Наизусть

POV Гермиона       Фред ушел, оставив на моей щеке дежурный поцелуй, уже более часа назад, глаза слипаются, голова начинает болеть, но сон не идёт. Я ворочаюсь в холодной постели, путаясь в одеяле, несколько раз переворачивая неудобную подушку, но так и не засыпаю. Что-то будто висит надо мной, тяжёлое предчувствие, давящее на грудную клетку. И вроде, все как всегда, но сегодняшний вечер снова и снова проносится в голове.       Шальная мысль прошибает не хуже молнии. Я вздохнула с неясным облегчением, когда Фред сказал, что они с Анджелой расстались. — Какая ты идиотка, Грейнджер, — стону протяжно, утыкаясь лицом в шершавую наволочку.       И все, будто в фильме с ускоренной перемоткой, складывается в единую картину. Почему я так спокойна, когда рядом Фред, почему всегда нахожу время даже в плотном рабочем графике, стоит ему появиться на пороге кабинета, почему сегодня так глупо тянула время, позволяя придумывать несуществующего парня. Почему именно у него есть своя «полочка» в воспоминаниях, к которой я обращаюсь, когда остальное не помогает.       Туше, мне нечем крыть. Похоже, с Фредом дальше все будет сложно, потому что раньше у него была девушка, а у меня Рон и мы могли прикрываться ролью друзей, даже друг перед другом разыгрывать, что ревности нет. Будто после войны никто ничего и не вспомнил. Теперь же все перевернулось. И можно было бы возразить, если бы не его яростный взгляд сегодня за ужином.       Все возвращается назад, будто мы снова сталкиваемся в ванной Норы перед свадьбой Чарли и Флёр. Или в темном не используемом коридоре школы. Или в любой другой ситуации до темных времен. Все возвращается и упирается в новые сложности.       Оставшись без сил, я просто отключаюсь на рассвете, проваливаясь в сон и молясь, чтобы он был без сновидений. Молитвы не помогают.       Я начинаю злиться, в очередной раз пытаясь собрать волосы в хвост, чтобы они не мешались, пока Молли гоняет меня по мелким поручениям. Перед надвигающейся свадьбой все на нервах, так что непослушные локоны буквально могут стать моей последней каплей. В дверь жёстко стучат, а потом Фред ее распахивает, не дожидаясь разрешения. — Здесь вообще-то занято! — я бросаю расчёску и резинку в раковину, поворачиваясь всем телом к Уизли. — Я не разрешала входить!       Фред поднимает руки, будто сдается, а потом шкодливо улыбается и прикладывает палец к губам, призывая к молчанию. За дверью проносится Рон, что-то яростно бурча себе под нос и громко топая. Видимо, близнецы снова начали свои глупые шутки. — Давай помогу? — Фред не слушает возражений.       Мы сидим в тишине, Фред на бортике ванной, а я прямо на полу, удобно примостившись на коврик. Он аккуратно расчесывает мои волосы, уверенно собирает их в одной руке, тянет, заставляя запрокинуть голову и посмотреть на него снизу вверх. Голубые глаза искрятся чем-то почти безумным, когда он наклоняется и коротко целует меня.       Я просыпаюсь, когда за окном уже светло. В дверь настойчиво стучат знакомым мотивом. POV Фред       Впервые за много лет, я позволяю себе скрутить одеяло, закинуть на него ногу и представить, что это Гермиона. И мне нравится не мучаться от угрызения совести, что съедала меня с подросткового возраста. Естественно, я всегда знал, что Рон неровно дышит к Гермионе, но даже это не останавливало. Зато потом все резко остановилось, будто кто-то дёрнул стоп-кран в экспрессе.       Взгляд снова и снова возвращается к дипломату, небрежно брошенному у двери. С нашей встречи в кафе я знал, что там колбы с воспоминаниями. Тогда Гермиона не разозлилась, она знала, что я загляну внутрь, но предполагала ли, что я могу залезть ещё глубже? А могу?       Мучаясь борьбой между тем, что будет правильным и тем, что на самом деле хочется сделать, я сдаюсь. В конце концов, вряд-ли я узнаю что-то новое о своей лучшей подруге, но это поможет потом не зацикливаться маниакально на мыслях об этом. Ещё и случай, почти судьбоносный, разве может когда-то ещё такой особо охраняемый объект оказаться у меня в руках?       Для собственного успокоения, пару раз отворачиваюсь, будто борясь с соблазном, но все решено заранее. Это мой главный минус, но сколько раз любопытство помогало мне в жизни. Замки послушно открываются с тихим щелчком, заставляя ухмыльнуться. Почему Гермиона не поставила какое-нибудь сложное заклинание, когда я в первый раз влез сюда? Вывод только один, она, как и все, кто ведет личный дневник или пишет «в стол» рассказы, надеялась, что кто-то когда-то сюда залезет.       Сложенный аккуратным треугольником и вложенный за резинку пергамент только больше убеждает меня в прошлой мысли: каллиграфическим почерком, идеальными строчками без завалов и скачков, прописаны зоны, по которым разделены воспоминания. Даже для личных воспоминаний у нее есть система, это практически пугает. — Грусть, одиночество, неуверенность… — мои пальцы легко скользят от строки к строке, замирая на последней. — Уизли.       Я колеблюсь, выбирая колбу наугад. Почему-то не возникает желания взять что-то с последнего ряда, будто я неожиданно начал бояться Рона. Палочкой откупориваю выбранное воспоминание, легко вытягивая голубую ленту и опуская ее в небольшой омут памяти. Приходится в последний раз признать очевидное, ведь этот артефакт появился у меня в сентябре, когда в Лютном переулке я искал одну диковинку, но забыл обо всем остальном, вспомнив про тайный дипломат и воспоминания в нём. Глубокий вдох и мой нос касается холодной глади, которая моментально поглощает все тело, затягивая во тьму.       В Хогвартсе шумно и толпы народа хаотично передвигаются по внутреннему двору, по голубой форме девушек и группе суровых парней я понимаю, что это время Турнира Трёх Волшебников. Продвигаюсь чуть вперёд, замечая знакомые кудри. — Гермивона, — Крам мерзко лыбится, обнимая мою подругу за плечи. — Обещай, что будешь писать!       Сквозь шум толпы его говор с акцентом удается разобрать разве что чудом. Зато радостное улыбающееся лицо Гермионы не нуждается в долгом изучении. — Конечно, Виктор! — повинуясь не свойственному ей порыву, Грейнджер снова обнимает дурмстранговца. — Спасибо за все!       Я понимаю, что это лишь прошлое, но не отказываю себе в удовольствии изобразить рвотные позывы, рассматривая эту приторную парочку. Краем глаза замечаю красную от злости мордашку младшего брата, впервые я с ним полностью согласен.       Я вновь на своей кровати и резко хватаю палочку, заталкиваю голубую ленту обратно в колбу, а ту вставляю в пустующую петельку. Пальцы зудят, словно стекло могло меня обжечь, но это лишь злость. Зачем Гермионе хранить воспоминания об этом болгарине? Общаются ли они все ещё? Может быть, из-за него она рассталась с Роном?       Проносится здравая мысль, что разговор Рона и Гермионы о расставании может оказаться в этом хранилище. Кажется, послевоенные воспоминания здесь в дефиците, можно попробовать. Новая лента опускается в Омут и я смело опускаюсь к нему.       Одно за другим, я перебираю воспоминания, будто листаю толстый фолиант с занимательной историей. Гермиона разных возрастов смеётся, плачет, танцует. Руки сжимаются в кулаки, когда я выныриваю из воспоминаний о палатке, Гарри и депрессивной песне. Зачем ей его хранить?       Я останавливаюсь только на последнем ряду, до него все было весьма прилично, по-разному эмоционально, но наткнуться на воспоминания о каких-то сексуальных взаимодействиях между Роном и Гермионой, это слишком даже для такого как я. Надо же, целый ряд под Уизли, но Рон итак в каждой третьей колбе, насколько нужно любить созерцать его веснушчатое лицо?       Меня накрывает неожиданной надеждой. Было кое-что неправильное во всем до этого, там не было меня. Это не приступ самодовольства, но за столько лет не удостоиться даже одной колбочки? Неужели все мои шутки, поступки и улыбки не достойны чтобы их помнить? Я уверенно беру первую колбу последнего ряда.