Дисфория

Широко зевнув, Риндо сел на диване и потянулся: сначала он даже не мог понять, где он и что вообще здесь делает. Тонкий плазменный телевизор, полка с многочисленными журналами о моде, диван из черной кожи – на первый взгляд он кажется неуютным, но в сон утягивает моментально. Ну конечно, Риндо уснул в их с братом квартире на этом самом диване! Через приоткрытое окно виднелось голубое небо, на белом ламинате сложились причудливые узоры, созданные солнечными лучами. Значит, проспал младший Хайтани совсем недолго. В голове до сих пор была вязкая каша из мыслей, и Риндо вздохнул. Нужно избавляться от привычки спать днем – вреда от нее больше, чем пользы. Надеясь, что кофе поможет прийти в себя, младший Хайтани направился на кухню, спрятав руки в глубокие карманы свободной домашней толстовки: но уже в коридоре он остановился в растерянности. Меньше всего Риндо ожидал увидеть здесь брата. – Ты куда-то собираешься? – младший усиленно вспоминал, не забыл ли о каком-то сверх важном интервью или фотосессии, но в голову не приходило совсем ничего. – Сегодня у тебя выходной… Разве нет? – Да, – Ран отозвался с подозрительным спокойствием и потуже затянул шнурки на ботинках. – Наконец-то есть время на одну встречу. – Встречу? Риндо терялся все больше: обычно брат держал его в курсе всех своих планов – значит, сегодня он собирается делать что-то необычное. После той ситуации в клубе старший Хайтани вообще вел себя странно: он ни о чем не спрашивал и выглядел тихим, задумчивым. Риндо сомневался, что это было раскаяние. Скорее, поведение Рана напоминало тактику хищника, который затаился и просто выжидает время, чтобы нанести сокрушительный удар – младший Хайтани интуитивно чувствовал, что эта история еще не закончена. Иногда он сомневался, что Ран вообще помнил, что происходило той ночью. Он помнит, как они с Харучиё буквально тащили его на себе, спасаясь от репортеров? Помнит, как амбассадор Гуччи пихал ему в рот таблетки, почти силой заставляя глотать? Помнил, как блевал на обочине дороги, пока Риндо держал его волосы, а Харучиё фотографировал рассвет? Вопросов было много, но младший Хайтани понимал, что сейчас ответа на них не получит. Он почувствовал легкий укол ревности: брат уезжает куда-то, не раскрывая никаких деталей, при этом он явно собирается с кем-то встречаться – вряд ли Ран надел эти узкие кожаные брюки и свободный пиджак Сен Лоран с акцентом на плечах, просто чтобы выпить американо в ближайшей кофейне. Чтобы не надумать лишнего, младший поспешил сменить тему. – Я не понимаю, для чего эти кармашки, – Риндо кивнул на ботинки Рана. – Туда ведь ничего не влезет… Разве нет? После этих слов Ран на мгновение застыл, словно задумавшись. После этого он перевел взгляд на свои ботинки – эту культовую модель Прада на шнуровке отличала тяжелая подошва и крошечные нейлоновые кармашки с логотипом бренда по бокам. Неожиданно Ран поднял голову, и уголки его губ дрогнули в улыбке: Риндо не понял, чем там рассмешил брата. Зато старший поднялся с пуфа неожиданно резко и сократил расстояние между ними всего за пару широких шагов: теперь он почти вжимал Риндо в стену, нависнув сверху. Сегодня в запахе Рана душистые, пьянящие ноты цветов переплетались с резкими и насыщенными аккордами черной кожи. Давящий, агрессивный аромат – как и весь образ старшего Хайтани сегодня. – Не всегда у вещей есть смысл, – одной рукой Ран обнял брата, притягивая к себе, а второй сжал его подбородок. – Иногда они существуют просто… для красоты. Длинный палец старшего коснулся почти зажившей губы Риндо, чуть оттягивая ее вниз. В этой сцене было что-то околдовывающее, почти мистическое – лавандовые глаза Рана гипнотизировали, и теперь младший Хайтани уже не сомневался, что тот что-то задумал. А значит, ему остается только покорно ждать. Ран отпустил брата так же резко, как и оказался рядом с ним – он заправил светлую прядь Риндо за его ухо мягко, с подчеркнутой нежностью. Особенно на контрасте с тем, что было мгновение назад. После этого губы Рана всего на секунду коснулись щеки Риндо: это был даже не поцелуй, а какое-то мгновенное скольжение – словно старший хотел раздразнить его еще сильнее, втянуть в свою игру. Уже выходя из дома, Ран снова опустил взгляд вниз, на собственные ботинки – иногда интуиция брата его поражала. В каждом крошечном кармашке Прада лежало по острому бритвенному лезвию. *** (Lily-Rose Depp - World Class Sinner - под эту песню прикольнее) Есть два способа появиться перед врагом. Первый – шаг за шагом подкрадываться к нему со спины, действовать осторожно и не привлекать внимания, делая ставки на элемент неожиданности. Это более действенно, но не так эффектно. Второй – сразу заявиться к нему домой, распахнув дверь прямо с ноги. Для этого варианта нужно обладать выдающейся наглостью и ощущением собственного превосходства. Когда старший Хайтани решил, что ему пора встретиться с Санзу Харучиё, первый вариант он даже не рассматривал. Именно поэтому Ран сейчас уверенно шел по коридору съемочного павильона Гуччи, как по подиуму – от бедра, вскинув голову и опуская тяжелые ботинки на блестящий кафельный пол. Все сотрудники съемочной группы провожали его ошарашенными взглядами, но остановить никто не решался. Каждый опасался за свою жизнь. Больше всего на свете Ран ненавидел, когда он чего-то не понимал. Именно так он себя и ощущал – ночью после премии «Икона стиля» он был в бессознательном состоянии, но происходящее все равно врезалось в его память вспышками кислотных красок. Особенно тот момент, когда он лежал на коленях Харучиё и не видел его лица – зато видел неоновый фиолетовый крест. Слова Санзу в тот момент обволокли сознание Рана розовым туманом. «Бог – это ты». Сегодня старший Хайтани наконец-то нашел в себе силы со всем разобраться: ему нужно знать, почему Харучиё, с которым они находились почти во вражеских лагерях, решил помочь ему. Он преследовал какую-то выгоду? Хочет шантажировать его теперь? Ведь если бы фото обдолбанного Рана разлетелось по всему интернету, Санзу это было бы только на руку – старший Хайтани уже несколько раз унижал его публично. Отчего-то Рану казалось, что Харучиё сделал все это не просто так: и ощущение подвоха разъедало его изнутри. В съемочном павильоне работа вовсю кипела. Слышались щелчки фотоаппарата, директор съемки раздавал команды, визажисты стояли наготове с палетками и спреями для фиксации макияжа – все это было так знакомо Рану. Скрестив руки на груди, он остановился позади всей съемочной группы. Несколько человек обернулись в его сторону, но тут же вздрогнули и поспешно отвели взгляды, постаравшись отойти подальше. Старший Хайтани усмехнулся, а затем все-таки посмотрел на главную звезду сегодняшней съемки – в глазах Рана все происходящее выглядело чуть темнее реальности, ведь сегодня он был в неизменных солнцезащитных очках. На Харучиё было направлено сразу три объектива. Сам амбассадор Гуччи сидел на широкой кровати, заправленной атласным покрывалом. Он был одет в красный костюм – короткие шорты с завышенной талией и укороченный пиджак с крупными золотыми пуговицами. Широко расставив согнутые в коленях ноги, Харучие придерживал зажатую между них сумку Гуччи: культовая модель в новой расцветке. Санзу позировал, ерзая на кровати и вызывающе улыбаясь – он то опускал глаза с длинными пушистыми ресницами, то закусывал губу, то откидывался назад, отчего пиджак задирался, обнажая выпирающие ребра. Все это Ран уже видел: на его трансляции. Только сейчас вызывающую пошлость прикрывала мишура высокой моды с поблескивающими логотипами Гуччи. И все-таки отчего-то Ран засмотрелся. Харучиё обладал необъяснимой, чарующей красотой – он притягивал взгляд и не позволял отвести его обратно. Он двигался плавно: отпустив сумку, Санзу коснулся ладонями собственной груди и медленно повел ими вниз, чуть виляя бедрами. Это было вызывающе, даже вульгарно – и на это хотелось смотреть, не отрываясь. На мгновение Ран почувствовал, что и его тоже опутывают чары этого человека. В голове мелькали десятки прилагательных, старший Хайтани перебирал слова одно за другим, но никак не мог найти то, которое идеально подошло бы Харучиё. Экзотический. Ран даже вздрогнул от этой догадки. Точно, вот оно – больше всего амбассадор Гуччи похож на экзотический фрукт: ты не уверен, что он будет вкусным, но все равно хочешь попробовать. Довольный своей догадкой, старший Хайтани хмыкнул, и тут на него обратил внимание главный по съемке. Мужчина в футболке-поло не мог не узнать Рана: но коммерческая тайна есть коммерческая тайна. – Это фотосессия для нового кампейна, – голос директора звучал не так уверенно, как ему самому хотелось бы. – Вам нельзя… – Все в прядке, – Харучиё вдруг махнул рукой, и его глаза сверкнули с озорством. – Это мой друг. Я сам попросил его прийти. Лицо Рана осталось невозмутимым: он умело скрыл удивление от вмешательства Санзу, но этот человек вызывал все больше вопросов. Старшему Хайтани принесли стул, и он сел, закинув ногу на ногу. Остаток фотосессии он пристально наблюдал за Харучиё и был уверен, что время от времени тот бросает на него насмешливые взгляды – и это раздражало. Мысли Рана сейчас бурлили в хаотичном порядке: он думал о том, что движения у Санзу пластичные, мягкие – это так не похоже на его собственную, резкую манеру позирования. А еще Ран ни на секунду не забывал, что в кармашках его ботинок Прада лежат бритвенные лезвия. Съемка закончилась, и Харучиё сумел в очередной раз удивить старшего Хайтани. Амбассадор Гуччи низко поклонился всем членом съемочной команды и поблагодарил каждого за работу – совсем не похоже на поведение хитрой гламурной сучки. Сам Ран не припомнил, чтобы вообще разговаривал с кем-то из стаффа. – Пойдем, – Харучиё в своем красном костюме Гуччи прошел мимо старшего Хайтани и уверенно взял его за локоть, потянув за собой. – Посидишь в гримерке, пока я переоденусь. Эта фамильярность, словно они на самом деле близкие друзья, так ошарашила Рана, что невольно он на самом деле последовал за Санзу в простенькую гримерку. Здесь не было совсем ничего примечательного – как будто райдер амбассадора Гуччи состоял из нуля пунктов. Ничуть не стесняясь постороннего присутствия, Харучиё начал раздеваться: элегантный костюм сменился на простую свободную толстовку и джинсы, подвернутые так, чтобы виднелись узкие щиколотки. Шнуруя свои поношенные конверсы, Санзу на секунду задержал взгляд на ботинках Рана и усмехнулся – словно умел видеть насквозь. Когда Харучиё собрал розовые волосы в растрепанный пучок с хаотично торчащими прядями, он и вовсе стал напоминать обычного школьника, а не амбассадора мирового люксового гиганта. – Здесь совсем рядом Старбакс, пойдем попьем кофе, – Санзу произнес это, когда они с Раном уже вышли на улицу, а затем хитро прищурился. – Кстати, платит тот, кто пригласил. То есть ты. Старший Хайтани просто не придумал, как на это отреагировать – поэтому лишь пожал плечами. Погода была солнечная, сентябрьская: рядом с Харучиё, одетым в самую повседневную одежду, высокий Ран в его узких кожаных брюках, вышагивающий модельной походкой, выглядел почти карикатурно. –Если нас кто-то сфоткает, мем смешной получится, – Санзу хмыкнул, но, увидев непонимание за стеклами чужих черных очков, махнул рукой. – Забей. Ты не похож на человека, который смотрит смешные картинки с котятами в интернете. Если бы не необходимость узнать правду о той злополучной ночи, Ран давно бы придушил этого человека. Харучиё раздражал его, даже если ничего не делал: своей яркостью, живостью – а если он открывал рот, то и вовсе превращался для Рана в яд быстрого действия. Старший Хайтани даже выдохнул, когда они дошли до Старбакса, но Харучиё вдруг остановился у порога, скептически разглядывая вывеску с улыбающейся русалкой. – Ты ведь хочешь спросить, почему я помог тебе в тот раз? – амбассадор Гуччи прикусил губу, задумавшись. – На это будет сложновато ответить за чашечкой карамельного макиато… Ты днем пьешь? – Чего? – Ран начинал терять терпение. – Да у кого я спрашиваю, конечно, пьешь. И снова Харучиё повел старшего Хайтани за собой, а тот почему-то подчинился – Санзу дурманил его, как наркотик. Темные очки спасали от ярких красок жизни, но не могли ничего поделать с отравляющим сознание розовым туманом. Ран послушно следовал за Харучиё, а тот давно свернул с главной улицы и уверенно петлял по каким-то закоулкам. В голове старшего Хайтани мелькнуло, что в одиночестве он бы точно здесь заблудился – Ран вообще передвигался по Токио только на машине и не знал ничего, кроме самых популярных улиц в центре и собственного района. А Санзу выглядит так, как будто исходил здесь все вдоль и поперек. – А вот и оно. Харучиё остановился и довольно оглядел вывеску – «Черный лебедь». Глядя на грязные окна и совсем неприметную дверь, Ран уже заранее определил, что место ему не понравится: Санзу что, решил просто над ним поиздеваться? – Если уж я плачу, можно было найти место поприличнее, – старший Хайтани поморщился и достал из сумки салфетку, чтобы коснуться дверной ручки. От этих его слов Харучиё зашелся в приступе хохота – Ран с неприязнью отметил, что из-за шрамов в уголках губ его улыбка получается чуть кривоватой. И каким-то образом даже так лицо Санзу остается красивым. В зале он сразу же прошел к столику в самом конце: с одной стороны место закрывала стена, а с другой лестница – получался спрятанный от посторонних глаз укромный уголок. Раз брезгливо осмотрел стул, прежде чем сесть – кажется, ему было лет семь, когда по телевизору рассказывали о преступной группировке, которая оставляет в общественных местах шприцы с вирусом СПИДа. Тогда Риндо так испугался, что весь вечер плакал: а Ран надменно бросил брату, что они никогда не окажутся там, где такое может произойти. Старший Хайтани сам сказал это больше десяти лет назад, а теперь критично осматривает стул на предмет торчащей острой иглы. И как такому месту могли дать изящное название «Черный лебедь»? – Нам, пожалуйста, бутылку красного сухого на ваш вкус и хлебную корзину, – Харучиё улыбнулся подошедшей официантке и сразу же сделал заказ. – Да, это все. – Почему ты не спросил, чего хочу я? – в голосе Рана слышалось все больше раздражения. – Мы будем есть хлеб? Как нищие? – Ты что, не слышал о правилах бизнес встреч? – Харучие опустил локти на стол и подпер голову руками, дразняще улыбнувшись. – Неужели правда задаешь такие вопросы? – Каких еще правилах? – Тот, кто пригласил, платит за еду. Тот, кого пригласили, заказывает. – Где вообще об этом написано? – Я сам это придумал. Только что. Харучиё снова расхохотался, а Ран подумал, что самое время открыть кармашки на ботинках – этот человек явно просто издевается над ним. Если бы не внезапно появившаяся официантка, сегодня Гуччи точно лишились бы одного своего представителя: не то чтобы Ран испугался, что у убийства будет свидетель – это он уже проходил. Просто чужое появление вышло слишком неожиданным. Девушка поставила на стол корзину с хлебом, ловко открыла вино и начала разливать его по бокалам. Даже по бордовым разводам на стекле Ран понял, что напиток был дешевым: возможно, темнота в баре тоже царит не случайно, а чтобы скрыть отпечатки чужих губ на плохо вымытых бокалах. Старший Хайтани старался об этом не думать. – Либо ты начинаешь говорить нормально, – на этих словах Рану пришлось снять очки, потому что в этом месте из-за темных стекол он был почти слепым. – Либо я ухожу прямо сейчас. – Хорошо-хорошо, – Харучиё примирительно поднял ладони. – Тогда слушай. Непроизвольно Ран все-таки сделал глоток вина – чтобы чем-то занять руки и пустить мысли на самотек. Только сейчас до старшего Хайтани дошло, почему у него так кружилась голова: потому что в зале душно и пахнет ладаном, как будто в церкви – предельно странное место. Идеально подходит для мутных личностей вроде Санзу Харучиё. Этот скрытый в полумраке зал совсем не похож на обычный бар – скорее комната для гаданий и мистических обрядов. Сейчас Ран протянет руку, Харучиё обхватит ее своими бледными пальцами и скажет, что у старшего Хайтани нет будущего. – Слушай и не перебивай, а то я потеряю ход мыслей. А если не понимаешь, то думай и пытайся понять, – амбассадор Гуччи тоже сделал глоток вина, а потом закрыл глаза. – Я родился в чудесной семье. У меня были любящие родители, которые не чаяли во мне души и старались исполнить любое мое желание. А потом какой-то выблядок убил их прямо в нашем подъезде, они не дошли до квартиры всего два пролета. Папа умер на месте, а мама чуть позже в больнице. Если бы меня отправили в приют, возможно, я бы сумел справиться с ударом и прожить нормальную жизнь. Но у моего отца была сестра, и меня отправили к ним. Харучиё говорил мягко, растягивая слова, и Рану казалось, что он качается на волнах чужого голоса – старший Хайтани и сам не заметил, как в его пальцах оказался кусок хлеба. Он отламывал мякоть, скручивал в шарики и отправлял в рот, запивая это странное блюдо дешевым вином. Бокал пустел подозрительно быстро, а от запаха ладана и духоты клонило в сон. А Санзу все говорил: – Тётя и ее муж были верующими и того же требовали от меня. Каждый день меня заставляли читать – то Евангелие, то послание Иоанна, то еще что-то. Каждый день мы ходили на Святую Мессу. Я соблюдал пост, не красил волосы, не носил вызывающую одежду. Такой была моя жизнь. Неожиданно Рану в голову пришла мысль – Харучиё воспитывался в семье верующих фанатиков и стал порнозвездой. Это было настолько смешно, что старший Хайтани поперхнулся вином: бордовые струйки потекли по его подбородку, и он поспешно вытерся салфеткой. Ран даже хотел язвительно спросить, чем Харучиё так не угодил бог, что он свернул с праведной дорожки, но вовремя вспомнил, что Санзу сказал ему не перебивать. Через мгновение до старшего Хайтани дошло – а почему он вообще должен выполнять чужие приказы? А Харучиё допил уже второй бокал и продолжил: – Мне было пять, когда я оказался у тетки, я был добрым и впечатлительным ребенком. Конечно, я сразу поверил в бога, который сидит на небесах и распоряжается чужими судьбами. Но я не мог понять одного: каким моральным уродом должен быть этот бог? Его рисуют справедливым и непорочным, но разве кто-то справедливый и непорочный позволит хорошим, честным людям, какими были мои родители, умирать такой жуткой смертью? Разве добрый бог отправил бы невинного ребенка к родственникам извергам, которые морили его голодом за любую провинность? Я верил в бога, но я смотрел на отвратительный, гниющий мир вокруг и думал – как же выглядит монстр, который допустил все это? И снова Ран поперхнулся вином. На этот раз он был готов и сплюнул сразу в салфетку. От едкого запаха ладана в голове все плыло, и на секунду старшему Хайтани показалось, что они на самом деле в церкви – Харучиё кается в своих грехах, а Ран сидит за стенкой исповедальни и внимательно слушает. В его руках уже третий бокал вина. – Я наблюдал за тобой и думал – вот он, ослепительно прекрасный бог этого уродливого мира. Распущенный покровитель праведности, тот, в чьих руках сосредоточены рождения и смерти, – Харучиё залпом допил свое вино и сразу же налил еще. – Я столько лет хотел посмотреть в твои глаза. Но меня учили, что я должен быть преданным рабом божьим: и как бы я тебя ни ненавидел, я всегда должен быть на твоей стороне. – Чего? – от алкоголя движения Рана смазались, и локтем он чуть не сшиб очки Сен Лоран на пол. – Ты поэтому помог мне уйти от репортеров? Потому что в твоем ебанутом сознании ты принял меня за бога? – Да, – Санзу согласился, чуть пожав плечами, словно не видел в этом совсем ничего странного, а затем разломил кусок хлеба в своих нервных пальцах. – Бог может творить все, что придет ему в голову. Но я не могу позволить ему пасть. С губ старшего Хайтани сорвался тяжелый вздох. Какое-то время он сидел молча, закрыв лицо руками – будь Ран абсолютно трезвым, он сбежал бы от этого помешанного без сомнений: но перед глазами все плыло, и старший Хайтани не был уверен, что смог бы выбраться из утих узких улочек, даже если бы ноги его удержали. Может, этот ебанутый его отравил? Нехотя, Ран все-таки отнял руки от лица и посмотрел на Харучиё в полумраке – тот сидел прямо напротив, и его губы сложились в умиротворенную, почти блаженную улыбку. – Когда меня наказывали и заставляли всю ночь стоять на коленях в углу и молиться, я представлял, как должен выглядеть бог, который управляет всем этим миром, – Харучиё прошептал это, почти пожирая взглядом Рана. – И сейчас я понимаю, что все это время у меня перед глазами было твое лицо. – Блять, ты больной, – старший Хайтани прошептал это одними губами, понимая, что почему-то не может разорвать этого зрительного контакта. – Просто конченный. Неадекватный. В ответ Санзу только кивнул, радостно соглашаясь. Бутылка вина на их столе опустела, но официантская тут же с готовностью принесла новую – алкоголь полился в бокал, и на мгновение Рану показалось, что этот звук раздается прямо в его черепной коробке. Они выпили лишь бутылку на двоих, а он уже так опьянел: немыслимо. Старший Хайтани и сам не понял, как ему передалось это странное, почти мистическое возбуждение – не физическое, а эмоциональное. У них с Харучиё здесь была своя Тайная Вечеря. И этот человек с разорванными губами сейчас расскажет ему обо всех тайнах мироздания. Ран не замечал, как их с Санзу бокалы пустеют и наполняются вновь – это будто происходило само по себе. Все это время старший Хайтани о чем-то говорил с Харучиё: задавал вопросы, получал ответы – и при этом уже через секунду не мог вспомнить ничего из этого диалога. Вся одежда Рана пропиталась тяжелым запахом ладана. Отстраненно он подумал, что любимый пиджак Сен Лоран придется выкинуть: кажется, что от этого духа церкви теперь не избавиться никогда. В какой-то момент Харучиё махнул рукой и попросил счет, параллельно допивая остатки вина на дне своего бокала. Ран уже ничего не соображал и просто молча приложил телефон к терминалу, даже не обратив внимание на цифру на экране. Из бара они с Санзу вышли, поддерживая друг друга под руку – потому что оба едва стояли на ногах и пошатывались. Отстраненно Ран отметил, что небо из голубого стало персиковым – видимо, солнце только-только скрылось за горизонтом, а темнеть еще не начало… Они что, пробыли в этом темном пыльном баре весь день? – Скажи мне…, – Ран долго вспоминал нужное ему слово, перебирая варианты в голове: адреналин, адаптация, ад… – Адрес. Я вызову водителя. Вместо ответа Харучиё только расхохотался и увереннее перехватил руку старшего Хайтани, утягивая его за собой. Он в этот момент выглядел таким свободным и счастливым, что Ран невольно засмотрелся, хоть для этого и пришлось прикрыть один глаз – иначе картинка вертелась и куда-то уплывала. Ран не понимал, как допустил все это. Ран не хотел думать, как вернуть все, чтобы стало нормально. Ран был предельно пьян. – У меня в ботинках бритвенные лезвия, – старший Хайтани прошептал это, следуя за Харучиё по узким улочкам. – Я могу перерезать твое ебаное горло. И меня от этого ничего, блять, не останавливает. – Я знаю, – шедший чуть впереди амбассадор Гуччи довольно улыбнулся. – Если бог захочет лишить меня жизни, то я приму это как должное. Рану хотелось сказать, что Санзу больной – но он опять забыл все слова. Сейчас лучше сосредоточиться на том, чтобы просто идти: каждый шаг это маленькое усилие, чтобы не упасть. Ладонь Харучиё помогает удерживать баланс, но сам Харучиё тоже ступает не слишком уверенно – если один из них упадет, то сразу же утянет вниз и другого. Пустой переулок сменился оживленным центром города слишком резко. Рану вообще показалось, что они с Санзу просто завернули за угол и тут же оказались среди ярких огней и шума Токио – от обилия цветов, звуков и жизни старшего Хайтани затошнило еще сильнее. Не ожидавший такой смены обстановки Ран по инерции шагнул вперед, и прямо перед его носом пронеслась машина. Если бы Харучиё вовремя не придержал старшего Хайтани за локоть, того бы уже размазало по трассе. Ран проводил автомобиль мутным взглядом, но красная Феррари алой молнией затерялась среди потока других машин. Отстраненно старший Хайтани подумал, что и сам водит с такой бешеной скоростью: когда зол. – Ты ведь знаешь, что можно разбиться, если отключить тормоза? – приторный голос Харучиё раздался прямо у уха. – А богу нельзя оставлять мир без присмотра. – Бог хочет взять неоплачиваемый отпуск, – Рану вдруг захотелось расхохотаться в голос. – Просьба найти ему замену. Харучиё не сдержал порыва и рассмеялся – надломлено, сухо. А потом он куда-то повел Рана, не отпуская его локтя: они шли рядом, и вечерний Токио казался старшему Хайтани черным морем, в котором мерцающие рекламные вывески были лишь мелкими цветными рыбками. Ран хотел спросить, куда они идут теперь – но пока он вспоминал слова, в лицо вдруг ударил теплый воздух и запах сырости. Обернувшись через плечо, Харучиё спросил: – У тебя ведь есть проездной? Медленно, словно подвиcнув, пьяный Ран покачал головой: он оказался в метро впервые в своей жизни. Харучиё в ответ тяжело вздохнул – дальше кусок происходящего просто стерся из памяти старшего Хайтани: очнулся он уже на эскалаторе, и почему-то его душил смех. Они с Санзу ехали вниз, а люди слева от них поднимались наверх. Их лица смазались для Рана в одно сплошное белое пятно, и это пятно как будто закручивалось спиралью и уносилось куда-то вверх. С пугающим спокойствием старший Хайтани наблюдал за этой пляской чужих лиц и думал, что больше никогда не будет пить в местах, которые предлагает Харучиё. В самом низу эскалатора Ран вдруг понял, что телефон в кармане его брюк непрерывно вибрирует. Когда он достал устройство, на экране светилось имя Риндо – оно потухло, и старший Хайтани увидел сорок два пропущенных вызова. Как странно, Ран вообще не помнил, чтобы телефон звонил… Имя Риндо высветилось на экране снова, и в этот раз Харучиё ловко выхватил телефон из трясущихся пальцев Рана. – Хей, Хайтани младшенький, приветики, – амбассадор Гуччи растянулся в довольной улыбке. – Все с твоим драгоценным Раном в порядке. Забери его через сорок минут на… Ммм… Дай подумать.. Точно! Санзу протараторил какое-то слово – очевидно, название станции метро – и сразу же отключился, засунув телефон обратно в джинсы старшего Хайтани. Тот почему-то принял этот фамильярный жест как должное, а Харучиё уже потащил его к подъехавшему поезду и буквально впихнул в двери: к их удивлению в переполненном вагоне даже оказалось одно свободное место – Ран буквально свалился на него. – Эй, садись, – старшему Хайтани вдруг захотелось проявить жест милосердия, и он подвинулся, махнув Санзу рукой. – Мы поместимся здесь вдвоем. Под неодобрительные взгляды Харучие довольно опустился на сидение к подвинувшемуся Рану, но тот явно переоценил их – несмотря на худобу обоих, одного места им было мало. Тогда Санзу снова встал и почти по-отечески погладил старшего Хайтани по голове. – Darling*, сиди, – амбассадор Гуччи мурлыкнул это, пропуская чужие длинные пряди сквозь пальцы. – Это твой первый раз в метро, я постараюсь быть нежным. Если бы у Рана были силы, он бы вытолкал Санзу из вагона на рельсы. Но сил не осталось, поэтому старший Хайтани лишь апатично наблюдал за тем, как поезд несется по темному туннелю, двери открываются и закрываются, пассажиры входят и выходят – как будто жизнь поставили на ускоренную перемотку. В какой-то момент Ран и в самом деле ощутил себя богом. Эти люди вокруг живут свои жалкие жизни, а он величественно наблюдает за ними со стороны. Если старшему Хайтани кто-то не нравился просто визуально, он представлял, как расстегивает кармашек на ботинках Прада, достает идеально острое лезвие и перерезает чужое горло. Занятый этими мыслями, Ран не сразу почувствовал на себе пристальный взгляд. Харучиё разглядывал старшего Хайтани с детским и почти маниакальным восторгом. Он смотрел на него внимательно, как будто этой ночью ему предстояло рисовать портрет Рана по памяти – поэтому сейчас нужно запомнить каждую деталь: резкую линию острых скул и прямой нос с тонкой переносицей. Сейчас Харучиё напоминал ребенка, который на Рождество получил самую желанную игрушку на свете. Впервые за всю жизнь Ран боялся не себя, а другого человека. – Ты никогда не задумывался, что если хлеб и вино – это плоть и кровь Иисуса, – Санзу наклонился прямо к уху старшего Хайтани, чтобы тот услышал его слова через гул мчащегося вперед поезда. – То христиане занимаются каннибализмом? В голове у Рана пронеслось, ЧТО именно они с Харучие ели и пили в странном баре днем. Стоило это осознать, как к горлу подкатила тошнота – старший Хайтани даже не попытался подавить это чувство: его вывернуло прямо на пол. Рвота была красной и терпкой, как вино – будто Рана тошнит кровью. Невольно он подумал, каково будет богу, если его плоть и кровь вот так вот выблюют под ноги в грязном вагоне метро. Наверное, неприятно. Перед лицом вдруг возникла влажная салфетка – ее услужливо протянул Харучиё. Он не отошел ни на шаг, хотя старший Хайтани бы уверен, что его кеды тоже пострадали: вытирая губы, старший Хайтани вдруг понял, что, помимо них, в вагоне метро осталось всего человека три и все крайне маргинального вида. Они с Санзу должны хорошо вписываться в эту тусовку фриков. Надо же, Ран даже не заметил, как они отъехали настолько далеко от центра. Время вообще сегодня работает по своим правилам. Поезд в очередной раз начал тормозить, и старший Хайтани вдруг понял, что Харучиё собирается на выход. Он что, бросит его здесь?! С трудом собравшись, Ран приподнялся и схватил чужое тонкое запястье, дернув амбассадора Гуччи на себя. Поезд в этот момент затормозил, и оба едва не рухнули. Двери начали открываться, а Санзу вдруг обернулся, и в следующий момент Ран ощутил прикосновение прохладных губ ко лбу – Харучиё целовал его, будто благословляя. – Детка, ты теперь новый Иисус, – Санзу с маниакальной нежностью обхватил чужое лицо руками. – Будь острожным, чтобы твои последователи тебя не сожрали. Всего мгновение, и Ран остался в вагоне совсем один. Двери закрылись, поезд тронулся, и только старший Хайтани бессмысленно смотрел перед собой: он все еще ощущал прикосновение губ Харучиё и видел перед собой его глаза цвета тонкого льда. Ран не знал, что он сейчас ощущает. Это чувство было настолько странным, что в мире ему еще не дали определения. – Поезд прибыл на конечную станцию. Просьба всех пассажиров покинуть вагон. Старший Хайтани не понимал, откуда раздается этот голос, который говорит ему, что делать. Еще один бог? Осторожно, чтобы не наступить в собственную рвоту, Ран вышел на станцию подземки – ноги не слушались, и здесь ему пришлось привалиться к какому-то столбу. Он был чертовски пьян. Кто-то окликнул старшего Хайтани по имени, но тот не понял, куда нужно поворачивать голову. А через секунду кто-то вдруг налетел на Рана со спины и крепко обнял, прижимая его к себе. Этот кто-то пах Риндо и даже говорил его голосом. А значит, наконец-то можно расслабиться и провалиться в такой желанный сон. *** Осторожно, стараясь даже не дышать лишний раз, Риндо поставил журнал на полку: октябрьский Elle** присоединился к другим аккуратно расставленным глянцевым обложкам. Здесь собраны не просто журналы, это – сокровище Риндо. Поэтому сейчас он почти с вожделением разглядывает свою коллекцию: а на него в ответ смотрят десятки Ранов, ведь на каждой обложке изображено его идеальное лицо. Не существует ни одного журнала со старшим Хайтани, который бы ни попал на полку Риндо. Сентябрьский Harper's Bazar**, на котором Ран позирует в черном кожаном плаще Бёрберри, здесь соседствует с февральским Vogue**: здесь глаза Рана густо подведены черным, отчего его взгляд кажется особенно высокомерным, тяжелым. Но сегодняшний журнал особенный. Его обложка – это произведение искусства, это шедевр, на который хочется смотреть, пока глаза не заслезятся и картинка не поплывет перед глазами. Риндо даже держал его так, чтобы на страницах не осталось ни малейшей помятости. На этой обложке Ран просто сидит на стуле. Его ноги приподняты и вытянуты – из-за лодочек на остром каблуке они кажутся особенно длинными, а черные колготки на них настолько тонкие, что под ними видны контуры татуировки. Единственный предмет одежды на Ране – толстовка. Она свободная, достает до середины бедра, и тоже черная, но старший Хайтани сидит спиной, и на ней мелкими переливающимися стразами выложен логотип Сен Лоран. Длинные волосы Рана рассыпаны по плечам, его глаза скрыты за большими темными очками. Этот снимок поражал прямотой и жесткостью линий. Резко очерченные скулы старшего Хайтани, его острые колени, длинные тонкие пальцы, опирающиеся на сиденье стула – все это создавало особенную, ни на что не похожую геометрию. Каждая деталь этой обложки будто была скрытым знаком: хотелось разгадать контраст белого фона и черной одежды, раскрыть секрет логотипа Сен Лоран, занимающего всю спину Рана. Но сколько бы Риндо ни разглядывал длинные ноги брата и его лицо, почти на половину скрытое за черными очками, он не находил ответа на свои вопросы. Ран оставался неразгаданным богом. Ран прятал свой взгляд и приковывал миллионы других. Ран знал о своем превосходстве и на снимке будто бы чуть усмехался. День выдался ясный, и через приоткрытое окно на полку с журналами падали солнечные лучи – будто бы божественное сияние. Рассматривая глянцевые лики брата, Риндо вдруг понял, как тихо было в квартире: ему редко удавалось побыть дома одному. Ран уехал на переговоры с Сен Лоран – единственный бренд, с которым он взаимодействовал лично, а не через брата. Он не объяснял Риндо причину своей любви к Сен Лоран, но это и так очевидно: образ Рана будто специально был создан под идентичность бренда – утонченная элегантность, строгие прямые линии и изящное обилие черного. Ран был создан для Сен Лорана, а Сен Лоран – для Рана. Стоя в солнечных лучах, Риндо продолжал разглядывать свою коллекцию. Какой же его брат невозможно красивый – в нем идеально все, начиная этими длинными ногами с тонкими щиколоткам и заканчивая холодными, лавандовыми глазами хищника. Младший Хайтани думал, что ему повезло касаться своего идеала почти каждую ночь. Он может ощущать Рана, быть с ним рядом, касаться прохладной кожи и перебирать его длинные волосы – недоступная роскошь для всех тех, кто может быть со своим богом только через обложки модных журналов. Риндо и сам не понял, в какой момент грани восхищения размылись, и оно превратилось в возбуждение. Мысли о Ране, его руках и прикосновениях отозвались приятной истомой в низу живота. И младшего Хайтани ничего не останавливало от того, чтобы снять это тянущее возбуждение. Прикусив губу, он приспустил домашние штаны вместе с боксерами и опустился на мягкий диван. С каждой обложки журнала на него смотрел Ран – это смущало и усиливало возбуждение одновременно. Риндо обхватил ствол у основания и чуть сжал, зажмурившись: он сделал несколько быстрых движения вверх-вниз, и член стал еще тверже, а на головке выступили первые кали смазки. Через приоткрытое окно в комнату проникал прохладный воздух, но Риндо было предельно жарко, почти горячо. Задрав толстовку, он прикусил ее край, чтобы та не опускалась, и второй рукой зажал свой сосок, чуть оттягивая. Вместо своих пальцев он представлял холодные, властные пальцы брата – Риндо дрочил перед журналами, на обложке каждого был изображен старший Хайтани, и едва не захлебывался от удовольствия: все тело горело, а все возбуждение сосредоточилось в низу живота. Постанывая, Риндо толкался в собственную ладонь. Он отпустил сосок и теперь поглаживал собственный проход – палец легко проник внутрь, приятно надавливая на нужную точку. Стоны Риндо стали громче и чаще. Головка члена налилась кровью, по спине катились капельки пота: внутри все содрогалось от того, как это было хорошо – младший Хайтани водил бедрами, насаживаясь на свои пальцы, и дрочил, глядя на многочисленные лица Рана перед собой. Когда он кончал, ему казалось, что брат на каждой обложке смотрит на него с откровенной насмешкой. Краснея, Риндо чувствовал, как теплая сперма течет по его пальцам. Еще никогда в жизни ему не было так хорошо от дрочки. Наслаждался младший Хайтани не долго: со стороны прихожей послышался скрежет замка. Кажется, Ран вернулся гораздо раньше ожидаемого. Или Риндо потерял счет времени… Когда брат вошел в комнату, младший успел только наспех вытереть руки о толстовку и натянуть штаны: он постарался принять самую непринужденную позу и взял в руки лежащий рядом журнал – там на обложке не было Рана, поэтому ее спокойно можно пачкать спермой. Старший Хайтани застыл в дверях, скрестив руки на груди. Сегодня он оделся в узкие джинсы и свободный черный кардиган на крупных пуговицах. Из-за волос, собранных в пучок, образ казался особенно расслабленным, почти домашним. – Почему ты читаешь журнал вверх ногами? – Ран удивленно посмотрел на брата. – А? Это… – Риндо не понимал, как мог попасть в ситуацию из второсортной комедии. – Тут… Это… Узор на куртке интересный, рассматриваю… Как встреча? – Нормально, – старший Хайтани неоднозначно пожал узкими плечами, хотя казалось, что он в приподнятом настроении. – Пойду сделаю кофе. Приходи на кухню, могу и тебе приготовить. С трудом сдержав облегченный вздох, Риндо кивнул – кажется, его пронесло. Ран уже почти вышел в коридор, но затем, будто вспомнив о чем-то, остановился и обернулся. Его взгляд задержался на углу комнаты брата. – Ты ведь не забыл, что у нас дома камеры? – в голосе старшего Хайтани слышалась откровенная насмешка. – И они все работают. *** (Винтаж & Травма - Госпожа - под эту песню прикольнее) Болезненная хрупкость и кричащая попытка ее скрыть. Именно такой образ сейчас создает Ран, и Риндо уверен, что эта его фотосессия для новой коллекции Шанель – одна из самых необычных. Глаза старшего Хайтани скрыты, но не солнечными очками: поверх его век повязана лента из изящного черного атласа, но привлекает внимание не она, а губы Рана – потому что накрашены ярко-красно помадой. За щелчками фотоаппарата Риндо иногда забывает даже дышать, ведь все его внимание сосредоточено на брате. Хочется уловить каждое его движение – малейший поворот головы или смену положения рук. Ран сидит на стуле лицом к спинке и держится за ее прутья, как будто за тюремную решетку. Он одет в свободную кожаную куртку, поверхность которой полностью покрывают острые шипы: если обнять старшего Хайтани сейчас, то мигом истечешь кровью. За черной повязкой Ран не может видеть, и это делает его уязвимым. Алые губы приоткрыты, словно в попытке позвать на помощь, но шипастая куртка Рана как бы намекает, что в этой помощи он не нуждается – старший Хайтани готов на все, чтобы скрыть свою уязвимость. Наблюдая за этой фотосессией со стороны, Риндо думает, что судьба – удивительная штука. Вряд ли Ран бы признался в этом, но концепция сегодняшней съемки полностью отражает его состояния сейчас: после той ночи в клубе, а затем еще одной встречи с Харучиё, о которой старший Хайтани вообще ничего не рассказал брату, он стал странным. Ран вел себя непривычно тихо, разговаривал еще меньше обычного и подолгу молчал, думая о чем-то своем. От непонимания ситуации Риндо становилось еще страшнее: он хотел помочь старшему, но просто не знал как. Говорят, что чужая душа – потемки. В таком случае душа Рана это и вовсе непроглядная, черная бездна. Раздался очередной щелчок фотоаппарата, и молодой юноша в элегантном твидовом пиджаке с логотипом Шанель махнул рукой – это означало завершение съемки. Ран не мог этого видеть, но по тишине догадался, что работа окончена. Несколько секунд он медлил, но затем все-таки снял повязку с глаз и рассеянно осмотрелся: после темноты от света прожекторов зрачки старшего Хайтани сузились до двух точек. Съемочная группа замерла, разглядывая Рана, а он смотрел на них в ответ, но как будто бы видел что-то свое. «О чем ты думаешь, когда закрываешь глаза?» Этот вопрос Харучиё задал старшему Хайтани, когда они еще сидели в том странном баре. Тогда Ран ответил, что не знает – но сейчас повязка из черного атласа не позволяла ему видеть почти два часа: достаточно времени, чтобы подумать. Теперь старший Хайтани мог с уверенностью сказать, что в темноте он видел собственный конец – по ощущениям это было похоже на обрыв, к которому Ран мчался на своем черном Майбахе и не мог ничего поделать. Впервые он подумал, что умирать страшно. А жить еще страшнее. На негнущихся ногах старший Хайтани слез со стула и направился к исполнительному креативному директору Шанель. На этой съемке Рана снова одели во все черное, и только лоферы с массивной подошвой на его ногах были ярко-розовыми. Надо же, прямо как волосы Харучиё. С того самого дня этот ненормальный как будто отравил весь организм Рана: Санзу не было рядом, но он курсировал в его теле вместе с токсичной кровью. – Отличная работа, – парень в твидовом пиджаке пожал бледную руку старшего Хайтани. – Второпях перед съемкой я не успел как следует представиться. – Хаджиме Коконой, креативный директор Шанель. Можно просто Коко. С губ стоящего рядом Риндо сорвался смешок – он попытался замаскироваться его под кашель, но вышло неправдоподобно. Глаза Хаджиме закатились, словно он сталкивался с подобным каждый день. Он устало вздохнул: – Да, креативного директора бренда Коко Шанель зовут Коко. Очень смешно, правда? Риндо поспешил извиниться, но Хаджиме только махнул рукой – он явно не обижался. Молча наблюдающий за этим диалогом Ран вдруг подумал, что он как будто бы находится за битым стеклом: с одной стороны Риндо разговаривает с Коко – это происходит здесь, в реальности и совсем близко. Но картинка получается такой искаженной – словно в зрачки насыпали стекла. Старший Хайтани потер глаза, но это не помогло: только тени размазались, отчего его взгляд стал еще тяжелее. – Ладно, мы поедем, – видя состояние брата, Риндо поспешил попрощаться и вежливо поклонился. – У нас сегодня еще одна съемка. Благодарю за сотрудничество и надеюсь, что нам еще не раз удастся поработать с Шанель. Конечно, никакой второй съемки запланировано не было – просто младший Хайтани видел, как дрожит Ран под тяжелой курткой, утыканной шипами. Кажется, Коко тоже это заметил, но не подал виду: он вообще создавал ощущение довольно проницательного, но тактичного человека, который знает, когда можно сказать, а когда лучше промолчать. Но в этот раз Хаджиме все-таки заговорил. – Ран, пока я видел снимки только мельком, но уже знаю, что это будет очередным феноменом в мире моды, – Коко закусил губу, тщательно выбирая слова. – Как тебе это удается? Вопреки ожиданиям алые губы Рана сложились в улыбку – вымученную и усталую. Как правило, известные модели не делились ни с кем своими секретами: все-таки конкуренция в этой сфере слишком высока. Вздохнув, старший Хайтани откинул волосы с лица – для сегодняшней съемки его прямые пряди уложили в легкие волны. – Кто-то живет, а кто-то играет, – в голосе Рана звучала не то насмешка, не то просьба о помощи. – Вот и весь секрет. Сразу после этих слов старший Хайтани резко развернулся и направился в свою гримерку. Вот и причина, почему критики не могут перестать воспевать его снимки – потому что, пока остальные модели позировали, изображали эмоции, отыгрывали состояния, он просто был самим собой. Перед камерами Ран не пытался удерживать внутреннего монстра: и тьма из сквозной дыры в его груди выбиралась наружу – глянцевое уродство, которым так восхищались фанаты, было повседневностью Рана Хайтани. – Ты не голодный? – Риндо зашел в гримерку вслед за братом и осторожно помог ему снять опасную куртку с шипами. – Ты весь день ничего не ел. Можем заехать куда-нибудь. – Давай сразу домой, – Ран застыл перед зеркалом, разглядывая свои губы в красной помаде. – Я устал. Младший в ответ только кивнул: пока Ран переодевался, он осторожно разглядывал его краем глаза – иногда проникнуть в чужую голову и хотя бы на секунду понять, что там происходит, хотелось до безумия сильно. За лавандовой радужкой скрыты круги Ада: это Риндо уже понял. И ему хотелось пройти их один за другим – возможно, так он смог бы немного облегчить боль брата, разделить с ним это болезненное, воспаленное состояние. – Поведешь сегодня? – хоть в словах Рана и звучала вопросительная интонация, они больше походили на утверждение. – Не хочу за руль. «Вернее, боюсь, что в какой-то момент отпущу тормоза и утяну тебя за собой» – эти мысли крутились в голове старшего Хайтани уже несколько дней, и он в них искренне верил: но боялся произносить вслух. Ведь это Харучиё предупредил его, что можно разбиться, если отключиться тормоза – и Ран знал, что речь шла не о его черном Майбахе, а о нем самом. Жизнь старшего Хайтани неслась в лобовое столкновение с чем-то жутким и необъяснимым, а он не мог себе в этом признаться. Пока Риндо выезжал с подземной парковки, Ран вдруг достал ту самую черную ленту со съемки. Под растерянным взглядом брата он снова повязал ее на свои глаза: если боль внутри него не гаснет, а только растет, то старший Хайтани предпочтет хотя бы этого не видеть. Черный Майбах мчал по шоссе, и прохладный вечерний воздух врывался в приоткрытое окно, путая уложенные в легкие волны волосы Рана. Его губы по-прежнему были в красной помаде, и Риндо очень надеялся, что их машину никто не остановит: иначе объясниться будет крайне сложно. Впрочем, кажется, номера черного Майбаха Рана Хайтани запомнили все сотрудники транспортных служб в Токио. Подставляя лицо прохладному ветру, Ран старался дышать полной грудью. Сейчас он не видел ни брата, ни вечерних огней, ни проносящихся мимо улиц – ничего. От этого становилось чуть легче: потому что каждый раз, когда старший Хайтани видел, с какой любовью и привязанностью на него смотрит Риндо, он чувствовал еще больше отвращения к себе. Его не могли излечить нежные чувства – искренностью Риндо не заткнуть дыру в груди, не разжать ледяные пальцы отчаяния на горле. Младшему, чтобы быть счастливым, достаточно просто находиться рядом с братом, а старший даже не знает, что такое счастье. Иногда бывает чуть лучше, иногда чуть хуже, но хорошо – никогда. – Ты сможешь довести меня до квартиры? – Ран повернулся к брату, когда они затормозили на парковке их дома. – Я не хочу снимать повязку. Сейчас Риндо особенно злился на себя за то, что никогда не понимал Рана: как будто тот в самых простых просьбах всегда имел в виду не то, о чем говорил прямо. Но сейчас у младшего Хайтани точно было ощущение, что Ран просит не просто провести его от парковки до квартиры – он просит держать его за руку в той тьме, какой стала его жизнь. Он спрашивает, готов ли Риндо идти с ним до конца, даже зная, что тормоза уже давно не работают. И Риндо был готов. – Конечно, – он сдавленно кивнул. – Я проведу тебя. Выйдя из Майбаха, младший Хайтани открыл пассажирскую дверь и взял брата за руку, выводя на парковку. В этом был весь Ран – эксцентричный, неразгаданный, спрятанный за вуалью мрака: он околдовывает именно потому, что понять его невозможно. Подобно тому, как люди в древности пытались разгадать тайны существования вселенной, жизни и смерти, сейчас сотни тысяч фанатов будут вглядываться в снимки Шанель с алыми губами Рана и его глазами, спрятанными за черной повязкой. Риндо не отпустил пальцев старшего, даже когда стоял перед дверью их квартиры и пытался достать ключи одной рукой. Они вошли в темную прихожую, но даже здесь Ран не снял с лица черную повязку. Вместо этого он шепотом спросил: – Можешь набрать мне ванну? И снова Риндо только кивнул, смутно понимая, что брат не может его видеть. Сейчас, видя, каким изломанным, истерзанным собственным мыслями выглядит Ран, младший Хайтани вдруг осознал, что не готов понимать его: потому что просто не выдержит осознания такой волны мрака. Но он готов быть рядом – что бы ни происходило. Об этом думал Риндо, набирая ванну и добавляя в нее масла с солями. Помещение наполнилось паром, воздух стал горячее, и младший вернулся в коридор, чтобы позвать брата – Ран все также сидел в прихожей: кажется, он даже не поменял положения. Стараясь не думать, как жутко выглядят глаза, спрятанные за черной повязкой, Риндо провел брата в ванную и помог раздеться. Невольно он снова засмотрелся на Рана: бледная кожа с резкими контурами татуировки, проступающие под кожей на руках вены, выпирающие ключицы – таким был старший Хайтани. Его волосы удивительно долго держали укладку: даже сейчас темные кончики светлых прядей чуть вились. Одним резким движением руки Ран стер помаду тыльной стороной ладони. Конечно, от этого помада не исчезла с губ, а только размазалась – и это было так завораживающе, что Риндо даже не услышал, как ему задали вопрос. – Побудешь со мной? – Ран спросил еще раз. – Что? А… Да, конечно. Сознание Риндо плыло от духоты и того, насколько красивым был брат – словно какое-то древнее божество, величественный персонаж из мифов и сказаний. Младший медленно опустился в просторную ванную первым, а затем протянул руку Рану – не снимая повязки, тот залез следом и сразу же прижался к чужой груди спиной. По коже Риндо пробежали мурашки. Под водой любое прикосновение становилось в десятки раз чувственнее: бархатистая кожа Рана, его острые выступающие лопатки и потяжелевшие от воды волосы – все это сводило Риндо с ума. А мир старшего Хайтани сейчас сомкнулся на горячей воде и твердой груди брата позади. Больше, кроме темноты, нет ничего. После той встречи с Харучиё весь мрак в сердце Рана пробил все защитные барьеры и вырвался наружу разрушающим потоком – никогда прежде старшему Хайтани еще не было так страшно. От ощущения это поглощающей, выворачивающей наизнанку тоски ему хотелось лезть на стену, ломая ногти, разорвать уголки рта, чтобы закричать громче, чтобы позвать, наконец, на помощь. Если он и в самом деле был богом, то мир терзал его на части, поедая плоть и запивая кровью. Рану казалось, что еще чуть-чуть, и от него останутся лишь ошметки. Он больше не мог выносить этого, он чувствовал себя таким слабым, изломанным. Почему все это досталось ему? Почему сотни тысяч людей живут нормально, могут чувствовать радость, смеяться и засыпать без страха проснуться в середине ночи от раздирающих грудную клетку кошмаров? Рану не к кому было обратиться за помощью, ему ничего не помогало, от этой боли не существовало транквилизаторов. Старший Хайтани был готов разрыдаться от отвращения к самому себе. Неужели он никогда не сможет ощутить, каково это – быть счастливым? – Мне так страшно, – Ран прошептал это губами с поплывшим контуром алой помады. – И я не знаю, что делать. – Мне тоже страшно, – Риндо решил, что быть честным сейчас лучше, чем врать и говорить фальшивые слова успокоения. – И я тоже не знаю, что делать. Тогда старший Хайтани вдруг резко повернул голову: он утянул брата в поцелуй так неожиданно, что тот вздрогнул. Обнимая Рана за талию, Риндо тоже целовал его – чувствовал вкус помады Шанель и позволял чужому языку делать все, что вздумается. Ран не целовал, а скорее кусал: их слюна смешивалась, дыхания переплетались, но старший впивался в губы брата еще сильнее: это было так возбуждающе, что даже дышать не хотелось. Только когда голова начала кружиться, Риндо отстранился лишь на секунду, но Ран тут же снова потянулся к нему, возобновляя поцелуй – он то доминировал, толкая язык брата почти с агрессией, то подчинялся, позволяя ему кусать собственные губы до кровавых трещинок: американские горки на грани. – Я никогда не смогу любить так, как любишь меня ты, – старший Хайтани прошептал это, отстраняясь. – И я не знаю, что будет, когда этот мрак переполнит меня и польется за края. – Все в порядке, – Риндо выдохнул эти слова, мягко касаясь губами чужой шеи. – Когда переполнит, тогда и посмотрим. *** Резко открыв глаза, Ран рывком сел. Он не понимал, где находится. Комнатка совсем маленькая, из мебели здесь только старая кровать, шкаф и письменный стол – даже окно плотно зашторено, будто бы в какой-то тюрьме. Судя по темноте, снаружи глубокая ночь. Поднявшись с кровати, Ран прошелся по комнате, пытаясь понять, что это за место и как он здесь очутился. Комната на самом деле напоминала тюремную камеру. Когда старший Хайтани собрался выглянуть в окно, из-за двери вдруг послышались шаги. Цок. Цок. Цок. Словно кто-то медленно приближается к нему на каблуках. Отчего-то этот звук отозвался в Ране таким паническим ужасом, что его просто парализовало: он стоял посреди комнаты неподвижно, и только сердце бешено колотилось в груди. Старший Хайтани не знал, кто находится за дверью, но почему-то знал, что ни в коем случае не хочет сталкиваться с этим… человеком. Цок. Цок. Цок. Кто-то в коридоре шел неспешно, словно издеваясь, но все равно неумолимо приближался. Ран пришел в себя, только когда осознал, что не знает, закрыта ли дверь – от этой мысли ему стало настолько страшно, что руки просто затряслись от дрожи. Это был какой-то животный, первобытный страх: он проникал в самое сознание и сжимал сердце в тисках так, что не получалось даже вздохнуть. Наконец, шаги стихли. Кто-то остановился прямо напротив комнаты старшего Хайтани, но ничего не происходило: незнакомец выжидал. А затем послышался тихий стук – один раз, второй, третий: человек настойчиво требовал открыть ему. Он даже дернул ручку, и на этом моменте Ран даже зажал рот, чтобы не кричать. Но все-таки дверь оказалась заперта. Жуткий гость постучал еще пару раз, но затем комната погрузилась в вязкую, пугающую тишину. Какое-то время Ран ждал, продолжая зажимать рот, но ничего не происходило. Он недоумевал – если незнакомец стучал каблуками, подходя к двери, то куда же он делся сейчас: неужели просто стоит и терпеливо ждет? От этой мысли старшего Хайтани снова затрясло, и он решил, что просто обязан проверить: ведь глазок есть, а дверь все равно заперта – значит, ничего страшного не случится. Крадучись, медленно опуская ноги на пол, Ран пробирался к двери, стараясь не издавать ни звука: ему все еще было страшно, но он старался убедить себя, что человек все-таки ушел. Уже у глазка старший Хайтани все-таки замялся, но затем, обхватив себя руками, посмотрел. Перед дверью было пусто. Едва не плача от облегчения, Ран привалился спиной к двери и медленно осел на пол, обнимая свои колени. Он не успел даже выдохнуть, когда послышался скрежет – это кто-то снова дернул за ручку, только теперь дверь уже поддалась. В ужасе Ран медленно обернулся: из-за яркого света он поморщился, но все равно разглядел, что на пороге стоит… он сам. – Я знал, что ты здесь. Губы второго Рана сложились в жуткую улыбку, и он сделал шаг вперед. *** Ран резко открыл глаза. Его сердце колотилось, как бешеное, отдавая в виски, и первое время старший Хайтани даже не мог понять, что вообще произошло и куда делся его пугающий двойник. Медленно до Рана доходило – это всего лишь сон. Обычный кошмарный сон. Сжавшись во сне в клубочек, Риндо спал рядом – старший рассеянно посмотрел на него, а затем сел на кровати, пытаясь прийти в себя: в этот же момент его взгляд упал на зеркальные дверцы шкафа-купе напротив. Самому Рану казалось, что он плачет от страха. Но жуткий монстр в отражении… улыбался.