накатывало волнами и сразу утягивало на дно. Каждая такая тусовка нравилась Рану ровно до той секунды, когда он понимал, что и в этот раз не случится ничего интересного. Все эти люди вокруг – ничтожества. Они одеты без капли вкуса, они говорят на темы, в которых не понимают совсем ничего, они смеются, когда уместным будет только заплакать от нелепости происходящего. Разглядывая зал через запотевший бокал, Ран думал, что эти люди только марают своим присутствием мир высокой моды. Так сложно объяснить хоть кому-то этот поток мыслей в голове. Поморщившись, старший Хайтани поправил неизменные солнечные очки и выдохнул – он осознает собственную исключительность ровно настолько, насколько знает, что остальные гости тусовки не представляют собой совсем ничего, в какие бы бренды они ни влезали. Дело не в одежде, внешности, и даже не в сумме на карте. Дело в том, что они блеклые ничтожества. Моль, затаившаяся по углам зала, чтобы при ярком свете никто не заметил, как сильно она отличается от бабочки. – Попытки моли причислить себя в мир высокой моды угнетают, – Ран выдохнул и поднес игристое к губам, но пить не стал. – Что ты молчишь? Так и не дождавшись ответа, старший Хайтани натянул поводок, дернув его на себя – только тогда рядом раздалось сдавленное оханье. Уголок рта Рана дернулся в улыбке, и он обернулся к брату: поводок и пушистые кошачьи уши Риндо – задумка старшего. Несколько журналистов уже спросили у Рана, есть ли в этом скрытый смысл, и он с непроницаемым выражением лица говорил, что натянутый поводок означает связь между моделью и ее агентом, их зависимость друг от друга. Пока репортеры с восхищением кивали и щелкали камерами, старший Хайтани с трудом сдерживал хохот. Если в их сегодняшнем образе и есть смысл, то заключается он только в том, что Рану захотелось сделать Риндо котенком, который не может отойти от него на лишний шаг. – Риндо, я жду ответа, – старший Хайтани поставил многострадальный бокал на стол и натянул поводок еще чуть сильнее. – Или тебе нравятся эти моли вокруг? – Н…Нет, – Риндо выпалил это и тут же покраснел, сжимая бедра. – Они… И рядом с тобой не стоят… Ммм… Ран! Младший Хайтани слишком громко простонал имя брата, и несколько гостей с любопытством оглянулись в их сторону. Поспешно отвернувшись спиной к залу, Риндо еще раз застонал в кулак и прикусил губу – наверное, со стороны это выглядело странно, но Ран знал, что между ягодиц брата сейчас до предела вставлена анальная пробка: в рандомные моменты она начинает вибрировать. А еще под брюками Риндо нет нижнего белья, и младший постоянно тянул пиджак вниз, боясь, что кто-то увидит проступившее на ткани пятно его смазки. Конечно, это все желания Рана – он хотел, чтобы на этом вечере происходило хоть что-то интересное. – Кстати… Стоило старшему Хайтани начать говорить, как совсем рядом раздались щелчки фотоаппаратов. По привычке Ран обернулся, принимая постановочную позу – он даже не сомневался, что внимание снова приковано к нему: кожаные брюки, плотно облегающие его длинные ноги, и черные лодочки на остром каблуке весь вечер притягивали всех фотографов в зале. Но в этот раз рядом с Раном никого не оказалось. Все репортеры столпились в одном месте так плотно, что было даже не сразу понятно, кого они снимают – по залу пронесся первый шепот, каждый взгляд был прикован в сторону неожиданного гостя. Ран и сам не заметил, как в раздражении снова схватил бокал за тонкую ножку. Старший Хайтани не понимал, что происходит, и это злило особенно сильно – почему он не в центре внимания? На секунду возникло даже желание приподнять темные очки, но в следующее мгновение незнакомец все-таки растолкал фотографов и прошел в зал, насмешливо оглядываясь по сторонам. Ран никогда не интересовался миром других моделей, не запоминал чужих имен и этого человека видел впервые – но его будто окатили ведром ледяной воды. Неизвестный юноша почти искрился в свете многочисленных роскошных люстр: и дело было даже не в ярко-розовом цвете волос. Он присутствовал в зале, но вместе с тем будто находился в своем мире – шел уверенно, не глядя по сторонам, и насмешливо улыбался. Несмотря на невысокий рост и худобу, парень будто смотрел на всех свысока, смеясь только глазами. В последнюю секунду Ран опустил бокал, понимая опасность разбить его на мелкие кусочки. Сощурившись, старший Хайтани еще раз оглядел незнакомца, надеясь найти изъяны в его образе, но все было подобрано безукоризненно – свободный пиджак из белого атласа на голое тело, розовые перья на окантовке рукавов и оплетающий ухо черный каф, заканчивающийся массивным крестом. Ран так долго разглядывал парня, что не сразу заметил: остальные взгляды тоже прикованы к нему. Какое-то время в зале стояла тишина, но затем послышались первые перешептывания – старший Хайтани отметил, что у многих на лице проступила неприязнь. – Кто это? – в голосе Рана сквозила откровенная нервозность, и он дернул поводок слишком резко, отчего Риндо едва не свалился к его ногам. – Давай, ты же всех знаешь. – Харучиё Санзу, – пробка между ягодиц младшего наконец-то перестала вибрировать, и он выдохнул с облегчением, разжимая бедра. – Амбассадор дома Гуччи. – Гуччи, – Ран протянул это задумчиво, стараясь скрыть, как его задело, что этот парень уже представитель люксового бренда, а он здесь все еще на правах обычной модели. – И почему все смотрят на него, как на педофила и серийного убийцу? – Он… – какое-то время Риндо подбирал слова. – Сначала прославился, как веб-кам модель. А потом его позвали в Гуччи. Его не особенно жалуют в модельном мире. – Что? Веб-кам? – Ну он… Снимал, как… – Риндо, я знаю, что такое веб-кам. Младший Хайтани хотел ответить еще что-то, но снова согнулся пополам, сложив ладони на паху – пробка начала вибрировать. Впрочем, Ран уже отвернулся от него, снова разглядывая неизвестного Харучиё: злость сменилась любопытством – эта история заинтересовала старшего Хайтани. Теперь он понимал, что Харучиё тоже слышит перешептывания за спиной и чувствует неприязненные взгляды. Только держится он так, как будто ему плевать – плевать не наигранно, а на самом деле: парень как будто каждым своим жестом смеется над происходящим. Никто не разговаривал с ним, брезгливо шарахался, если парень оказывался поблизости, а Харучиё только схватил с барной стойки пару коктейлей и, потягивая оба одновременно, с любопытством оглядывался по сторонам. Смотреть на одного человека слишком долго – ошибка. И Ран понял, что совершил ее, когда их с Харучие взгляды столкнулись: его глаза были необычного, прозрачно-голубого цвета – как тонкий весенний лед. К этому моменту старший Хайтани окончательно решил для себя, что Харучиё не представляет собой ровным счетом ничего – как и все остальные. Статус веб-кам модели это просто его аксессуар: как каф на ухе или розовые перья на рукавах. Ран старался не думать, что просто успокаивает себя этим – потому что никто не может сиять ярче него. Стоило подумать об этом, как Харучиё вдруг направился в сторону старшего Хайтани, и тот не смог сдержать самодовольной улыбки: ну конечно, сейчас веб-кам модель попытается наладить с ним контакт. Это Ран не знает никого из коллег в модельном бизнесе, а вот его знают все. Меньше всего старший Хайтани ожидал, что Харучиё просто пройдет мимо него, даже не оглянувшись, и с невозмутимым видом возьмет себе пару виноградин со стола с закусками. Пока Ран ощущал, как злость медленно сжимает его горло холодными пальцами, Харучиё раскусил виноградину и вдруг обернулся к старшему Хайтани, наигранно подмигнув ему: – Сучки обсуждают меня, потому что, когда они говорят о себе, их никто не слушает.