Теперь только ты.

Сотни свечей под потолком и теплый свет огня. Большой Зал сегодня был прекрасен, как никогда. Гермиона восторженно распахнула глаза, с восхищением созерцая праздничную картину. Посреди помещения стоял тяжелый дубовый стол, за которым уже собралась часть преподавателей и учеников, оставшихся в школе. Некоторые повернули головы в ее сторону, услышав звук шагов. Девушка, непривыкшая к такому повышенному вниманию, выдавила робкую улыбку и сконфуженно помахала рукой присутствующим. Медленно она подошла к столу, принимая поздравления. - Присаживайтесь, мисс Грейнджер. Мы скоро начнем, - на профессор МакГонагалл была бирюзовая мантия, что смотрелось очень необычно в сочетании с привычным строгим выражением лица. Девушка присела за стол, украдкой рассматривая собравшихся. Пуффендуйцы выглядели счастливыми и весело переговаривались между собой, не обращая внимания на остальных присутствующих. - Прекрасно выглядишь, Грейнджер, - растягивая слова, произнес Том Гэтсби, студент Когтеврана. Гермиона удивленно повернулась к нему, внимательно рассматривая парня. Том, видимо, было совсем нечем заняться в ожидании ужина, раз он решил заговорить с ней, учитывая, что они почти незнакомы. - Спасибо, - сдавленно поблагодарила она, чувствуя себя крайне неловко. В зал вошли оставшиеся преподаватели, теперь за столом собрались все. Почти все. Кое-кто, очевидно, опять решил отличиться опозданием или вообще решил не присутствовать на ужине. Но стоило гриффиндорке пропустить эту мысль в голове, как двери Зала в очередной раз распахнулись, и на пороге появился Малфой. Собственной персоной. Стоило только удивляться, как у него получалось выглядеть так замечательно с таким недовольным лицом и выражением лица с маской омерзения. Парень медленно подошел к столу и, ни слова не сказав, занял последнее свободное место. Как только стул за ним задвинулся, Минерва МакГонагалл встала, постучав серебряной ложечкой по стакану призывая к тишине. Пуффендуйцы тотчас замолчали, приняв торжественный вид. Дамблдор, как директор школы, сказал поздравительную речь, желая всем счастливого Рождества. Ужин начался. Не смотря на то, что все на столе выглядело очень аппетитно, Гермиона силой заставляла себя есть. Ей не хотелось ничего. На секунду она представило, каким было бы ее Рождество, если бы она встречала его в Норе, со своими друзьями, со своей второй семьей. Она подумала, что прямо сейчас, наверняка все семейство Уизли и Гарри сидят за большим кухонным столом, счастливо поглощая неповторимую стряпню Молли. В камине горит огонь, делая маленькую кухоньку еще уютнее. В доме пахнет едой и, конечно, тем неповторимым запахом, какой бывает только в Норе. Сейчас она бы отдала очень многое, чтобы не сидеть в этом зале в нарядном платье, а быть в мягкой фланелевой рубашке, теплых носках и джинсах и сидеть на мягком табурете, опираясь на плечо Джорджа. Джордж. Она все же скучает. И как не тяжело сейчас было думать об его подарке без записки, она не могла заставить себя выкинуть все это из головы. Гермиона сжала вилку в руках. Снова представила Нору и Рона, перемазанного соусом, Гарри, улыбавшемуся Джинни и вечно о чем-то думающего. Фреда, отпускающего шутки по поводу и без. И снова Джорджа. Веселого и теплого. Родного. На лице у нее появилась улыбка. Искренняя, что важно. Она почти ощущала, как греет кожу такой далекий огонь камина Уизли, даже почти ощущала этот волшебный запах кухни. Внезапно что-то отвлекло ее, заставив вернуться в холодный огромный Большой Зал, напрочь лишенный уюта. Она резко подняла лицо от тарелки, бегло окидывая взглядом окружающих ее. Никто не обращал на девушку внимание, все были поглощены разговорами друг с другом. Но она резко наткнулась на взгляд Малфоя. Даже не наткнулась, а налетела, со всего разбега. Это было похоже на столкновение двух грузовых машин, несшихся по переполненному шоссе. Слишком неожиданно и почти больно. Слизеринец смотрел пристально, как будто даже не замечая, что она подняла глаза. Как будто искал что-то, смотрел и не видел. Слишком пустой взгляд. Слишком задумчивый. И вдруг осмысление в его серых глазах, и вот он снова смотрит на нее, а не сквозь. Грейнджер поспешно отвела глаза, краснея, будто ее застукали на месте преступления. Довольно смешанное чувство, надо сказать. Малфой самодовольно улыбнулся, завидев этот румянец. Он всегда странно радовался, когда гриффиндорка проявляла хоть какие-то эмоции, когда становилось очевидно, что она не деревянная. Как будто это ее слабая точка, которую она скрывает, но не может спрятать от его глаз. Он никогда не задумывался над собственной глупостью, ему не было собственно до этого дела. Голос директора вызвал резкую вспышку нового раздражения. Только спустя несколько мгновений он все-таки прислушался. Он говорила что-то о танцах, и Драко окончательно сосредоточился на ее словах. Желание покинуть, наконец, этот, так сказать, праздничный ужин было у него уже очень давно – как только он зашел в помещение. Танцы означали, что официальная часть закончена и можно удалиться, не оскорбив при этом ничьих блюдений этикета. Не то чтобы ему было дело до этих «кого-то», просто он вырос в семье, в которой чтили подобный законы. Не хотелось нарушать последних традиций, оставшихся на его плечах. Традиций семьи, от которой остались одни ошметки. Он решил, что через несколько минут можно будет незаметно ускользнуть и остаться одному. Подальше от яркого света и этих людей. - Мистер Малфой, мисс Грейнджер, вы не откроете наш маленький сегодняшний Рождественский бал? – голос МакГонагалл не спрашивал, а скорее требовал. Блондин сжал кулаки под столом, проклиная директора и вообще всю школу вместе взятую. Не поднимая взгляда Грейнджер, застывшую на свое стуле, медленно посмотрел на Минерву, собираясь открыто послать к чертям и ее и ее распрекрасные предложения. Но почему-то вспомнил мать. Нарциссу Малфой, нежным голосом говорившую когда-то: «Ты Малфой. Ты есть сама честь». Это заставило его почти мгновенно передумать. Просто на автомате подняться с места, обходя большой праздничны стол. Он уже жалел о том, что делает. Но почему-то это казалось правильным. Он не мог предать мать и открыто показать свою невоспитанность, которой бы на деле полон. Как будто раньше он этого не делал, как будто не демонстрировал свой характер. Но сейчас было другое. Его мать всегда любила балы. Он остановился возле окаменевшей Грейнджер и протянул ей руку, официально, как это положено приглашая девушку на танец. Вокруг висела какая-то странная тишина. Почти болезненная. Он поднял на нее взгляд и чуть не рассмеялся в голос, пустив все свои мучения в тартарары. Она была так испугана. Страх с ее лица было можно писать на холсте маслянистыми красками. Теперь она была бледна. Как полотно, как скатерть на это столе. Широко распахнутые глаза смотрели на него с ужасом. Самым настоящим. И это было забавно. Вся эта паника из-за него. Но, не смотря на все это, она таки протянула ему руку в ответ и ухватилась своей тонкой ладонью на его пальцы, поднимаясь с места. Опустила взгляд на свои туфли. Прямо из воздуха родилась музыка, медленным и очень тихим потоком наполняя пустоту вокруг. Малфой провел ее в середину зала и развернул девушку лицом к себе. Она была совсем деревянной. От мысли, что ей предстоит опозориться перед всеми, внутри у парня зажегся огонек ликования. Никто не идеален, Грейнджер. Даже ты. Музыка стала громче. Слизеринец решительно положил руку на талию Гермионы, готовясь вступить в танец в ритм с музыкой. Мелодия ударила, и они вдвоем закружились по залу. Грейнджер в последний момент успела положить руку на его плечо, прежде чем они начали двигаться. Он вел. И чувствовал, как она повинуется каждому его движению, но с такой скованностью, что это уже стало не смешно. Он сверлил ее взглядом сверху вниз, но видел только ее макушку. Она не поднимала глаз выше уровня его груди. Он вдруг понял, что танцует с Грейнджер. Именно с той, которая есть ненависть, зло, раздражение. А сейчас она так близко. Даже больше, чем близко – она в его руках. И он испугался, потому что это не вызвало у него привычного и такого нужного омерзения. От нее пахло какими-то слишком лёгкими духами, и ему не хотелось заткнуть нос. Она стала для него обыкновенной, вот в чем парадокс. Он понимал – такого быть не должно, это не правильно, это отвратительно. Но это было. А музыка набирала обороты. Становилась все быстрее, стремительней. И Малфой бессознательно подчинялся ей, вступая все реще и быстрее. За мыслями он даже не заметил, как быстро они кружат в танце. Но удивительней всего было то, что Грейнджер вдруг расслабилась и успевала следовать за ним, не тормозя, не запинаясь. Как будто этот танец был отрепетирован ими. Как будто они не в первый раз касаются друг друга. Драко с непониманием наблюдал, как легко ему стало. И вдруг гриффиндорка подняла глаза. Подняла глаза на него, смело заглядывая в его лицо. Он был уверен, что для нее это поступок недюжинной смелости. И не мог избавиться от мысли, что этого просто не должно быть. Он вообще не должен замечать, какой у нее цвет глаз. А он замечает даже оттенок. И музыка замирает, а с ней и два студента Хогвартса. Слизеринец первый отпускает ее, повернувшись к тем, кто наблюдал за ними. Не сложно было заметить восторг на лицах учителей и учеников, присутствующих за столом. Интересно, можно надеяться, что об этом танце никто не узнают по возвращению в школу? Очевидно, нет. Кто-то начинает хлопать в ладоши. Снова начинает литься музыка, пространство вокруг них наполняется другими танцующими парами. Самое время наконец уйти. Не оглядываясь на девушку, парень покинул Большой Зал. Еще какое-то время девушка наблюдает за тем, как вокруг танцуют профессора студенты. В общем пары три. Безбожно мало. А ведь Рождество. Почему учителя никогда не уезжают домой на зимние каникулы? Почему предпочитают оставаться на праздники в замке? Неужели они все одинокие люди, у которых нет семей, с которыми можно встретить провести праздник? Почему она раньше никогда не думала об этом… Девушка хотела еще остаться здесь, понаблюдать за танцующими, еще хоть недолго почувствовать атмосферу этого Рождества, которая была только в Большом Зале. Но ей стало скучно. Мысли о Рождестве снова и снова возвращали ее в Нору, где было все самое дорогое для нее. От этого стало непереносимо грустно, хоть она и давала себе слово не портить себе настроение сегодня, что бы ни случилось. Гермиона тихонько встала и, пожелав счастливого Рождества тем, кто оставался за столом, незаметно покинула зал, снова окунаясь в холод каменных стен замка. Единственное, чего она сейчас хотела - это оказаться снова в своей тёплой гостиной и снять наконец-то это проклятое неудобное платье. Но, видимо, именно сегодня ее желаниям было не суждено сбыться. В последнем коридоре перед портретным проемом он уже издалека заметила силуэт высокого парня. Слишком много вариантов того, кто бы это мог быть, у нее не было. Малфой стоял, как обычно смотря в окно. Тусклый свет луны при этом падал на его бледное лицо. Казалось, что его мысли очень далеко от Хогвартса. Девушка замерла на месте, отчётливо понимая, что он просто не мог случайно оказаться здесь. Значит, он пришел специально, чтобы увидеться с ней. И стало смешно и до какой-то тупой боли в груди приятно. Медленно она подошла к нему и встала возле, тоже уставившись за стекло. Снег падал крупными хлопьями. Какое-то время они единогласно молчали. И впервые рядом с ним она не чувствовала себя неловко. Каждый был глубоко в своих мыслях. Наконец он повернулся к ней. - Пошли со мной, - скорее приказал, чем попросил он. Гермиона медленно тоже повернулась к нему. - Куда? Зачем? – этот вариант ей совсем не нравился. На секунду слизеринец закатил глаза, всем своим видом показывая, какая она зануда. - Просто пошли, Грейнджер. Неужели нельзя просто хоть один вечер не задавать вопросов? Он обогнул ее и пошел по коридору. Проклянув себя всеми богами, гриффиндорка поплелась следом. Почему бы ей было просто не вернуться в башню факультетскую башню? Потому что она слишком Грейнджер для этого. Она шла, отставая от блондина примерно на три-четыре шага и думала, что так устала проклинать себя. Раз уж она делает все это, может, стоит принять это? Просто смириться, что она перестала следить за собой? Если пообещать себе, что все это кончится, как только закончится Рождество, то станет легче. Обязательно станет, совесть перестанет хмурить брови каждый раз. Она не заметила, как они оказались в подземелье. Малфой вдруг резко затормозил, и девушка чуть не врезалась в его спину. Он повернулся к стене и пробормотал что-то. Часть стены отъехала в сторону, открывая для них небольшой проход, едва ли больший, чем при входе в гостиную Гриффиндора. Драко отступил на шаг, жестом приглашая девушку войти первой. Только спустя мгновение Гермиона поняла, что он ей предлагает. - Я туда не пойду, - торопливо заявила она, обхватывая себя руками. - Пойдешь. - Нет! Почему я должна это делать? – возмущенно воскликнула она. - Потому что твоя совесть просто не позволит в Рождество оставить меня одного. - Еще как позволит, - еле слышно пробормотала она, абсолютно не понимая, с чего бы ее совести такое вытворять, это же Малфой. Но, блин. Он так выжидающе и нетерпеливо посмотрел, что оставив за порогом слизеринской гостиной свою совесть, гордость и все предубеждения, просто не посмев взять их с собой туда, девушка медленно вошла в помещение. Парень шагнул сразу следом. Дверь за ними задвинулась с едва слышным в звенящей тишине звуком. Она вздрогнула, хотя совсем не испугалась. А дальше на какое-то странное и бесконечно длинное мгновение выпала из реальности, рассматривая место, в котором оказалась. Она так сильно отличалась от ее родной гостиной… Стены из холодного серого камня, покрытые зеленоватой плесенью, местами были покрыты влагой. Никаких статуй. Никаких картин. Голая каменная пустота. Потолки настолько высокие, что кажется, упираются в небо. Несколько кресел в зеленом бархате, широкий вместительный диван того же цвета. И холод. Ледяной холод, вызывающий миллионы мурашек по всему телу. Удивительно, что изо рта при выдохе не вылетало облачко пара. Пустой одинокий камин в углу помещения смотрел на гриффиндорку своей проникновенной темнотой, словно укоряя ее за то, что она посмела ворваться сюда, в обитель змеенышей. Здесь пахло чем-то особенным. Помимо сырости. Чем-то еще. Резким, ломким и… наверно, приятным. Словно дорогой мужской одеколон. Гермиона невольно втянула воздух глубоко в легкие, по коже побежали мурашки от холода. Она осторожно сделала пару шагов вперед, словно не зная, имеет ли право. Она не должна быть здесь, это неправильно. Слишком неправильно, даже для ее мира. Магию момента разрушил сам слизеринец, резко обогнув девушку, он дошел до дивана и развалился на нем, как король, закинув ноги на столик. - Можешь расслабиться, мы не прячем по василиску в спальнях, - послышался его ленивый голос. Но девушка по-прежнему не могла заставить себя сдвинуться с места. Это место ненормально действовало на нее. У нее было стойкое желание сбежать, но почти так же сильно хотелось остаться. И еще был страх. Где-то в области сердца. Оно казалось таким тяжелым. И постоянное ощущение того, что что-то должно случиться. Ожидание страшного. Опасения. Одно из самых отвратительных чувств. Такие моменты просто нужно научиться переживать. Пересиливать. Просто верить в то, что все еще наладится. Что так будет не вечно. Но здесь и сейчас это страшно гнетет. И остается только ждать и надеяться. Вот так действовала на Гермиону гостиная Слизерина. Чуждое место, пропитанное ядом, превосходством, высокомерием. Но все-таки она пошла вперед, стараясь не обращать внимание на свое состояние. В конце концов - бежать глупо. Трусливо. Внезапно ей почему-то вспомнилось, как Гарри и Рон уже побывали здесь, когда учились на втором курсе. Тогда она не могла пойти с ними и была расстроена. Сейчас она считала, что ей круто повезло. Она робко остановилась за спинкой дивана, судорожно и как можно беззвучней вдыхая аромат этого помещения. Заставляя себя быть сильной. Слизеринец молчал, и ей на секунду показалось, что она вломилась сюда без разрешения, своевольно. И сейчас он обернется, скривит свои губы, а гадкой ухмылочке и скажет какую-нибудь пошлую гадость. Она уставилась в его волосы на затылке, уже судорожно придумывая, что бы ему ответить, чтобы снова не выставить себя дурой. Но вовремя вспомнила, что он в курсе, что она здесь. И они здесь одни.