Расколотые чувства

      Ария сидела на кухне, поставив одну из стоп на сидение стула, и, зажав телефон между ухом и плечом, ела йогурт, слушая длительную, эмоциональную и чувственную речь своего лучшего друга. Его тяжелое, сбитое дыхание было ощутимо через трубку телефона. Итэр говорил без остановки, прерываясь разве что для того, чтобы сделать краткий вдох, поскольку, когда воздух в легких заканчивался совсем — говорить становилось невозможным, а затем продолжал, порой по нескольку раз повторяя одну и ту же фразу, ожидая услышать со стороны подруги такую же бурную реакцию, какую выражал он сам, а когда ожидания не оказывались оправданы — затихал на пару секунд в каком-то своем молчаливом непонимании. И хотя Эванс обещал, что разговор не затянется надолго, время уже близилось к позднему вечеру. Он набирал Арию еще в комнате, но поскольку через двадцать минут после того вернулся сосед, который теперь был еще и его парнем, Итэру пришлось прерваться и выйти на улицу — не хотел, чтобы Сяо слушал эти пылкие и тревожные высказывания. Было неловко перед ним, что ли...       Прошел один день с ярмарки, и Сяо вел себя, пожалуй, слишком спокойно и сдержанно. Итэр вел и чувствовал себя так, словно бы украл что-то очень ценное у своего соседа, и пугался каждый раз, когда тот с ним говорил — вдруг он рассекретил преступление и теперь ждет неминуемое наказание? Итэр не понимал, точно ничего не понимал. Ожидать каких-то теплых и нежных знаков со стороны Сяо он и не думал — это казалось чем-то совершенно нереальным, да и абсолютно несвойственным Сяо, Итэр такими действиями, скорее всего, был бы больше ошарашен, нежели обрадован. Но и проявлять их самостоятельно казалось чем-то невообразимым, непозволительным. Будто бы была между ними какая-то невидимая стена, не позволяющая подойти ближе. Она останавливала Итэра в бездействии на полпути и не пускала дальше. Казалось, теперь любой поступок по отношению к Сяо нужно обдумывать в тысячу раз тщательнее, чем прежде.       — Итэр, не веди себя как пятнадцатилетняя девчонка, которая каким-то чудом закадрила капитана школьной баскетбольной команды, не верит своему счастью, и трясется каждый раз, когда тот к ней прикасается. — Ария прервала его, когда Итэр в третий раз стал рассказывать о том, какой он идиот, что не понял сразу. Голос ее прозвучал довольно строго, но не так, будто она уставшая, только что пришедшая с работы мать, которой нужно приготовить ужин, а тут еще и приходится выслушивать о каких-то совершенно нелепых и по-детски несерьезных проблемах. Нет, совсем не так звучал ее голос. Если бы было нужно, она бы еще сто раз послушала о том, что Итэр чувствовал, но нужно не было. Ария четко ощущала, как разговор исчерпывал себя, медленно, но прочно превращаясь во что-то совершенно бессвязное, бесполезное, лишенное смысла, потому впервые, за то долгое время, пока Итэр выговаривался, она позволила себе наконец сказать что-то большее, чем краткое «понятно» или «угу». — Возьми себя в руки, мистер-волнение! Тебе еще не дали повода для переживаний, а ты уже продумал миллион невероятных и совершенно нелепых ситуаций, которые никогда с тобой не случатся, если ты, конечно, вдруг не станешь героем какого-нибудь жутко драматичного гейского романа.       Итэр вздохнул и замолк ненадолго — от неожиданности. Ария все-таки все время молчала, а сейчас перебила его и говорила, да так напористо, не давая и слова вставить. Впрочем, вряд ли Итэр, даже если бы очень захотел, смог бы сейчас найти, что ему сказать. Эта шуточная манера общения была ему знакома. Ария скакала от веселых и бессмысленных фраз к ужасно тяжелым и важным мыслям, порой вводя в ступор, будто она вовсе не отличала серьезное от бесполезного.       — Тебе двадцать, о Бездна! — с упреком возмутилась она, — Сам ведь знаешь, что лучший способ все уладить и прояснить — просто поговорить. Или ты думаешь, что твой Сяо после того, как ты скажешь о том, что тебя беспокоит, зальется смехом или осудит тебя? М?       — Вряд ли... — единственное, что смог ответить ей Итэр.       — То-то же. — Ария победно улыбнулась, и Итэр точно знал, что она так сделала — она всегда делала так, когда оказывалась в чем-либо права, — Перестань так беспокоиться. Вы же еще не так хорошо знакомы. Ты лучше бы время тратил не на пустые тревоги, а на него.       — Мы знакомы чуть меньше года, Ария. — аргументировал Итэр, находя этот срок достаточно длительным для изучения человека.       — Ага, и первые полгода вы едва ли здоровались при виде друг друга в комнате. Вот еще недельку поживете душа в душу, и узнаешь, что он носки под кроватью разбрасывает.       — Сяо очень аккуратный! — тут же возмутился Итэр, и Ария вдруг засмеялась, потому что не засмеялся Итэр. Тот, услышав ее звонкое хихиканье через трубку, почувствовал себя неловко, а потом тоже совсем тихонько посмеялся. Она просто шутила, а Эванс готов был яростно отстаивать любые повадки Сяо, пусть даже это было разбрасывание носков. Он понял, как, должно быть, это выглядело ему несвойственно.       — Расслабься, хорошо? — тон Арии снова вмиг переломился, наполнился леденящей серьезностью, в которой вдруг растворилась вся шутливость. И хотя подруга отчетливо просила Итэра успокоиться, тот только больше насторожился, всем нутром ощущая в девичьем голосе стальную строгость, — Ты все же слишком сильно тревожишься, Итэр. Все образуется, тем более, если работать над этим. А у тебя и проблемы как таковой нет. — она говорила тихо и размеренно, словно бы знала все в этом мире, подобно всевидящим мудрецам из фэнтезийных книг. — «Мы начали встречаться, но я боюсь его обнять». Ну, боишься — спроси, что такого-то? Ты же не хочешь вечно сидеть напротив него в полном напряжении, называя это отношениями. — четко, словно звон металлического колокола, слышал эти слова Итэр, как приговор, как проклятие, и понимал — он правда так не хотел. Он хотел прикоснуться к Сяо, хотел чувствовать себя рядом с ним расслабленно, хотел вникать во все его проблемы и радости... — Слушай, он ведь тебе сильно нравится, поэ... — Ария прервалась, увидев в дверном проеме немного недовольного Дайна. Тот, как всегда, пытался скрыть свое негодование под спокойным выражением лица, но Ария давно знала, что сложенные на груди руки, едва приподнятые брови и пронзительный, острый взгляд прямо в глаза — не сулят ничего хорошего. Она кашлянула, вспоминая, что так и не договорила предложение, — поэтому действуй, лучше сломать и жалеть об этом, чем не сделать ничего. Но постарайся все же ничего не ломать...       — Я тебя отвлекаю? — тут же спросил Итэр, не упустив из виду это её недолгое молчание. Ария прерывалась только когда терялась в чем-то, но в таких вещах она умела быстро все анализировать и четко формулировать свой вердикт, потому ее секундная пауза, а после вмиг проскользнувшая в голосе растерянность, и даже волнение, сразу все выдали Итэру, хоть она и утверждала последние два часа, что может говорить и у нее нет никаких планов, — Прости, я все-таки такой...       — Не кисни ты опять! — рявкнула она, услышав, как погрустнел Итэр, — Бери себя в руки, возвращайся в комнату, а завтра я жду звонок на два часа, где ты так же будешь задыхаться от того, что без перерыва рассказываешь, как счастлив тому, что вы обнялись и попили вместе чай.       — Ладно... — Итэр сдержанно улыбнулся, чувствуя, что ему и правда стало совсем немного лучше, — Спасибо, Ария... — он вдруг осознал, что эту невидимую стену сам выстроил в своей голове. Ничто не мешало ему подойти ближе, он сам останавливался в бездействии, даже не пытаясь что-нибудь предпринять.       — Теплых вам обнимашек! — с легким смешком добавила она, сбрасывая трубку.       Дайнслейф все еще стоял в дверном проеме, не отводя своего тяжелого взгляда, и Ария тут же почувствовала себя ужасно виноватой. Он всегда делал так, когда злился. Молчал, не говоря о своем негодовании. Дайну вовсе не нравилось, когда кому-то приходилось догадываться о том, что что-то не так, и делал он это не нарочно, просто не любил рассказывать. Пытался притвориться, что все хорошо, но никогда не получалось правдоподобно.       Она говорила с Итэром целых три часа! И все время обещала Дайну, что вот-вот закончит, а после этого она вернется в комнату, и они, наконец, начнут смотреть фильм. Поначалу он заглядывал на кухню каждые двадцать минут, а потом перестал. Дайн вовсе не злился на Арию из-за того, что та уделала чьему-то близнецу больше времени, чем ему самому — тут он понимал свою девушку как никто другой. Да и все это было для него совсем неважным. Дайнслейф не хотел сегодня смотреть этот чертов фильм, просто он знал, что этого хотела Ария. Но почему-то минуты, проведенные в комнате в ожидании, тянулись вечностью, а осознание того, что вечер этот мог быть совсем другим, разрасталось в голове темным пятном сожаления и раздражения.       — Ну не смотри на меня так... — жалобно простонала Ария. — Прости меня! Он так переживает... — Дайн мог еще вечность так стоять, подобно стальной, несгибаемой в своей жестокости статуе, смотря на Арию этим остекленевшим холодом и молчать. Но, находя в знакомых глазах небольшой испуг, видя крепко прижатые к столу девичьи руки, едва приподнятые плечи и прикусанную губу, он вдруг приходил в себя — смягчался, сразу понимая, как один только его вид наводил на нее ужас. Казалось еще немного — и она задрожит, наполняясь внутри чувством вины к себе.       — Когда мы с тобой начинали встречаться, ты так же ему звонила? — Дайн старался сохранить серьезное лицо, но в голове представив эту сцену, не смог сдержать едва проступившей улыбки.       — Оставим это в тайне. — Ария подмигнула, поднимаясь со стула. И хотя она периодически меняла позы во время разговора с Итэром, ноги все равно ужасно затекли и едва ли слушались после такого долгого сидения. Она подошла к урне и выкинула пустую упаковку из-под йогурта, — Ты сильно злишься?       — Ну, ты три часа обещала мне, что «закончишь через пять минут», а я все это время тебя ждал... — Дайнслейф сделал наигранно-задумчивое лицо, — мороженое давно растаяло, а ноутбук отключился. — на самом деле он вовсе не злился из-за фильма. Дайнслейфу самому мерзко было это признавать, но он нисколько не расстроился из-за несостоявшегося вечера. Его огорчало только упущенное время... Упущенная прогулка с Люмин... Люмин звала его сегодня куда-то, очень хотела рассказать о ком-то, и показать какое-то необычное место. И Дайн точно понимал, что, если бы он изначально знал, как пройдет их просмотр фильма с Арией, то пошел бы. Но он выбрал Арию — просто потому, что это было правильно. Так было нужно. Было ли это нужно ему самому? Он уже не понимал.       — Неужели ты так сильно хотел посмотреть этот фильм? — удивленно спросила Ария, подняв на него свой виноватый взгляд, — Прости... — она вздохнула, и Дайн увидев, как она огорчилась из-за того, что, должно быть, посчитала, что сильно его расстроила, переполнился чувством отвращения к самому себе. — Если еще не совсем испортилось настроение, и ты все еще хочешь, мы можем посмотреть фильм сейчас... — голос Арии звучал совершенно неуверенно, будто она предлагала какую-то невообразимо глупую чушь.       — Да нет, поздно уже... — как-то отрешенно ответил Дайн, думая о том, что хоть и поступал он правильно — мысли его были до дрожи мерзкими. Он думал о том, что мог бы погулять с Люмин, а Ария только и думала о том, что его расстроила... И это его пугало.       — Ну не злись... — Ария подошла к нему, обвивая руки вокруг чужой шеи и чуть наклонив голову в бок. Ее немного запутанные распущенные волосы тут же поструились в том же направлении.       — Я не злюсь. — посмотрев ей в глаза, ответил Дайн.       — А выглядишь так, будто злишься. — Ария прищурилась, сводя брови.       — Нет, не злюсь, правда. — он выдавил из себя улыбку, и взгляд Арии тут же погрустнел. Она точно знала, по глазам его видела — эта улыбка была фальшивой. И от осознания того в душу пробиралось какое-то холодное, не дающее покоя чувство. Арии вдруг подумалось, что что-то между ними с Дайнслейфом раскололось навсегда. И мысль эта наводила жуткую тревогу. Ощущение чего-то неизбежного не покидало её. Ария совсем не знала, что ей с этим делать. Где-то точно незаметно поползла трещина.

***

      Люмин лежала, глядя в потолок. В такие моменты ей казалось, что куда приятнее было бы задумываться об этих трещинках в белой, пускай и не идеально, но ровной поверхности, чем погружаться глубины своего сердца. Чувства казались айсбергом — думаешь, что все так очевидно, но стоит задуматься, опуститься чуть глубже, и все, оказывается, перепутано, как наушники в сумке Итэра. На самом деле она знала, чего хотела и что чувствовала, но боялась признать это, ведь это означало бы согласиться с тем, что она была не права, что приняла неверное решение и ошиблась. Сложнее всего было сказать об этом самой себе. Это ведь не забыть купить хлеб в магазине, и не перепутать цифры при наборе номера телефона. Это намного сложнее. Это сердце. Сердце Дайнслейфа. И её сердце.       Сегодня она позвала его погулять. Столько всего думала рассказать и спросить, прояснить, хотела показать ему одно кафе... А он отказался. Просто сказал, что не может, сказал, что готовиться к вступительным. И Люмин хотела бы поддаться самообману и поверить в эту чушь. Но тот Дайнслейф, которого Люмин знает знала, никогда бы не променял прогулку с ней на подготовку к элементарным вступительным. Она готова была представить, что он действительно сидит сейчас за учебниками, но не то, что он правда хочет этого. Не то, что ему правда все равно. Или ей просто хотелось так думать? Хотелось в это верить? Она уже не знала... Но боялась, что это действительно было так. Вдруг все это уже было большим самообманом?       Шумно вздохнув, почти рыкнув от собственной немощности, она накрыла лицо руками, подумав, что от вида потолка ее уже тошнит. Она пыталась читать и смотреть фильмы, но неожиданно поняла, что не может сконцентрировать свое внимание ни на чем другом. Когда ходила гулять, чуть не угодила под машину, забывшись, перейдя дорогу на красный свет, и утром пролила кипяток мимо чашки. Это убивало. Разрушало все внутри, превращая в беспроглядный, не унимаемый хаос. В нем ничего не было видно, ничего нельзя было найти. Все просто перемешалось.       Люмин ненавидела это состояние. Она нуждалась в абсолютном контроле, в холодном анализе своих действий и мыслей. И она думала, что если окажется одна, то все непременно будет в ее руках. А теперь все из этих самых рук ускользало. Как вода, как песок. Как упущенный поезд, как неиспользованный билет в кино и потерянный кошелек. Теперь ее чувства не зависели от нее самой, а значит, ничего не было под контролем, значит, все было само по себе, а она наивно верила, что властна над собственным сердцем, которое один только отказ от прогулки мог разбить в дребезги. Жизнь словно бы шла отдельно, все происходило, а Люмин только и могла наблюдать и мириться. И ничего больше. Она ничего не могла сделать. Это было бессилие. Абсолютное, сковывающее и ненавистное ею бессилие. Оно поглощало все. Но было ли бессилие слабостью?       Ей не нравилось. Не нравилось так же, как и читать об этом чувстве в классических романах, которые производили такое невероятное и душетрепещущее впечатление на ее подруг. Не нравился этот трепет в груди, когда она впервые увидела Дайнслейфа у Академии. Не нравилось, как дыхание сбивалось и сердцебиение учащалось от одного этого его пронзительного взгляда. Ах, этот взгляд! Взволнованный, кажется, немного даже испуганный, и невозможно опечаленный, будто от того, что он увидел ее — весь его мир рухнул. А мир, на самом деле, рухнул у нее. Разве мир мог быть прежним после той спонтанной и мимолетной встречи? Люмин хотелось ответить самой себе «Да, мог», но она четко осознавала, что это не так. Мир уже был другим. Он обретал новые краски, и утрачивал прежние, менялись ориентиры и ценности, принципы беспомощно меркли на фоне вспыхнувших чувств; казалось, находилось в этом мире что-то совершенно новое, то, чего прежде она точно не замечала, а старое, что раньше было таким важным, отходило на второй план, теряя вкус и запах, теряя значение.       Люмин знала, что не может заставить кого-либо подчиниться ее планам, а если она не может получить то, что ей нужно, не может получить все — значит ей не нужно ничего. Не потому, что это ее капризы, а потому, что так будет честнее. Так она думала, так она представляла все в своей крошечной голове, а в реалиях готова была бороться за один только этот взгляд грустных голубых глаз, и вмиг становилось плевать, что там будет дальше. Потому что это то, чего она искренне хотела, а не то, что казалось ей истинно верным, правильным. И был ли его отказ, его, теперь, возможно бесконечное безразличие равноценной платой за то, чтобы Люмин наконец все это осознала?       Нет, ничего от нее не зависело. Она могла покупать молоко в супермаркете возле общежития, потому что его там продавали, потому что кто-то решил там его продавать, а не потому, что она заработала мору и решила там его купить. Точно ничего от нее не зависело. Она могла только выбирать за что бороться и все. И даже если она пойдет во все тяжкие, откажется от всего, даст присягу собственным принципам — ничто в этом проклятом мире не даст гарантии, что она получит то, чего хочется, что она выиграет в этой борьбе. Осознав это, Люмин вмиг поникла. Она приподнялась, принимая полусидящее положение, и уставилась в дверь растерянным взглядом. Та неожиданно распахнулась.       Мона, как всегда, смотрела на нее свысока, но на миг, пусть на одно крошечное, секундное мгновение, в её малахитовых глазах мелькнуло сомнительное беспокойство. Не отводя взора от соседки, будто загипнотизированная, она принялась разуваться.       — Ты в порядке? — ожидаемо спросила она, и Люмин усмехнулась.       Это было предсказуемо. И честнее было думать, что Мегистус спрашивала из вежливости, ибо то, что она не в порядке становилось очевидно, стоило только взглянуть на Люмин, настолько очевидно, что Мона не могла не спросить, но только не потому, что действительно волновалась. И нужно ответить «Да, в порядке», чтобы соседка вздохнула и могла спокойно начать заниматься своими делами. Тогда Мона не будет чувствовать себя виноватой, ведь она спросила, ведь она "попыталась помочь".       Это игра, Люмин точно знала. И она знает, как себя в этой игре повести. В отличие от Моны, она прекрасно это осознавала, оттого такие ситуации для нее обретали особенный шарм, но теряли всякую значимость. Мегистус ведь вообще не задумывалась об этом столь глубоко — она считала нужным спросить, и спрашивала. Она не гадала над тем, какой ответ получит, но рассчитывала услышать «Да, в порядке», потому что так было всегда, словно это нелепая и бессмысленная традиция, обряд. Она просто считала, что так правильно. И порой Люмин казалось, что все сводится к правильному и неправильному, и все лучшее и желанное было во второй категории, но жизнь, почему-то, предательски почти полностью состояла из первой.       — Да, в порядке. — Люмин спрятала насмешку и отвернулась. Она как будто в десятый раз перечитывала третий том «Ночи в бамбуковом лесу», и словно наизусть знала нынешнюю сцену, до мельчайших деталей и последней реплики.       — Я... — Мегистус зашарила в сумке, — Купила пудинг. И тебе взяла. — она достала наконец две небольшие баночки и поставила их на стол, затем взглянула на Люмин, снова свысока, но теперь это означало «Я жду благодарностей». Мона во многом не была эгоистичной, но когда дело касалось материальных вещей — все было иначе.       — Спасибо, Мона. — Люмин вяло поднялась с кровати, как вяло в конце рабочего дня официантки натирают фраже, или школьники вяло плетутся по коридору на последний урок. Она села за стол, щелкая кнопку включения на электрочайнике. Мегистус села напротив, перед этим вытащив из ящика две чайные ложки и протягивая одну из них Люмин.       — На следующей неделе Академия будет закрыта. Даже библиотека... — почувствовав неловкость от настигнувшей тишины, Мона вновь заговорила, — Там ведь вступительные будут.       — Да, я знаю.       — Знаешь? — приподняв одну из бровей, спросила Мона. Люмин сразу уловила в интонации это удивление.       — Один мой... — она запнулась. — знакомый поступает в этом году, он из Каэнри'ах.       — Вот как... — Мона на мгновение приняла задумчивый вид, облизывая ложку, — Если так подумать, эти вступительные только для студентов из Каэнрии, но их так мало... Едва ли в каждой группе найдется по одному Каэнрийцу.       — Ну, насколько я знаю, эти вступительные так же сдают те, у кого равное количество баллов в рейтинговом списке, а еще те, кто поступает на коммерцию. И тех, и тех, впрочем, немного. — Люмин говорила медленно и размеренно, совершенно незаинтересованно, будто этот разговор нелепая вежливость, как здороваться с преподавателем и говорить спасибо продавцу, что-то, что совершенно не имеет ценности, но является частью жизни. Вот и для нее эти разговоры были бессмысленными.       Мегистус поставила пустую пластмассовую банку из-под пудинга на стол, и чайная ложка, которая была внутри, с громким стуком ударилась о стол, опрокидывая баночку, поскольку та не сумела выдержать вес ложки. Люмин этот звук словно выдернул из тумана мыслей, наконец возвращая в реальность. Она хлопнула ресницами, а затем посмотрела на Мону, которая уже вставала из-за стола.       — Ладно, — вновь заговорила та, — Я обещала куратору, что расскажу про направление астрологии первокурсникам в августе, нужно подготовить речь... — она лениво потянулась, разминая спину, — И еще нужно написать статью в «Паровую птицу»...       Люмин слабо кивнула, не понимая, зачем Мона обо всем этом говорит.       — А я пойду прогуляюсь. — она поставила ладони на стол и поднялась.       — Хорошо, Люмин. — послышалось за спиной, словно шаблон, как отвечают клиентам в салонах красоты, подтверждая запись, и Люмин снова усмехнулась тому, как эти моменты были предсказуемы и одинаковы. — Надеюсь, когда ты проветришься и соберешься с мыслями, ты расскажешь мне, что у тебя случилось. — Она сказала это тем же голосом, с той же интонацией, но все равно это прозвучало слишком неожиданно. Она застала Люмин врасплох, так, что Эванс, кажется, даже вздрогнула.       Люмин, прежде намеревающаяся подойти к шкафу с одеждой, вдруг стала ступором. Единственное, о чем она подумала — она проиграла в этой игре, хотя думала, что знает правила наизусть. Слишком самоуверенно для себя все предопределила и расписала, и сидела там, за этим столом, словно бы на троне, думающая, что знает все до последней секунды, думающая, что предугадала мысли этой чертовой Моны и теперь может играться сколько захочет, ведь, казалось, все это больше не имело смысла и интереса. Улыбка сползла с лица, а взгляд снова наполнился обреченностью, но Мона не видела этого, ведь Люмин стояла к ней спиной.       — Обязательно... Обязательно расскажу. — немного растерянно и горько сказала она, а затем все-таки подошла к шкафу и начала переодеваться.

***

      Итэр шумно выдохнул перед тем, как его рука неуверенно потянулась к дверной ручке, но он все еще не решался зайти. Он стоял перед дверью около двух минут, а казалось, что он пробыл там целую вечность, обдумывая и предполагая множество различных вариантов развития событий, от самых милых и теплых, до ужасных, которые, если бы приснились в кошмарном сне, надолго стали бы примером чего-то невообразимо страшного и пугающего. «Тебе еще не дали повода для переживаний, а ты уже продумал миллион невероятных и совершенно нелепых ситуаций, которые никогда с тобой не случатся...» — голос Арии холодным вихрем пронесся у него в голове, и тогда Итэр понял — пора.       Металлическая ручка обдала холодом трясущуюся ладонь. Итэр распахнул дверь. Он застыл в проходе еще на мгновение, бегло осматривая комнату. Сяо сидел за столом и, кажется, очень увлеченно читал какую-то книгу. Его темные волосы спадали на лицо, отбрасывая тень, а взгляд казался мягче обычного, это потому что сейчас глаза не были привычно подведены красным. Итэр не осматривал комнату, он смотрел только на него, на своего молчаливого, ужасно красивого соседа, и понимал, что и правда влюблен, что у него было больше возможностей, чем у какого-либо другого влюбленного человека — ведь его чувства были взаимны. Тот медленно положил меж страниц закладку и захлопнул книгу, лениво поворачиваясь к Итэру. Раньше он так не делал... Раньше он не поворачивался, не отвлекался от чтения, только бросал какую-нибудь фразу. И Итэр улыбнулся, подмечая в голове эту деталь.       — Где ты был? — прозвучало жестче обычного.       Итэр, уже стянувший кроссовки, прошел вглубь комнаты, к своей кровати.       — Я... — он метался, думая, стоит ли солгать, или сразу вывалить правду, — Разговаривал с Арией.       Сяо нахмурился, пытаясь вспомнить это имя, но когда понял, что совсем не выходит, уставился на Итэра, тот в ту же секунду все понял.       — Ну, та моя подруга... — он нелепо улыбнулся, — Возможно, мне стоит как-нибудь вас познакомить... — тихо добавил он.       — У нее снова что-то стряслось? — уже менее заинтересованно спросил Сяо, кажется, готовясь вновь взять в руки книгу.       — Нет, вообще-то у меня... — отведя взгляд к полу, неуверенно сказал Итэр, — У меня что-то стряслось.       Веки Сяо тогда широко распахнулись. Во взгляде мелькнуло непонимание. Его руки застыли в бездействии, а дыхание, кажется, ненадолго остановилось.       — А почему ты... Не сказал мне об этом первым? — он говорил не с упреком, хотя, знай Итэр его чуть меньше, именно так бы это и услышал. Он волновался. Потому что в его голове «что-то случилось» доходило самых страшных, кошмарных представлений.       Он сначала растерянно уставился на Сяо, а затем, почему-то, рассмеялся. Совсем тихо и неуверенно, и так же быстро затих, вновь опуская взор. Это было так нелепо и неловко, еще хуже, чем он представлял в своей голове, когда выговаривался Арии. Еще тревожнее и волнительнее, хотя тогда он даже не предполагал, что эти чувства могут так сильно разыграться. У них вообще был какой-то предел?       — Понимаешь... — Итэр вздохнул, — Я, кажется, такой глупый. — он снова посмеялся, уже куда более свободно, — Я переживал из-за нас с тобой. — выдал он наконец. — Ария три часа слушала какую-то чушь, чтобы в конце сказать мне о том, что я просто должен обсудить это с тобой. Вот и все. Никаких интриг и сложных, запутанных и исхитрённых планов по решению проблемы... — поначалу на миг стало легче. Итэр выдохнул, присаживаясь на кровать. Затем все снова сковало. И все же страшно было в этом признаваться. Едва ли он мог хотя бы представить себе, что Сяо чувствовал то же самое. Он казался таким сильным. Итэр знал, что Сяо в тысячу раз сильнее его. Его, должно быть, такие вещи не тревожили...       — Ты и правда такой глупый... — совсем тихо прозвучало в ответ. Итэр тогда осмелился поднять глаза. Сяо улыбался. Но не с насмешкой, не с высокомерием, нет, совсем не так. Взгляд его был мягким и немного смущенным. — Но и я тогда, должно быть, тоже... — неуверенно добавил он, — Это так странно. Мне казалось, все должно быть по-другому. Все должно быть проще, да? Как само собой разумеющееся. А вместо того все стало сложно, нерешительность заполнила все... — Итэр удивился, впервые услышав от Сяо столько слов за раз, а затем кивнул.       — Да... Ужасно, да? — он сжал ладони в кулаки и поднялся с кровати, медленно пошагал к Сяо. Остановился совсем близко, и, немного засмущавшись, раскинул руки для объятий. Тот противиться не стал.       — Ну, мы не должны обниматься просто потому, что наконец обсудили эту проблему... — вдыхая запах золотистых волос, проговорил Сяо.       — Мне нужно...       — Что?       — Мне нужно будет завтра проесть ей плешь о том, как теплы твои объятия...

***

      Ария стояла у зеркала, в который раз пытаясь собрать волосы в высокий конский хвост. Дайнслейф остановился в дверном проеме, соединяющем прихожую и кухню, и наблюдал за девушкой, словно завороженный. На его памяти она впервые делала высокий хвост. А еще сегодня она нарисовала стрелки, иссиня-черным карандашом. И хвост, и стрелки что-то в ней точно меняли. Что-то прятали, и что-то добавляли. Она выглядела старше. Как будто не только закончила школу, как будто не идет на вступительный экзамен в университет, а собирается на собеседование. Выглядела уверенней и более дерзко. Но точно не была похожа на психолога, а именно им Ария намеревалась стать через четыре года. Не было в ней той привычной мягкости и теплоты. Если задуматься, то теплота была странной и какой-то исключительно личной ассоциацией с Арией, ведь ни холодные голубые глаза, ни белые волосы, ни бледная кожа точно не казались теплыми на первый взгляд. Но смотря на нее, думая о ней, говоря о ней... На душе у Дайнслейфа правда становилось чуточку теплее.       — Ну что ты уставился? — раздраженно рявкнула она, когда на макушке снова выскочил петух из волос. Дайн вздрогнул, когда его спокойный размеренный поток мыслей прервала такая резкая интонация.       — Я... — он даже растерялся сначала, — Ты делаешь высокий хвост... Непривычно... — неловко пробубнил он, отводя взгляд. Да, сегодня точно не было в ней той мягкости. Может, она так сильно настраивалась на успешную сдачу экзамена, что то повлияло и на ее сегодняшний образ, и на настроение?       — Да... — медленно прошептала она, аккуратно перебирая пальцами пряди, а затем, когда у нее снова ничего не вышло, она на одном дыхании выпалила: — Чертов высокий хвост! — Ария простонала на выдохе, опуская руки. Волосы рассыпались водопадом по спине. Когда она собиралась сказать, что не может больше мучаться, Дайн вдруг нерешительно подошел к ней со спины. — Что ты... — её глаза широко распахнулись в удивлении. Порой он мог выдать какие-то запредельно неожиданные вещи.       Дайнслейф бережно взял в руки ее белые волосы, и принялся осторожно собирать в хвост, ловко и мягко разглаживая все на затылке. У него точно получалось намного лучше, чем у Арии. Его касания были аккуратными и теплыми. Придержав одной рукой получившийся хвост, другую он выставил к Арии, в молчаливой просьбе отдать ему резинку. Та не сразу среагировала, все еще шокированная его действиями. Она плотно сомкнула губы, и наблюдала за Дайнслейфом через зеркало, а затем, не отводя глаз, протянула ему синюю бархатную резинку.       — Вот и все... — совсем тихо, почти шепча, произнес он над самым ухом, завязывая волосы, — Тебе идет.       Ария мимолетно посмотрела на себя, оценивая результат его стараний. Вышло и правда хорошо. Намного лучше, чем у нее... Она снова перевела взор к лицу Дайна. Щеки его почему-то горели. Ария могла по пальцам пересчитать разы, когда смущение Дайнслейфа переходило за ту шкалу, что у него проступал румянец. В такие моменты он был особенно молчалив, говорил полушепотом и отводил взгляд.       — Спасибо... — потерянно произнесла она, — Так сильно идет? — она немного улыбнулась, пытаясь понять причину его стеснения.       — Мне нравится... — еще тише сказал он, — Мне нравится, как выглядит твоя шея сзади с этой прической... — он немного наклонился, рукой отодвигая длинный хвост, и мягко, почти невесомо чмокнул Арию в шею. Тогда она сама засмущалась, заливаясь румянцем. Что это было? Она отвернулась, пряча лицо почти к плечу, скрывая широкую, довольную улыбку. Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Сейчас она ощущала свою связь с Дайнслейфом четче и уверенней, чем когда-либо. Ощущала, что он был рядом. Думала, что он хотел быть рядом. Эти моменты были такими редкими и зыбкими... Ария цеплялась за них, как только могла. Будто они никогда не повторятся... Будто оставшееся время придется прожить с сомнениями во взаимности этих чувств.       — А мне нравится, что нравится тебе... — тоже совсем тихо ответила Ария.       Ария удивлялась, как спустя столько времени подобные вещи могут вводить ее в краску и вызывать такие яркие эмоции. Она твердила себе, что они вечность знакомы, а была безумно счастлива любому его теплому взгляду или мимолетному поцелую. Будет ли так всегда? Будет ли это вообще навсегда? Порой зацикленность на сохранности таких дорогих ей отношений непроглядным мраком поглощала все внутри, и это было чем-то страшным. Ария иногда думала, что её привязанность так сильна, что эти ее переживания просто выдуманы боязнью потерять Дайнслейфа. Сможет ли она когда-нибудь избавиться от этой боязни?       Она любила его. Она убеждалась в этом, когда наблюдала за тем, как он небрежно натягивал синюю рубашку в клетку поверх черной футболки, или слушая его голос, и чтобы он там не говорил, это несомненно будет самым важным в мире. Ей нравилось смотреть в его глубокие голубые глаза, касаться его мягких рук, обнимать и вдыхать запах. Ей нравилось быть с ним. Это было чем-то не просто очень важным, а необходимым для существования. То, без чего ничто другое не имело бы смысла. Это было всем. И когда Ария задумывалась над этим, страх потерять все это снова разрастался черной дырой в сердце, так, что дыхание замирало.       Поцелуй в шею. Казалось, так ничтожно мало. Крошечный поцелуй... Совсем невесомый, могло показаться, что его губы и вовсе не коснулись бледной кожи. А то место горело, Ария отчетливо ощущала это. Ария бережно хранила подобные моменты в своей памяти. Как будто это было самое ценное, что она могла запомнить. Как будто это было такой редкостью, как увидеть падающую звезду в ночном небе. Она любила его до дрожи в пальцах. Так сильно, что и правда ценила даже такие незначительные мелочи. И правда надеялась, что так будет всегда. И что это будет навсегда. Иначе сердце точно расколется.       — Ты готова? — прозвучало вдруг за спиной, вырывая из потока мыслей. Ария вздрогнула. Она повернулась и осмотрела Дайнслейфа. Он сегодня не выделялся ничем особенным. Был, казалось, таким же, каким и всегда. Хмурое лицо, немного грустный, задумчивый взгляд. Темно-синяя рубашка точно подчеркивала ужасно бледную кожу. Но волосы... Отрасли немного. Челка спадала до самого носа.       — Тебе нужно подстричься... — вдруг выдала Ария, наконец заканчивая внимательно его рассматривать. Дайнслейф удивился, ожидая услышать от нее сейчас что угодно, но не это. — Да, готова. — Ария заглянула в сумку, проверяя содержимое. Она нисколько не переживала перед вступительными, хотя знала, что это ненадолго — тревожные мысли посыпятся, когда она зайдет в аудиторию. — Ты все взял? Ручки там, документы...       Дайн кратко кивнул. Он тоже почти не волновался. Все же, после успешно сданных выпускных экзаменов мало что могло его напугать. К тому же, не такие высокие требования были на вступительных в Академии. По крайней мере, такой информацией он располагал. А это очень даже успокаивало.       Ария еще раз бегло осмотрела себя в зеркале, мимолетно задумываясь над тем, не замерзнет ли она в футболке и юбке. Погода в Сумеру в последние дни не сильно радовала, сокрушая на горожан холодные ветра, а порой и сильные дожди. А затем они вышли из квартиры и отправились в Академию на долгожданные вступительные.