Реминисценция тени

      Мальчик сидел на корточках на берегу моря, жадно вдыхал солоноватый морской воздух и тихо любовался нежными бликами на спокойной водной поверхности. Волны с осторожностью лизали его ноги, то и дело подкрадываясь к нему подобно хитрой лисе, а он без устали дивился тому, как ему было не холодно и даже не зябко ранним утром ходить в простой тонкой рубахе и лёгких штанах. Солнце было удивительно ласковым и над головой иногда парили крикливые птицы, бросавшиеся в море камнем, однако камнем проворным и достаточно ловким, чтобы затем выпорхнуть с добычей в клюве из чужой стихии. На родной стороне ручьи и озера были прохладными настолько, что, казалось, в них собралась вся умиротворённость сырой земли, леса густо обрамляли город своей трудно проходимой сенью, где он столько раз играл с мальчишками в прятки, и стабильно раз в год землю обильно укрывало сухим снежным покровом, приводя с собой знакомое молчаливое чудище. В этом же месте, называемым Константинополем, не было ничего похожего на то, что он видел в родных краях, поэтому оно до глубины души его поражало и вместе с тем трепетно восхищало, детское любопытство страстно хваталось за всё окружающее его новое. Дома, которые никогда не строились на родине, песни и музыка, которые ранее его уху были не доступны, речь, манеры поведения, люди, даже погода — ничто не оставило его равнодушным. Он готов был часами ходить под руку с матушкой и вновь обретённой старшей сестрой и нетерпеливо выпытывать у них истории о всех интересующих его вещах, однако мать строго призывала своих детей вести себя благовоспитанно и скромно, не шуметь без надобности и быть кроткими в своих желаниях, как того требовала их новая вера.       Вчера мальчика крестили и он получил новое имя — Иоанн, разительно отличавшееся от того, каким его так много раз называл отец, и прежде — мать. Вот теперь Иоанн осторожно снял с ног красивые сияющие сапоги, взял их бережно в одну руку и неспешно пошёл вдоль берега куда-то вперёд, не особенно задумываясь почему он идёт именно туда, а не в противоположную сторону. Сёстры, как и добрая половина города, наверняка ещё спали и видели мирные сны, в то время как он уже бродил у кромки моря, ощущая невиданное доселе блаженство на душе: осталось разве что только взмыть ввысь подобно чайке и скользить по потокам ветра вместе с ними. Раннее утро без людей было наполнено для него особым сказочным волшебством, когда в большом мире остались лишь два живых существа — он и всемогущий Бог, участливой молитвой к которому мальчик не забывал выразить свою благодарность за всё у него имеющееся и своё глубокое к Нему уважение. Не Его ли это милость, что Иоанн смог повидать столь чудесный край, узреть синеву пенящегося под кораблями моря и понемногу учиться играть на очень необычном инструменте — лире? Земля божья с его точки зрения полнилась чудесами, малую часть которых он увидел своими собственными глазами и большую, в чём был абсолютно убеждён, — наверняка увидит в будущем.       — Тебе так нравится море?       Этот мягкий шепчущий голос принадлежал матери Иоанна, потому, услышав его, он сжался, будто нашкодивший ребёнок, и стыдливо улыбнулся. Разумеется, она не собиралась отчитывать его за побег — далеко не первый — из их общих покоев, однако же он хотел бы сохранить свои прогулки в секрете. Не то чтобы у него было, что скрывать, но перед длинным днём, наполненным событиями и людьми, он желал немного очистить разум от всякого разного… Того, что изредка накатывало на него в довесок из прошлой жизни.       — Да, — Иоанн выразительно кивнул. — Очень нравится!       Матушка стояла на небольшом возвышении, где пролегала каменная дорога, и мальчишка ни на секунду не озаботился необходимостью поиска приличной лестницы для подъёма, а полез по песку к ней напрямик. Женщина тихо хохотнула и присела перед ним, изящно подправив под себя расшитое узорами платье, стоило ему неуклюже перевалиться через невысокое ограждение. Она любовно помогла ему отряхнуться от пыли и грязи, пригладила волосы и поправила съехавшую набекрень одежду, перевязав заново поясок. Затем её сухая горячая рука крепко и мягко ухватила руку сына, и они вместе пошли вдоль дороги, наслаждаясь солоноватой свежестью расцветающего дня.       Мальчик украдкой разглядывал благородный профиль матери, ни капли не уставая восхищаться её красотой. Матушка была строгой, суровой и когда-то излишне горячей в суждениях женщиной, однако она ни на миг не забывала быть нежной и ласковой матерью своим детям, пусть даже её строптивый нрав иногда выглядывал из-под её исполненного достоинством одеяния. Статная и миловидная, с зоркими голубыми глазами и выразительными дугами бровей, она притягивала всеобщее внимание: когда она проходила по людной улице, не было ни одного мужчины и практически ни одной женщины, которых не привлекла бы её выточенная фигура без единого изъяна. Её шаги не издавали звуков, и вся она будто плыла лебедем по водной глади спокойного озера; её речи были наполнены светом и добром, потому из памяти её сына медленно стирались воспоминания о том, как яростно, отчаянно и дико она могла вести войну. Иоанн любил обнимать её, ему нравилось её родительское тепло, потому матери изредка случалось коротко одёргивать его и просить не висеть на её юбках. И всё же в нежности и любви она ему не отказывала никогда.       Утренняя церковная служба каждый раз навевала на него ощущение чего-то неземного и возвышенного: он так явно ощущал единение с теми, кого даже не знал, что это можно было даже потрогать при большом желании, поэтому встречал молитвы и наставления священника с большим душевным подъёмом. Но, несмотря на это, он то и дело переглядывался с хихикающей старшей сестрой, пока младшая, ещё совсем младенец, посапывала на руках матери, затем получал неизменно строгий материнский взгляд и тут же успокаивался. До конца службы он стоял спокойно, напустив на себя серьёзный вид в подражание взрослым, хотя его ребяческий ум осой метался от одной шальной мысли к другой. Затем следовала трапеза с матушкой и каким-нибудь количеством гостей, которые могли оценить не только её ораторские способности, но и идеальную послушность её детей; после Иоанн был ненадолго предоставлен сам себе, улучая возможность порезвиться с такими же непоседливыми мальчишками, как и он сам. Иногда ему даже выпадала удача поговорить с мальчиком немногим старше него, который каждый день только и занимался в свободные часы тем, что кормил, гладил, причёсывал многочисленных кошек и играл с бродившими мурчащими комочками шерсти вокруг него. Тем не менее, главным героем любого дня Иоанна его мать назначила того, кем она всей душой восхищалась и от кого, как она желала, её сын мог приобрести положенное ему богоугодное воспитание — Византию.       — Константин ждёт тебя, — говорила она с улыбкой, — ступай скорее.       Это значило, что чем бы Иоанн ни занимался, он должен был отложить своё дело в сторону, оставить игры, сестру, друзей и немедленно направиться в пышно цветущий сад, где Константин проводил большую часть дня, предаваясь чтению книг древних философов и изучению слова божьего. Он был по-христиански сдержанным, всегда собранным и рассудительным, а потому Иоанну казалось, что этот мужчина знает ответ на любой вопрос, а значит обладает всеми возможными познаниями мира. Он был статным и хорошо сложенным воином, старавшимся посвятить себя служению Богу по мере сил и своих возможностей, имел хорошо развитое чувство дипломатии и поиска компромисса. Какой бы скандал или драка ни назревали перед ним, он мог найти выход из любой ситуации. Его угловатые черты лица, смягчённые одеянием в голубых и золотистых тонах, прочно врезались в память, потому как редко окрашивались злостью или ненавистью. Строго говоря, мальчик ни разу не застал его за проявлением подобных эмоций, но толки и шепотки по дворцу ходили разные.       И хотя Иоанну Константин приходился крёстным отцом, отношение самого Константина к нему всегда было не слишком требовательным, будто барственным, не таким, каким должно быть к ребёнку. Подавляющая часть Иоанна всецело ему доверяла как главному в жизни наставнику и лицу духовному, но оставшаяся, самая маленькая, которую было просто заткнуть — именно она была самой крикливой, — цеплялась за снисходительно-жалостливый взгляд Константина, обращённый к мальчишке. Это маленькое подозрение пищало и царапало Иоанна изнутри, вселяя в него долю подозрения, и именно из-за этого некомфортного чувства в животе пару раз он даже предался такому греху как подслушивание: поскольку он уже давно прекрасно разбирал на слух греческий язык, то ему не составило труда осмыслить разговоры Константина с приближённым. К огорчению скребущей мрачной тени в разуме мальчика и его огромному чувству самопорицания ничего сверхъестественного в беседах мужчины не было, и Иоанн почувствовал себя дураком, вынужденным скакать по кустам из-за своего отравленного любопытства.       Знал об этом Константин или нет — сей вопрос навсегда останется в области неизвестного, и в любом случае лежал на совести не в меру пытливого ребёнка.       Константин поздоровался с ним по обычаю дружелюбно и очень участливо, его добрая улыбка могла осветить любой мрачный день. Он аккуратно взял маленькую ручку Иоанна в свои пальцы, и они вместе медленно двинулись вперёд по вымощенной камнем дороге без всякого направления. Мужчина внимательно выслушал рассказ об утренних приключениях Иоанна, прежде чем начать наставления.       — Иоанн? — Его бархатный низкий голос с прорезями железа на слух был вполне благозвучным.       Мальчик обратил на него свои синие глаза, демонстрируя готовность слушать и размышлять над той серьёзной вещью, о которой его непременно спросят.       — Как ты думаешь, — Константин вновь мягко и участливо улыбнулся, — что человеку даётся труднее всего?       Ответ «не знаю» категорически не принимался — увильнуть у Иоанна не получилось бы как ни крути. Ветер немного разогнал накопившуюся духоту летнего дня, потрепал его за волосы и охладил лицо, помогая напряжённому разуму немного расслабиться. Ребёнок, приложив свободную ладонь к подбородку, не спеша перебирал в голове доступные его понимаю варианты, сопоставлял поучения отца и матери, пока не вывел верный ответ.       — Наверное, труд? — Всё-таки неуверенно сказал он, ожидая реакции Константина. — Должно быть, хорошо, когда есть над чем трудиться, иначе леность закуёт в такие кандалы, из которых потом трудно выбраться. Пока трудишься — живёшь и растёшь, лежишь — и уже будто застоялся, будто мёртв.       Мужчина одарил Иоанна одобрительным поглаживанием по голове и словесной похвалой:       — Думаю, ты по-своему прав. Ты интересно размышляешь, и я бы хотел узнать, как ты пришёл к такому заключению, но мы вернёмся к нему чуть позже, хорошо? Я хочу сказать тебе кое-что важное.       Мальчик активно закивал, выказывая одобрение, и тогда Константин выложил своё виденье правильного ответа:       — Трудно быть добрым, Иоанн, очень трудно. Просто — быть злым, ненавидящим и завистливым. Вот один подставил тебе подножку, второй толкнул, стукнул, третий — оскорбил, высмеял и унизил. Может, это произошло не по отношению к тебе, но, например, к твоей сестре, к тем, кого ты искренне любишь и в отношение кого не можешь допустить злословия или насилия. Тогда ты задаёшься вопросом: как можно здесь оставаться добрым, терпимым, принимающим.       Иоанн воззирался с молчаливым восхищением на Константина: его слова всегда были будто бы логическим продолжением вороха мыслей в мальчишеской голове, которые светились фрагментарно в сознании тут и там, разбросанные и разрозненные, а мужчина будто бы искусно ткал из них единый лоскут. Быть может, прошло бы немало времени, прежде чем Иоанн своим разумом пришёл к похожим или точно таким же выводам, поэтому он ловил каждое слово Константина: просто значительно сокращал время формирования морального облика.       — Великое счастье, — продолжал тем временем Константин, — заботиться о людях и помогать другим, а кто скажет тебе обратное — тот несчастен глубоко и ранен в самое сердце. Душа пребывает в раю, не познав могилы, когда ты одариваешь иных прежде самого себя. О, как трудно быть добрым и понимающим, когда твои сердце и разум в смятении и печали, но именно тогда для нас шире всего открывается дверь для того, чтобы понять чужой разум, душу и быт.       Иоанн легко мог бы парировать слова учителя в ту же секунду, но ради приличия состроил задумчивый вид и лишь спустя минуту поинтересовался:       — Разве? Но если я, например, сломал ногу, а у старика умер ребёнок, то мы испытываем разные страдания. Я вряд ли смогу понять его, пока со мной не случится то же самое.       — Конечно, — легко согласился Константин, — ты совершенно прав. Однако бывает и так, что и ты сломал ногу, и твой воображаемый старик, но ты всё равно лежишь на земле и плачешь от боли, а старик идёт по своим делам, не обращая на свою ногу никакого внимания.       Иоанн наморщил нос и заговорщически произнёс с заводной улыбкой на губах:       — Я не буду плакать из-за такого пустяка. Это скорее удел старика, ведь он стар и немощен, а у меня ещё много сил.       Константин по-доброму рассмеялся, будто мальчишка рассказал ему ужасно весёлую историю.       Наконец они дошли до окраины сада, откуда открывался хороший вид на морской порт. Иоанн, вырвавшись из хватки наставника, шустро забрался на каменную ограду и с жадным интересом стал разглядывать занятых каждый своей работой людей. Вот рыбак громко зазывает покупателей к своему свежему улову, прямо у него под носом моряки таскают плотно набитые грузом мешки и ящики, рядом с ними с зазывными речами и взглядами крутятся легкомысленные дамы; чуть поодаль носятся ребятишки — навскидку по внешности и чуть младше, и старше Иоанна, а по локти занятые работой женщины успевают приглядеть за их баловством одним глазом. Жизнь бурлила под палящим дневным солнцем так же активно, как это случалось в более благоприятную погоду, словно ничто не могло остановить её обыкновенное течение. Константин рядом упёрся руками в парапет и тяжело выдохнул, и мальчишка краем глаза уловил — хотя любопытство страсть как просило рассмотреть его лицо внимательнее — заметные перемены в его выражении: напряжение в его выверенной в каждой детали наружности растаяло, как туман в утреннем лесу, и взгляд сделался мирным и умиротворённым.       — Запомни крепко, дитя, — заговорил вдруг Константин тихим голосом не учителя, но человека, умудрённого житейским опытом, — пустые рассуждения ни к чему не приведут. Добро совершается большей частью делом и меньшей — словом. Да, слово может быть не хуже лекаря: иногда душу только оно и способно исцелить, но истинно врачует близость к человеку, братская и сестринская, способная иссушить море горьких слёз и на смертном одре отогнать страх смерти. Простого прикосновения руки иногда хватает более многочасовой проповеди или отпущения грехов.       Он замолчал ненадолго, и отрешённый взгляд его вместе с размышлениями унеслись куда-то за горизонт, дальше скрывающихся вдали кораблей. Что мучило его? Иоанн едва ли мог понять перипетии его душевных терзаний.       — Таких, как ты, я, — продолжил он бесцветно, как говорят обычно о сухих фактах, — твоя мать — мало, и всем нам нужно держаться вместе, друг за друга. Мы живём слишком долго, чтобы привязываться к людям, так что лучшим выбором для нас остаётся только достижение взаимопонимания, и чем быстрее оно произойдёт, тем лучше.       И вот Константин вернулся к прежнему себе: он тепло улыбнулся Иоанну, погладил того по мягким волосам привычным жестом и вновь всецело присутствовал рядом с ним, бесстрастная тень сошла с его лица и канула в Лету. Он протянул руку ребенку, и тот послушно спрыгнул, ухватившись за его пальцы, после чего они вместе пошли в обратном направлении к дворцу.       — Я знаю, чему тебя учит мать — я сам учил её в своё время, — Константин напустил в голос задумчивости, благо Иоанн был слишком мал, чтобы понять это. — Но много интересного я, очевидно, слышу с другой стороны. Твой отец…       Но ничего не вышло.       — Я не хочу говорить об нём, — молниеносно огрызнулся Иоанн и резко вырвал свою ладонь из руки Константина.       Мальчик деловито и обиженно ускорил шаг, не замечая ни стройных рядов цветов вокруг, ни оклики учителя.       Он не хотел говорить об отце не потому, что ненавидел и презирал его, скорее совсем наоборот: тот был лукавым, расчётливым и часто думал лишь о корысти, бесхитростно и правдиво относился лишь к сыну из-за большой к нему любви, но очень редко жалел окружающих, и из-за этого непременно станет эгоистичным и лицемерным грешником в глазах едва ли не святого Константина. Иоанн хотел закричать иногда в редких спорах с матерью, что отец — хороший и беззлобный человек, однако только разозлил бы его, потому был уверен, что и с учителем произойдёт то же самое. Отец — добрый, правда-правда добрый, у него даже характер не невыносимый: он всего лишь любит играючи изображать слабость и бессилие, а потом, когда недруг уверует в это, сломать его жестоко и безжалостно. Матушка ненавидела в нём эту черту более остальных его сложных душевных переплетений, называя лицемерным и бессовестным, но разве он хотя бы раз обнажил меч против невиновного первым?… В конце концов, каждый разговор с кем бы то ни было о батюшке заканчивается одинаковым образом и приносит только расстройство.       Старший южный братец обязательно понял бы Иоанна, жаль только, что в этот раз их дороги не пересеклись в Царьграде. В детской голове неприятной липкой тенью замаячила простая мрачная мысль.       Отец всё равно никогда не изменится, ничто на свете не переломит его алчного отношения к миру.       Иоанну удалось не слишком далеко оторваться от наставника: Константин нагнал его с ласковым смехом и, положив руки на плечи, мягко и без нажима остановил ребёнка. Примириться с ним было остро необходимо.       — Хорошо, хорошо. Я обещаю, я говорил о нём в последний раз, нет, — одёрнул он себя, — я клянусь тебе, что спрашивал о нём в последний раз.       Мысленно Константин укорил себя за греховное любопытство, потому что с самого начала ошибочно было пытаться провести такого чувствительного и внимательного к поведению окружающих ребёнка, как и Иоанн. Мужчина повёл себя совершенно бессовестно, пытаясь разузнать о спрятанном за ширмой секрете у беззащитного ребёнка, тем более, что взгляд у мальчишки даже после клятвы был недоверчивым и смурным.       — Клянусь тебе.       Складка между бровей у мальчишки разгладилась, пусть улыбка так и не расцвела на его слегка бледном личике вновь. Иоанн кивнул, промычал тихое «угу», и Константин посчитал, что внезапная размолвка между ними благополучно исчерпана и лучшее решение конфликта в том, что он не состоялся. Затем он привычным жестом предложил ребёнку свою руку, получил его молчаливое согласие — маленькие ребячьи пальцы скромно взялись за чёрствые мозолистые пальцы воспитателя, — и вместе они пошли вдоль белоснежной ограды, обрамлённой диковинными цветами.       Иоанн придерживался того же мнения, что и его учитель. Мальчик снизу вверх вглядывался в выточенное из мрамора лицо Константина и понимал: о многом он не хотел рассказывать не без причины.       Всё-таки существовали в его короткой — относительно родителей и наставников — жизни вещи, сложно поддающиеся объяснениям с позиции обновлённого религиозного уклада. Взять, например, Господина Зиму, от которого нет ни вреда, ни толка что обычным людям, что воплощениям. Он бесшумно шатается в лесу меж голых деревьев зимой, иногда воет вместе с волками и с тупой беззлобной завистью наблюдает за течением людского существования. Иногда от него была польза: два раза он отыскал потерянные Иоанном вещи, а один раз и вовсе вывел из густой чащи леса. Однако о том, что Зима делает с потерявшими дорогу путниками глубокой снежной ночью, мальчишка с завидным упорством не задумывался. Тем не менее, матушке на глаза он никогда не показывался по неизвестным причинам, а вот Змея была девочкой капризной, бесноватой, любящей при скачке настроения привлекать внимание, поэтому не раз ей хорошенько влетало.       — Почему твоя матушка ненавидит меня? — Её зелёные глаза, насыщенность которых зависела от настроения, были наполнены слезами. — Твой отец никогда ко мне так не относился!       Матушка готова была часами беспощадно гонять девчонку без рода и племени трухлявой метлой, всячески пресекая её попытки приблизиться к своему сыну. Какими только бранными словами и проклятиями ни была щедро одаряема Змея, что однажды забралась в рукав своего спасителя и имела с тех пор одно несложное желание — быть подле него. Человеческого имени у неё не было, да и не собиралась она его себе брать, но людям подражала куда успешнее Зимы. Она постоянно дикаркой пряталась за углами и кустами, бегала босиком в каких-то лохмотьях независимо от времени года и погоды, пока Иоанн тайком не смастерил ей простецкое платье, конечно же, в тайне от всего мира: тогда она ещё сильнее вцепилась в него, обомлев от такой заботы, и об уходе с того момента не было и речи. Несмотря на все старания матери, пытавшейся огородить сына от нечистой силы, Иоанн рос вместе со Змеёй под бдительным надзором Зимы. Достаточно было бы грубых слов, чтобы прогнать обоих, но мальчик не мог решиться и произнести их.       Иногда совесть устраивала Иоанну нешуточную порку. Он начинал мучиться вопросами: рассказать Константину правду? Или нет? Строгости в нём совсем не было, но Иоанн никогда не думал проверять грань его терпения и всегда старался учиться прилежно, за какую учёбу его бы ни посадили. Отвечать озорством на чистосердечную доброту — дело в высшей степени бесстыдное, не хватало только эту мелкую пакость на себя налепить ко всем прочим.       — Я, — от внезапности голоса Константина, разрезавшего плотную тишину, Иоанн заметно вздрогнул, от чего едва не споткнулся, — давно не видел твоего мастерства владения мечом. Тебе это, очевидно, просто даётся. Успехи имеются? — Доброжелательно поинтересовался наставник.       Ученик замялся на мгновение.       — Д-да, — мальчик активно замотал головой вверх и вниз, — я стараюсь заниматься каждый день.       Константин едва успел прикусить себе язык и не начать расспрашивать Иоанна о том, не задирают ли его по причине одной выделяющейся приметы по сравнению с остальными: он был левшой. И мужчина знал наверняка, что да, этого мальчишку дёргают беспощадно, серьёзно шутят и подтрунивают, но это не та область его жизни, в которую мог бы влезть взрослый. Насколько Константин мог судить по слухам, его тихий и смирный на первый взгляд воспитанник вполне мог постоять за себя. И хотя сейчас этого достаточно, в будущем одними словами он от недругов вряд ли отделается, потому нужно дать ему достойное и веское преимущество.       — Как ты смотришь на то, чтобы сменить ведущую руку? — Предложил учитель издалека. — Хорошее владение обеими руками принесёт тебе много пользы.       — Вы тоже и той и другой рукой владеете одинаково хорошо? — Выпалил Иоанн, ни секунды не раздумывая, и глаза его засверкали неожиданно живым любопытством.       Константин мгновенно смекнул суть дела, но виду не подал, только мягко улыбнулся и ответил утвердительно:       — Да, разумеется.       Иоанн опустил взгляд себе под ноги и нахмурился, так как мысли в его голове заметались беспокойным роем. Батюшка прекрасно управлялся с мечом обеими руками, вернее сказать, для него в жизни не существовало ведущей руки, но этому он никогда не учил сына: считал, что время Иоанна ещё не пришло, что ему пристало наслаждаться беззаботными детскими днями, пока имелась такая возможность. Подходящее время всё не находилось до этой самой минуты, и мальчик наконец мог прокричать радостное желание:       — Тогда я тоже хочу!       Наставник удовлетворённо улыбнулся.