Дисфория

– Эй, чем ты занимаешься? – До конца голосования осталось семь минут, – Риндо был так сосредоточен какими-то махинациями в своем телефоне, что даже не повернулся к брату. – Я успею проголосовать за тебя еще несколько раз. – Ты сейчас серьезно? – брови Рана поползли наверх. – Не позорься сам и не позорь меня. Когда старший вытянул из рук Риндо телефон, тот растерянно захлопал глазами. Они оба сейчас сидели в первом ряду огромного зала Токио Доум*. До начала премии «Икона стиля», которую крупнейший японский музыкальный канал проводит каждый год, оставались считанные минуты – свет в зале уже погасили, отовсюду слышался напряженный гул, на зрительских местах мерцали баннеры в поддержку участников: шоу еще не началось, но атмосфера была накалена до предела. Премия считалась одной из самых значимых в мире моды Японии, и получить заветную статуэтку хотел каждый из номинантов. Но Ран сейчас думал совсем не о победе: на премию ему было плевать. Он смотрел на Риндо: такого искренне взволнованного, растрепанного, в свободном бежевом свитере и укороченных голубых джинсах. Старший Хайтани отстраненно подумал, что не помнит, во что одет сам. Брат так сильно, от всей души желает ему победы, пока сам Ран хочет только оказаться как можно дальше от этого шумного переполненного людьми зала: сегодня справиться с нервозностью не помогли даже таблетки. Старший Хайтани начал в панике думать, что ко всем препаратам у него выработалось привыкание. С начала дня он заглотил уже целую горсть капсул, но желанное мутное спокойствие так и не пришло. Ран теребил рукава, натягивая их до самых кончиков пальцев, кусал губы, постоянно менял положение ног – закидывал левую на правую, а потом наоборот: и так каждую минуту. Он видел, что Риндо переживает, но ничего не мог с собой поделать. Словно сквозь туман, до старшего Хайтани долетел диалог с ряда позади них с братом. – Ты слышала, что случилось с братьями Кавата? – До сих пор не верю, что они такие двуличные бляди. На камерах они были такими хорошими, а оказалось, что через свой фонд отмывают деньги и содержат подпольные клубы, где торгую наркотой. – Вроде, там еще замешана проституция малолетних. И они обвиняли других в аморальном поведении в интернете. А сами… – А ведь они еще хотели нажиться на Ране Хайтани. Я слышала, что они обвинили его, будто бы он хотел переехать их на машине. Но ни на одну из камер этот момент не попал, а все свидетели говорят, что такого не было. – Тише, Ран же сидит прямо перед нами. Вдруг услышит… – Ну мы же не его обсуждаем… Очевидно, что теперь дело всей жизни этих Кавата пойдет ко дну. Хотя мне плевать, они были так назойливы. Обвиняли меня, что… Дальше старший Хайтани слушать не стал. Сегодня ему особенно казалось, что он сошел с ума. Все вокруг пугало Рана: выкрики толпы, слепящий свет прожекторов, репортеры, что постоянно направляли в его лицо объективы – участь избранных, оказавшихся в первом ряду. В голове скользнула мысль: интересно, сколько родители потратили, чтобы замять ситуацию с братьями Кавата? Ран не чувствовал вины – только бесконечную усталость. Церемония уже началась, на сцену вышли ведущие, играла музыка – все это транслировалось онлайн, тысячи человек сейчас с придыханием следили за ходом премии. Объявляли какие-то второстепенные номинации, зал взрывался аплодисментами, выступали известные группы: а Рану хотелось только сжаться, обняв свои колени, и ото всех спрятаться. Он хотел позвать на помощь, но язык как будто онемел и распух в горле. Старший Хайтани чувствовал, как брат несколько раз сжимал его руку, что-то говорил, смотрел с неподдельной тревогой – а Ран не знал, как объяснить, что ему страшно. Страшно до дрожи в коленях. На сцене танцевали девочки из популярной сейчас группы: они ослепительно улыбались в своих откровенных нарядах, и старшему Хайтани показалось, что его сейчас стошнит. Не от выступления – от самого себя. В этом ярком, праздничном мире, где все улыбаются, смеются и борются за победу в ничего не значащей номинации, Рану хотелось только одного. Исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть. Он был бы рад, если бы его сердце сейчас остановилось, или оторвался тромб, или случилось кровоизлияние в мозг – что угодно, только бы не сидеть в этом ярком свете прожекторов на первом ряду огромного концертного зала. – А наша следующая номинация называется «Прорыв года». Она вручается тому, чья образы всегда были неожиданными и вызывали больше всего удивления, – известный актер, что сегодня вел премию вместе со своей напарницей, вокалисткой популярной группы, выдержал театральную паузу. – Посмотрим, кого же выбрали наши зрители. И это… Санзу Харучиё! Зал взорвался волной аплодисментов и криками. Рану показалось, что все его внутренние органы покрываются толстым слоем льда – Харучие появился на сцене буквально из ниоткуда. Гостей в зале рассаживали по степени известности и веса в обществе, и амбассадор Гуччи оказался гораздо дальше Рана: поэтому тот даже не заметил его присутствия. Старший Хайтани не сразу осознал, что его руки мелко задрожали. – Ран, успокойся, – Риндо сжал ладонь брата, с опасением следя за его реакцией. – Эти номинации ничего не значат. Уверен, что ты возьмешь главную награду. Истерический хохот душил старшего Хайтани так сильно, что ему пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя: ему было плевать на все награды мира. Глядя на улыбающегося Харучиё, Ран думал только о его словах, случайно услышанных в кофейне – о том, что люди не хотят верить в надменных богов. Старший Хайтани убеждал себя, что его просто рассмешила чужая глупость. Но на самом деле он испугался: испугался так сильно, что сейчас при виде Санзу его затрясло. А Харучиё стоял на сцене, шутливо кланяясь залу. Одет он был, конечно, в Гуччи – зеленый бомбер с мелкими логотипами бренда и вышитым на спине драконом явно был велик ему размера на три минимум. От этого ноги Санзу, обтянутые узкими черными джинсами, казались еще более худыми, почти болезненными. Заканчивали образ массивные лоферы с крупными золотыми буквами. Рану не нужно было вглядываться, чтобы знать, что там написано – ГУЧЧИ. У него у самого в шкафу стояли такие же. Старший Хайтани подумал, что нужно будет их выкинуть. – Я действительно счастлив быть здесь сегодня, – Санзу стоял на сцене, держа статуэтку перед собой. – Обещаю и дальше вас не разочаровать. Говоря это, Харучиё широко улыбнулся и подмигнул – Ран был уверен, что тот смотрел прямо на него, хотя объективная вероятность этого стремилась к нулю. Старший Хайтани увидел блестящую сережку в языке Санзу, когда тот говорил. А еще улыба амбассадора Гуччи была такой же, как на его трансляции, когда он предлагал раздвинуть ноги за пять миллионов иен. Рана затошнило с новой силой, и в его голове мелькнула мысль, что если его вывернет перед десятками камер, награждение Харучиё точно войдет в историю. Ран не хотел делать ему такой подарок. Остальная часть награждения отложилась в памяти старшего Хайтани только вспышками ярких цветов, громкой музыкой и головной болью. Он уже не понимал, что происходит на сцене, кому вручают статуэтки, какие это были номинации и что вообще говорят ведущие – Рану казалось, что его голова сейчас взорвется. Риндо все чаще косился на брата с опасением, но сделать ничего не мог: они сидели на первом ряду под прицелом множества камер. Собственное имя и фамилия прозвучали для Рана так неожиданно, что он вскинул голову и настороженно огляделся. В зале воцарилась почти мертвая тишина. Старший Хайтани чуть нахмурился, и Риндо в этот момент взял его за локоть и одними губами прошептал: – Ты победил. Тебе нужно идти на сцену. Ран ничего не понимал, но на удивление послушно поднялся и двинулся вперед. Собственные ноги не подчинялись и казались чужими, неподъемными – Ран чувствовал на себе тысячи липких взглядов, они облепили его, словно разъедающая кожу паутина: хотелось только оказаться как можно дальше он всех этих людей. Уже поднимаясь на сцену, старший Хайтани подумал, как это абсурдно – его сейчас назовут иконой стиля, а он так и не вспомнил, во что одет. Пока Ран стоял прямо, ведущие что-то говорили, но он не улавливал их слов. Вместо этого старший Хайтани смотрел в зал, но его взгляд никак не мог сфокусироваться на чем-то одном – перед ним океан размазанных лиц и ярких вспышек, и Ран вот-вот утонет в зловещих волнах. Запоздало старший Хайтани заметил, что на экранах за спиной мелькают его недавние фотосессии: он видит самого себя, увеличенного в десятки раз, но не помнит, когда это было. – Ран, быть иконой стиля года – это большой почет, ведь большинство наших зрителей выбрали вас, как образец для подражания. Тем самым они выразили вам свою любовь, – ведущая ослепительно улыбнулась, протягивая старшему Хайтани статуэтку. – Думаю, и у вас найдутся слова для ваших фанатов. Рану хотелось только позвать на помощь. Но вместо этого он взял награду в одну руку, а микрофон в другую – в зале стало настолько тихо, что старший Хайтани начал всерьез сомневаться, происходит ли это на самом деле: или эта церемония идет только в его воспаленном сознании? – Если любовь сейчас выражается отправкой голосов в приложении, то мне страшно узнавать, что такое ненависть, – Ран говорил и параллельно думал, что слова срываются с его губ против воли. – Сейчас люди готовы называть богом кого угодно: порнозвезду, посредственность или даже откровенную бездарность, которой хватает наглости обратить на себя внимание. Я не хочу стоять в одном ряду с этими людьми. Я – это неповторимый мрак, на который все хотят быть похожими, просто потому что не могут меня понять. Я рожден ползать, но вместо этого танцую с тьмой и превращаюсь в осязаемого кумира для толпы марионеток, который взращивают ко мне ненависть и маскируют это под любовью. Поэтому пусть эту награду возьмет тот, кому этого действительно хочется. На последних словах Ран просто сбросил статуэтку со сцены и вернул микрофон ошарашенной ведущей. Он уже спускался по лестнице, когда затихший зал разразился такими овациями, что даже стены стадиона содрогнулись – люди кричали, хлопали, топали ногами и выкрикивали имя Рана: а он думал, что вот-вот потеряет сознание. Старший Хайтани медленно шел к своему месту, пока репортеры направляли на него свои камеры. Каждому хотелось запечатлеть исторический момент. Рану хотелось, чтобы в этот момент какой-нибудь безумец из толпы пристрелил его. Но он дошел до своего места и буквально рухнул рядом с братом. У Риндо на лице застыло крайне сложное выражение – смесь восхищения и растерянности. Аплодисменты длились так долго, что ведущие никак не могли продолжить. Когда зал все-таки немного стих, церемония начала плавно подходить к завершению – Рану хотелось оказаться дома как можно скорее и проспать пару дней, минимум. Ему казалось, что там, на сцене, он истратил все свои силы и теперь без чужой помощи не сможет даже встать. Но старший Хайтани недооценил себя: когда ведущие произнесли прощальные слова, и экраны на сцене погасли, он сам поднялся и спокойно обернулся к брату, кивая на выход. Номинанты премии выходили через отдельный коридор, чтобы не увязнуть в толпе, и Риндо поспешил поскорее уйти и увести Рана, чтобы тот не столкнулся с Харучиё: учитывая состояние старшего, эта встреча могла бы стать последним днем в жизни амбассадора Гуччи. В какой-то момент Риндо показалось, что насмешливые прозрачные глаза мелькнули совсем рядом. Его сердце заколотилось, но Ран, к счастью, отрешенно смотрел перед собой и вряд ли видел что-то по сторонам. – Сейчас сразу поедем домой, – младший ободряюще коснулся мизинцем холодной ладони брата. – Потерпи немного. Хочешь, я снова поведу? Ответа Риндо не услышал. Ран держался довольно стойко, когда они выходили из концертного зала, но в коридоре он вдруг остановился и как будто бы стал еще бледнее. Весь день он ничего не ел, и только перед самым началом церемонии надкусил кусок пирога с клубникой. Теперь к его горлу подкатывала тошнота: она тоже была со вкусом клубники. Ран слабо выдохнул, а потом с уверенностью направился в сторону уборной. Младший Хайтани проводил брата взглядом, полным жалости: он бы очень хотел помочь – только знать бы, что делать. В последнее время Ран ненавидел, когда кто-то оказывался рядом, когда его выворачивало наизнанку: поэтому Риндо помялся у двери, но все-таки решил не заходить. Коридор наполнялся людьми – почти всех младший Хайтани знал: известные модели, актеры, блогеры и музыканты. Около тех, кто держал в руках статуэтку, толпились репортеры. Риндо знал, что убираться отсюда нужно как можно скорее. – Прошу прощения… Риндо Хайтани? Больше всего Риндо боялся столкнуться с Харучиё – и он был уверен, что, обернувшись, увидит именно его. Но за спиной младшего Хайтани стоял неизвестный ему парень: он был совсем молодым и тоже носил круглые очки в золотистой оправе. Даже его волосы были осветлены, а часть прядей покрашены – только не в голубой, а в розовый. – Меня зовут Масаки Миура… Мы не знакомы, – парень явно очень смущался. – Я так много о вас слышал. Я сейчас работаю стажером в модельном агентстве. «Ниппон моделс»… Вы вряд ли слышали, оно совсем маленькое. – Очень даже слышал, – Риндо был так рад, что перед ним не Харучиё, что едва не стиснул этого стажера в объятьях. – У вас есть несколько подающих надежды молодых моделей. – Я занимаюсь их продвижением, как и вы, – парень заговорил чуть увереннее, но все равно отводил взгляд. – Я всегда восхищался вами, ведь вы помогли брату сделать такую карьеру, хотя никогда не работали в модельном бизнесе. Я бы хотел стать похожим на вас. – Успех Рана – это только его заслуга, – Риндо мягко улыбнулся. – А я лишь… Занимался технической частью. И коммуникациями. То, что он ненавидит. – А вы бы… – Миура покраснел. – Не могли бы дать мне несколько советов? Как лучше заниматься продвижением неизвестных моделей? Глаза Риндо загорелись: он действительно полностью взял на себя роль менеджера брата – он обучался всему с нуля, и если кому-то этот опыт будет полезным, то младший Хайтани готов с радостью им поделиться. Он начал быстро рассказывать молодому стажеру то, с чего начинал сам – как выстраивал стратегию общения с брендами, как составлял письма, как выбирал лучшие рекламные предложения. Сначала Миура слушал и горячо кивал, смотря на Риндо с неподдельным восторгом. А потом выражение в его глазах сменилось настоящим ужасом. Даже младший Хайтани почувствовал, как покрывается мурашками – пробормотав какие-то слова прощания, парень поспешил потеряться в толпе. А вот у Риндо такой возможности не было. Обернувшись, он столкнулся с пронизывающими насквозь глазами брата. Ран явно был в гневе: его лицо застыло, а челюсть напряглась, словно он с трудом сдерживается от того, чтобы начать кричать. Прямо сейчас старший Хайтани выглядел так жутко, что на мгновение Риндо на самом деле его испугался: он не понимал, где провинился – он ведь всего лишь поговорил с мальчиком-стажером… – Ран, я… – Может быть, сразу пойдешь работать к конкурентам? – Ран говорил с таким презрением, что даже морщился. – Расскажешь им, какой ты молодец и как много сделал. – Нет, ты не… – Не смей меня перебивать, – старший Хайтани дернул брата за руку и буквально вывернул ее, впечатав того в стену. – Давай, поделись со всеми своими методами, чтобы как можно больше моделей стали популярными. Иди и помогай всем, рассказывай о своем успехе, делись им с миром. Со стороны их разговор уже не походил на простую светскую беседу. Все больше людей начали останавливаться рядом и как бы невзначай прислушиваться. Риндо еще раз попытался объясниться, но Ран злобно прошипел в его лицо: – Когда ты уже научишься проводить грань между мной всеми остальными? То, что ты делаешь для меня, ты не можешь делать для других. Ты не можешь быть хорошим для всех. А потом щеку Риндо обожгло болью. Брат ударил его с такой силой, что звонкий звук пощечины пролетел по всему коридору. От неожиданности и разгорающейся боли младший Хайтани шагнул назад – а Ран в это время толкнул его и резко развернулся. Всего мгновение, и его облаченная в черный высокая фигура растворилась в толпе. Когда Риндо пришел в себя, брата уже не было рядом. Младший Хайтани беспомощно метался по коридору, даже пробовал звать Рана, звонить ему – но брат исчез, оставив после себя только пульсирующую боль в щеке. *** – У тебя же есть хорошая дурь? Только попробуй сказать, что нет. Я перережу тебе горло прямо здесь. – Конечно, господин Хайтани. К вашему приходу я всегда придерживаю что-нибудь особенное. Вас проводят в ВИП-комнату и все принесут. Ран кивнул и нетвердой походкой направился за двумя служащими клуба: по пути сюда в такси он выпил целую бутылку вина прямо из горла, и сейчас мир предательски вертелся перед его глазами – но желанная пустота в мыслях пока не наступила. Все вокруг было фиолетовым, вспыхивал неон, грохотала музыка. В клубе «Гейша супермэн» на Роппонги собиралась вся элита Токио – цена брони столика на одну ночь здесь превышала среднюю зарплату офисных служащих, а ради мест на танцполе нужно было простоять несколько часов очереди. Но сейчас Ран шел мимо столиков, мимо красивых девушек в Шанель, мимо парней с символичными татуировками, выдыхающих дым из своих кальянов – все это будто происходило за тонким-тонким слоем льда. А он, Ран, тонул в своем кошмаре. Многих людей в этом клубе старший Хайтани знал. Ему махали рукой, звали присоединиться за столик, но он спокойно шел мимо, пошатываясь: сегодня он будет уничтожать себя один. Рана привели в отдельную комнату на втором этаже, одна стена в которой была полностью стеклянной. С обратной стороны стекло было тонированным, а вот старший Хайтани мог наблюдать за происходящим в клубе, словно с пьедестала – но его это не интересовало. Стоять прямо было сложно, и Ран наконец-то рухнул на мягкий диван. Комната освещалась фиолетовым неоном, и старшему Хайтани казалось, что этот неон вгрызается в его радужку, проникает в тело, разъедает внутренние органы и дробит кости. Но даже это не сравнится с той болью, которую он сейчас испытывал. Сначала принесли джин и ананасовый сок со льдом. Ран мешал их дрожащими руками, проливая половину на пол и свои колени – у него не было цели напиться до приятного расслабления: ему нужно было, чтобы сознание отключилось. Старший Хайтани пил почти взахлеб, как воду, но никак не мог достичь желанного эффекта. Ему было плохо, больно, его выворачивало наизнанку и хотелось кричать, но голоса не было. Почему Риндо поступил с ним так? Он разве не понимает, в каком он, Ран, состоянии? Ран ненавидел, когда его ставили вровень с другими. Давая советы тому парню в очках, Риндо будто бы рушил тайну, рушил их связь – он как будто делал для других то, что делал только для него, Рана. Старшему Хайтани казалось, что его предали, обесценили, надругались над его достоинством, когда он и так был не в состоянии ответить. Рану казалось, что на него сейчас давит весь мир. – Это нью-йоркское распятие, – перед старшим Хайтани вдруг оказывается крошечный клочок цветной бумаги на бархатной подушке. – Дурь, популярная в Штатах в девяностые. Сейчас тот еще раритет. Вам понравится, господин Хайтани. Ран не уловил момент, когда ему принесли ЛСД – кажется, как будто марка оказалась тут сама по себе. В комнате было пусто. Старший Хайтани огляделся, несколько минут понаблюдал за танцующей внизу толпой, а затем залпом допил все, что было в стакане, и положил наркотик под язык. Ему просто нужно было спасение. Просто способ сбежать от самого себя и этой бесконечной боли. У плодов его искушения был вкус меланхолии, и сейчас эти плоды расцветут в его сознании. Ощущение времени исказилось, а потом и вовсе разлетелось вдребезги. Ран чувствовал, как медленно и тяжело бьется его сердце, как кровь шумит в венах, как слюна стекает по горлу. Он не мог пошевелиться, не мог даже вдохнуть, а сознание как будто уносилось куда-то вверх, но не пробивало потолок. Потому что он вдруг куда-то исчез. С огромным трудом Ран поднял руку и потянулся к стакану, но вдруг с ужасом увидел, что плоть слезает с его костей и падает на пол, к пролитому джину. Старший Хайтани попытался позвать на помощь, но вместо этого сполз с дивана и тоже растянулся на полу. Каким-то образом в руках Рана оказался телефон. Он включил камеру и долго рассматривал свое лицо – в глазах почему-то не было зрачков, а губы переползли на щеку. Это было красиво. Это было искусство. Ран сделал снимок. Может быть, настоящий бог увидит это фото и спасет его. *** (My Name (Feat. Swervy & Jeminn) · HWANG SANG JUN - если читать под это, будет прикольнее) Риндо уже полчаса переминался с ноги на ногу у черного Майбаха. Люди продолжали разъезжаться с огромного стадиона, мимо сновали машины, но Ран как будто исчез. Его телефон был отключен, около автомобиля старшего Хайтани тоже не нашлось. Риндо даже позвонил на ресепшн их дома, надеясь, что брат вернулся на такси, но там ему ответили, что Ран еще не появлялся. Все вокруг веселились, хохотали, думали, где продолжить отмечать свои победы в номинациях – а Риндо хотелось закричать от отчаяния. Он снова все испортил. Всё было плохо, а он умудрился сделать еще хуже. Во всех соц сетях говорят о Ране, вокруг люди обсуждают выходку Рана, а он, Риндо, даже не знает, где искать брата в огромном Токио – это все похоже на страшный сон. В детстве, когда младший Хайтани пугался, он садился на корточки, закрывал лицо руками и плакал. Сейчас ему хотелось сделать то же самое, но вокруг полно людей, а ему уже давно не пять лет – Риндо ощущал себя самым бесполезным человеком на земле. В момент, когда он на самом деле был готов разрыдаться от отчаяния, его телефон пиликнул. Сообщение обозначило, что Ран появился в сети. Сердце Риндо заколотилось, но он не успел набрать номер брата – следом появилось оповещение о новом посте старшего в Инстаграм. Руки Риндо так тряслись от тревоги, что он не сразу сумел открыть нужное приложение. Но интуитивно он уже чувствовал: кошмар только начался. Фото было смазанным, но перепутать Рана еще с кем-то просто невозможно. Он лежал на полу бледный, почти синеватый, его волосы разметались по полу, а глаза закатились так, что зрачков почти не было видно. Взгляд Риндо переместился к подписи под снимком. «Твй непртримый мррак» Сразу после латинских букв эмоджи – почему-то красный вертолет: скорее всего, Ран в таком состоянии просто не долистал до того, что хотел поставить на самом деле. Геолокация над фото тоже была: отрешенно Риндо подумал, что она определилась автоматически. Клуб «Гейша супермэн» Около минуты младший Хайтани просто смотрел на фотографию, и в его груди тонкий ручеек тревоги превращался в настоящий водопад – один снимок ничего не доказывает, но в посте Рана указано и конкретное место: конечно, после его вызывающей выходки все журналисты ломанутся в клуб. Риндо не хотелось думать, какой скандал случится, если брата найдут обдолбанным и неспособным даже стоять на ногах. Весь страх испарился в одно мгновение. Младший Хайтани холодно подумал, что он просто обязан предотвратить катастрофу – он знал «Гейшу», они с Раном несколько раз были там вдвоем. Навигатор показывал, что ехать до клуба полчаса. Сидя за рулем Майбаха, Риндо чувствовал, как сильно здесь пахло братом: младший Хайтани молился не попасть в пробку, потому что сейчас на счету каждая чертова минута. И конечно, он увяз в потоке машин – количество людей, пытающихся отъехать от стадиона, было каким-то неисчисляемым. Риндо давил на гудок скорее от нервозности, чем от веры в то, что это как-то поможет. Чем больше времени бездействуешь, тем больше страшных мыслей приходит в голову. Состояние Рана, когда он сбежал, было просто неадекватным – а теперь неизвестно, что он вообще принял и что с чем смешал. Теперь репутация брата уже не волновала Риндо: он просто умолял неведомые ему силы, чтобы старший был жив – и, как назло, воображение подсовывало самые худшие картины. Как Ран лежит на полу и не дышит, как его тело уже затвердело, как из лавандовых глаз исчезли даже тусклые огоньки жизни. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – губы Риндо дрожали. – Просто дождись меня. Вся надежда была на то, что репортеры стоят в такой же пробке. Когда младший Хайтани провел в Майбахе уже сорок пять минут, но навигатор показывал, что до клуба ехать еще пятнадцать, хотя он находился лишь в километре, терпение Риндо сдало. Бросив машину на обочине, он просто помчался вперед. Дни в августе еще были теплые, но ночью в ветре уже чувствовалась прохлада. Сейчас этот ветер хлестал по разгоряченным щекам Риндо, обдувал лицо и будто пытался затормозить его: но младший Хайтани бежал, хотя его легкие горели, а сердце колотилось так быстро, что перекрывало все остальные звуки. В клуб Риндо ввалился, едва держась на ногах и жадно глотая воздух. Он даже не мог проговорить, чтобы его отвели к брату – но хозяин заведения в темных круглых очках и шубе под леопарда на голое тело понял все и так. Один из охранников проводил Риндо к ВИП-комнате, но заходить вместе с ним тактично не стал. – Ран! Ран, ты меня слышишь?! Младший Хайтани почти рухнул на колени рядом с Раном. Все вокруг было фиолетовым, брюки липли к залитому алкоголем полу, а телефон брата так и остался в его ослабших пальцах. Ран лежал с закатанными глазами: его губы были приоткрыты, словно перед тем, как лишиться сознания, он кричал – во всем этом было что-то жуткое, безжизненное. Дыхание Риндо еще не восстановилось, но отстраненно он подумал, что еще никогда ему не было так страшно. Это был самый худший день в его жизни. В этой фиолетовой комнате время шло по-другому, и младший Хайтани не знал, сколько времени он просто просидел у изломанного тела брата. Он боялся проверять, бьется ли чужое сердце. А если нет? Если Ран не дышит? Что делать тогда, как быть, кого звать на помощь, как жить?!Паника душила, и Риндо вдруг ощутил еще и злость на самого себя: он был таким жалким – брата нужно спасать, а он сидит и трясется от страха. Прикрыв глаза, младший положил ладонь на костлявую грудную клетку Рана. Несколько секунд тишины сводили с ума, но затем Риндо различил тихое, совсем слабое биение: сердце старшего Хайтани боролось, с трудом продолжая разгонять кровь по организму. На всякий случай Риндо проверил еще и дыхание брата – оно осело на коже легким, едва ощутимым прикосновением. И все-таки оно было. – Спасибо, – младший Хайтани прошептал это, хотя и сам не знал, к кому обращается. – Я так рад… Спасибо. Встав на ноги, Риндо попытался поднять тело брата – вышло с трудом, Ран оказался довольно тяжелым и все время заваливался в сторону: но все-таки у младшего вышло поставить его в вертикальное положение, перекинув чужую руку через свое плечо. Именно в этот момент со стороны коридора раздались крики и щелчки фотоаппаратов. – Правда, что Ран Хайтани здесь? – Он принимал наркотики? – Он часто здесь бывает? Движимый какой-то неведомой силой, Риндо, поддерживая брата, вывалился в коридор, но тут резко остановился: он просто не знал, что делать дальше. Ран в его руках без сознания и так и норовит сползти обратно на пол, голоса репортеров все ближе, а младшего Хайтани будто бы парализовало от того, сколько всего произошло в один вечер. Перед глазами поползли фотографии – как он пытается защитить Рана от вспышек, как он прикрывает его собой, но ничего не выходит: на снимках брат, что не в состоянии даже стоять, будет висеть на нем с закатанными глазами. И Риндо не сможет объяснить старшему, почему не вышло всего этого предотвратить. Потому что он испугался. Потому что он не знал, как поступить. Для Рана это все не причины, а жалкие оправдания. – Эй, пошли. Я выведу вас через черный ход. Сначала Риндо подумал, что просто сошел с ума и слышит какие-то голоса сквозь грохочущую из зала музыку. Но когда он в растерянности обернулся, в коридоре появился третий человек – он возник среди вспышек неона, как призрак. А еще он был одет в зеленый бомбер Гуччи, а в уголках его губ виднелись шрамы. Прямо перед братьями Хайтани стоял Санзу Харучиё. – Ну же, – амбассадор Гуччи нетерпеливо повел плечом. – Я знаю, что ты мне не доверяешь. Но сейчас у тебя ведь нет выбора, правда? Ты же не хочешь, чтобы лицо твоего обдолбанного Рана украсило все первые полосы? Риндо не понимал, откуда Харучиё вообще взялся в этом коридоре и почему сейчас предлагает свою помощь. Они с Раном не вступали в открытый конфликт, но буквально несколько часов назад старший Хайтани на сцене съязвил о порнозвездах, очень не тонко намекнув на Санзу – нормального человека это точно бы задело. И нормальный человек захотел бы отомстить. Возможно, именно это сейчас и делает Харучиё: его глаза непроницаемы, и Риндо не может определить, что плещется на их стеклянном дне. Но в одном этот человек прав – у младшего Хайтани просто не осталось выбора. – Помоги нам сбежать. Когда Санзу перекинул вторую руку Рана через свое плечо, держать старшего Хайтани стало чуть проще. Щелчки камер и голоса репортеров звучали уже совсем близко, но амбассадор Гуччи уверенно направился в противоположную сторону – Риндо оставалось только следовать за ним, поддерживая Рана. Время в который раз за этот вечер сломалось. Младшему Хайтани казалось, что все происходит, словно в замедленно съемке: они с Харучиё бегут, буквально таща Рана за собой, а их преследует толпа журналистов. Риндо снова подумал, что это самый худший день в его жизни. Перед глазами мелькал неон, мелькали странные картины на стенах, мелькали накуренные пьяные люди, которые выходили из других ВИП-комнат и в недоумении оглядывались. – Здесь кино что ли снимают? Риндо захотелось истерически расхохотаться. Если бы это было кино, то в жанрах бы стояло порно, драма и элементы черной комедии. Рейтинг обязательно восемнадцать плюс. – Хайтани, блять, шевели ногами, а не витай в облаках. Твой брат тощий, как анорексичка, но тяжелый. Этот оклик Харучиё будто бы придал Риндо сил – последний рывок, и они втроем вывалились на улицу через черный ход: здесь была какая-то автостоянка. Младший Хайтани еще даже не пришел в себя, а Санзу толкнул на него Рана и бросил через плечо: – Подержи его, я сейчас подгоню сюда машину. Все остальное Риндо помнил обрывками – кажется, прошла минута, и рядом с черным входом остановилась старенькая КИА с наклейкой каршеринга. Из нее вылез Харучиё и снова закричал, чтобы младший Хайтани сел за руль. Риндо никогда не водил таких дешевых машин. Дальше у него в памяти образовался провал – какие-то слова, действия, длинные ноги Рана, которые не умещаются на заднем сидении. Риндо пришел в себя, только когда гнал за рулем по пустому шоссе, и ветер врывался в открытое окно, растрепывая его волосы. Руки на руле дрожали, а сзади Харучиё устроил голову Рана на своих коленях и сосредоточенно смотрел в окно. Им удалось сбежать от репортеров, но теперь Риндо совсем перестал понимать, что происходит. Младший Хайтани просто ехал по какому-то наитию, и, когда они проезжали какой-то совсем заброшенный район, Харучиё вдруг произнес: – Стой. Встанем тут. – Но… – Я не знаю, чего наглотался твой брат. Но нужно привести его в чувства, пока он не покинул тебя раньше времени. Поэтому ты сейчас пойдешь в магазин – вон он, с мерцающей вывеской. Там ты возьмешь несколько литров воды и лайм. Если не будет, то пойдет и лимон, но лучше лайм. Потом зайди в аптеку и возьми фильтрум или полисорб. Можно оба. Понял? – Но… – Я не сделаю ничего с твоим драгоценным Раном. Третье «но» Риндо задавать уже не стал – Санзу помог им сбежать из клуба, поэтому вряд станет делать что-то, что навредит старшему, сейчас. А если сделает… Разве все и так уже недостаточно плохо? Вздохнув, Риндо вылез из машины и направился в указанном направлении, повторяя про себя странный список покупок от амбассадора Гуччи. Ему просто хотелось, чтобы этот кошмарный день скорее закончился. Когда младший Хайтани скрылся в дверях магазина, Харучиё опустил взгляд на лежащего на его коленях Рана. На улице было темно, фонари в районе отсутствовали, но они остановились у какого-то не то клуба, не то притона – на его входе видел фиолетовый неоновый крест. Теперь старшего Хайтани освещал именно этот крест. Впервые Харучиё видел его настолько близко: такой красивый, почти нереальный Ран с его острыми скулами и резко очерченными губами – это был показной блеск произведения искусства при общем болезненном впечатлении. Санзу подумал, в каком отчаянии сейчас должен быть Риндо, если так легко оставил брата с ним. Ведь он, Харучиё, может сделать что угодно – может изрезать это красивое лицо, обезобразив его, может сделать снимки, чтобы шантажировать Рана до конца жизни. Может даже убить его… Но вместо этого Санзу только смотрит на старшего Хайтани задумчиво, почти любовно, и гладит его по холодной щеке кончиками пальцев. – Какой красивой бывает боль, – Харучиё шепчет это с восхищением, склонившись над чужим лицом, словно для поцелуя. – Она рождает искусство. От этого жеста веки Рана дрогнули. Он чуть поморщился, а затем резко открыл глаза и заморгал, пытаясь избавиться от темноты – зрение возвращалось медленно, и старший Хайтани разглядел только светящийся крест и чьи-то мутные очертания. – Ты бог? – Ран не понимал, что происходит. – Нет, я всего лишь порнозвезда, – Харучиё прикрыл чужие глаза ладонью и прошептал. – А бог это ты.