Реминисценция тени

      Жизнь вдруг яростно и с особой изворотливостью превратилась в череду унижений, и детство Иоанна закончилось резким и самым жестоким образом: он остался совершенно один, будто никому не нужный выброшенный молоток, и остро ощутил свою полную уязвимость перед миром, ставшим огромным и неподдельно опасным. Он словно проснулся от сна, где каждая ветка дерева и каждый поворот тропинки существовал лишь затем, чтобы оберегать его от опасностей, однако с недавних пор чаща стала пугать густой ночной тьмой, а знакомая прежде дорога грозилась привести к обрыву. Иоанн ощутил свою неподдельную хрупкость и неустойчивость внутренней опоры не тогда, когда матушка погибла под градом стрел татарских братьев, не тогда, когда он своими малыми силами отослал сестёр в такую глушь, через глубокие болота и густые леса которых пробраться невредимым не представлялось возможным, но в тот миг, когда обнаружил себя на пути в сердце Улуса в смешанном потоке гордых всадников, шатров, прислужников и рабов. Реальность вдруг обрушилась на него ведром ледяной воды, поскольку рассчитывать ему стало банально не на кого: родители в могиле, а сёстры далеко, Константин — и того дальше. Он — сирота теперь, он один остался у самого себя, и оттого ему было ужасно боязно правильно о себе позаботиться, но с его щёк не капнуло на землю ни единой слезы. Это произошло не оттого, что он совсем лишился чувствительности и не ощущал горькой печали, а оттого, что всего одна слезинка могла бы разломать его наспех сколоченную маску спокойствия, а ломаться и поддаваться рыданиям ему нельзя было категорически.       Только что, буквально вчера, Иоанн, позабыв о позоре поражения, с мимолётным успехом отбился от сумасшедшего мальчишки-тевтонца, воинственные крики которого были похожи на шипение змеи, как к нему протянул свои грязные опошленные язычеством руки Джучи и затащил в своё логово. Разумеется, убивать послов было ошибкой, и вообще распри и жажда наживы никого, кроме отъявленных подлецов, не доводили до добра, но сожалеть о прошлых промахах с петлёй рабства на шее было и слишком поздно, и болезненно бесполезно. Гордыня недаром считалась одним из смертных грехов, поскольку мастерски копала могильные ямы высокомерным людям соразмерно их самонадеянной натуре. Иоанн сначала часто, потом — реже перебирал в голове сотни возможных вариантов развития событий, однако постепенно отучил себя строить воздушные крепости из мысли «а что было бы если»: уж слишком больно они ранили своей несбыточностью, но всё же не так больно, как это делала реальная жизнь. Ему было банально страшно, и страшно было до жути из-за того, что не было доброй руки, за которую он мог бы ухватиться, не было рядом и знакомого человека, на которого можно было бы положиться. Он не знал ни речи, ни земель, ни людей, окружающих его вместо родного дома, оставшегося в такой дали за линией горизонта, что дойти в одиночку на своих двоих было невозможно. Он не знал ни порядков, ни нравов, но одному выучился на своём длинном пути к новоиспечённому господину: бахвалистые издевательские улыбки призваны были для того, чтобы Иоанн почувствовал свою ущербность и нижайшее теперь его положение, однако их намёки и смешки не встречали ожидаемой реакции. Он с внутренним умиротворением принимал каждую подножку, толчок или невнятные крики на чужом языке, так как прекрасно осознавал, что от него ждут вспышки негодования и злости, чтобы ухватиться за это и хорошенько извалять в грязи за якобы незнание своего места. Иоанн вздыхал — он ни слова не понял, к чему воображать, что именно там о нём говорят эти странные толстокожие люди? — мысленно обращался к Богу, на всё была великая воля которого, и воспринимал происходящее суровым наказанием за раздор своего народа и пролитую им невинную кровь. Уготованной судьбе он не противился.       Господ у Иоанна объявилось много, всем угодить — себя потерять, но он был готов усмирить свои бушующие эмоции, чтобы даже кивком головы не дать повода к себе придраться. Задача стояла сложная, потому как в тайне он никогда не был достаточно усидчивым и терпеливым, предпочитая беготню по лесу с мальчишками скучным наставлениям, и теперь у него появлялся хороший повод для подобной закалки.       Бат-Эрдэнэ хан был первым среди своих равных братьев, никто не имел права посягать на его положение, преимущества и дозволения. Иоанн не знал, был ли он старшим или же младшим, что было не суть важным. Высокий и стройный, он никогда бы не стал добровольно предавать своё богато украшенное дорогой одеждой и золотыми украшениями тело жёсткой аскезе, тем более не позволил бы срезать длинные, цвета безлунной ночи, волосы, резко выделяясь на фоне принятой моды. Его золотые глаза под стать палатам великих ханов горели неутомимой жизненной силой и, казалось, видели всё и всех насквозь, однако одного их взгляда на молчаливого Иоанна было достаточно, чтобы хозяин немного скривился в отвращении и потерял к нему интерес. Даже кожа при близком рассмотрении, когда Бат-Эрдэнэ соизволил наклониться к своему новому приобретению, отдавала неуловимым золотистым оттенком, словно бы поцелованная солнцем. Он никогда не позволил бы себе довольствоваться меньшим, потому был скор на внешнее суждение и тратил от силы один короткий миг для того, чтобы понять причину разлада между братьями и распалить её ещё больше, а впавших в немилость привести к мучительной смерти.       Он весь сверкал, словно все разом звезды спустились с ночного неба, и Иоанн не испытывал ни малейшего желания приблизиться и что-то разузнать, ведь в этом была суть звёзд — оставаться яркими и недосягаемыми. Мальчишка, впрочем, с первого дня своего пленения решил жить, как тень, будто его не существовало в этом мире, послушно выполняя порученную работу и буквально не подавая голоса. Молился о божьем прощении он тоже беззвучно, опасаясь, как бы злые татары не следили за ним и не истолковали превратно. Он всё ещё не понимал их языка и некому было научить его нужной грамоте, поэтому гробовое молчание стало для него верным решением. Тихо принести или унести, заняться «позорным» земледелием, вырасти коз и овец, убраться в хлеву — он мог и умел всё, что от него требовали, а чего исполнить не мог, тому быстро учился: так произошло и с кузнечным мастерством.       Всемогущий Господь, должно быть, смилостивился и внял мысленным молитвам Иоанна, раз послал ему навстречу человека, что взял на себя опеку над ним. Человек этот был высок, широкоплеч и, как полагается кузнецу, хорошо сложен, сквозь густую русую бороду и пушистые брови на Иоанна смотрели добрые лучистые глаза, выражавшие бесконечное сочувствие и желание поправить несчастное положение осиротевшего ребёнка. Кузнец прибыл в Улус со старшим сыном по имени Васька, мастером ничуть не хуже умелого отца, и решил, что забота о никому не нужном мальчишке не обременит его и без того трудной жизни. Иоанн и Васька быстро сдружились, найдя друг в друге надёжную опору, и во всём условились помогать и отцу, и самим себе, поэтому через некоторое время в Иоанне уже невозможно было признать белоручку, никогда не работавшую с молотом и наковальней. Под чутким руководством внушительной фигуры кузнеца и с чёткими подсказками Васьки, выверенными личным практическим опытом, Иоанн упорно учился подчинять металлы и заставлять их принимать те формы, которые были ему необходимы. Руки у него ныли от тягучей боли, горячий пот перестал выветриваться с одежды, однако он не жаловался и не хныкал, остро ощущая неведомым чувством, что его новые богатые умения спасут ему жизнь не один раз. Кузнец страшно гордился им, а Васька, повзрослевший на пару годков, распинался о своём названном младшем брате с видом надутого от самодовольства петуха.       Мелкая работа со скотом и посевом кончается рано или поздно, и, если бы Иоанну не нашлось другой работы, его бы наверняка убили за бесполезностью дальнейшего содержания.       Пока же ни в чём главный господин не знал меры ни в еде, ни в одежде, ни в наслаждениях и не замечал тени чуть окрепшего благодаря кузнечеству парнишки, и потому это неумение держаться середины было единственным его достоинством — разумеется, на счастье Иоанна. Лишь пару раз пытался господин задеть худого, как копна сена, и слабого перед ним пленника, да и то, встретив выражение безмолвного непонимания ситуации, быстро разочаровался, закатил глаза и ушёл ни с чем. Рядом с ним невысокий паренёк лет двенадцати на вид в одной измятой рубахе и продырявленных в колене штанах имел действительно жалкий облик, достойный презрительного сочувствия, в то время как каждый наряд Бат-Эрдэнэ хана был парадным и не имел недостатков. Ему одному полагалось блистать в любом обществе и собирать вокруг себя лучших из лучших (но не слишком, конечно, чтобы ни в коем случае не умалить его собственного достоинства), и именно к нему первому доставляли награбленное для того, чтобы остальные братья после него могли удовлетвориться лишь второсортным добром. И один из них не выказывал никакого возмущения, так как он был самым преданным его братом, и довольно быстро Иоанн узнал, что звали его Ганбаатар.       Ганбаатар ростом и сложением был складен и удал, как и полагалось воину, не выпускавшему из рук меч большую часть своей жизни, имел острое лицо с бледным шрамом, рассекающим бровь, и глаза цвета карминовой глины. Он не заботился ни о чём, что прямо или косвенно не касалось бы Бат-Эрдэнэ, потому одевался в простой халат без излишеств и удобные сапоги, а чёрные волосы изредка собирал на затылке и подрезал маленький отросший хвост, не позволяя ему опуститься ниже плеч. Он говорил редко, Иоанн, случалось, забывал, как звучит его низкий голос без примеси хрипов или писка, но, когда он излагал свои мысли, было видно, что братья прислушивались к нему вместе с Бат-Эрдэнэ. Его распорядок дня был отлажен до мелочей, он не терпел никаких изменений и относился к ним с чувством, граничащим с враждебностью: строгий бездушный взгляд парня становился ещё более тяжёлым и трудно выносимым, когда его отвлекали, как он считал, по пустякам. Упражнения с мечом он предпочитал увеселению с девушками, и свободные минуты нередко посвящал соколиной охоте или верховой езде.       Изменить его, его убеждения, его порядки и установки было так же сложно, как сдвинуть горы, и никому не было под силу совершить это немыслимое дело. Разумеется, кроме главного господина, его слово — непреложный закон.       Данжуур, казалось, подражал Бат-Эрдэнэ во всём, к чему бы тот ни приложил руку: главный господин пожелает носить золото — его младший брат вскоре последует за ним; пожелает распустить старый гарем и собрать новый — младший повторит за ним, и это касалось даже сущих мелочей. Оттого Бат-Эрдэнэ нередко откровенно веселился, внимательно следя за действиями Данжуура при каком-либо своём поступке, однако не позволял тому слишком наглеть. Данжуур явно и страстно мечтал о том, как займёт место Бат-Эрдэнэ хана, рассказывая об этом каждой встречной птице на дороге, и Иоанн иногда ломал голову, с каким намерением он это делает. Младшему, бывало, крепко доставалось от главного господина, он ходил с яркими синяками и наспех перевязанными порезами, и всё же это никак не заставляло его прикрыть рот и не источать безрассудные высказывания хотя бы на день другой. Его ни капли не симпатичное лицо с тремя рваными шрамами на левой щеке разжигало в душе только одно желание — поскорее отвязаться от него и уйти как можно дальше, пока он не начнёт ковырять недостатки того, с кем разговаривал. Его раскосые чёрные глаза, жидкие усики над губой и странно напыщенная манера поведения делали его вид менее грозным и опасным, поэтому Иоанн мог изредка позволить себе тайно хихикнуть над ним и не воспринимать его угрозы всерьёз. Почему-то при взгляде на Данжуура он вспоминал шумного и крикливого братца с далёкого теперь запада: чем-то они были похожи, и эта их похожесть несла в себе не самый дурной смысл, а скорее забавный и парадоксальный — как всё-таки много общего могут иметь два человека с разных концов света.       Братца звали Феликс, и наиболее запоминающейся чертой в нём было во всём изображать героя, как он рассказывал с горящими глазами, «благородного рыцаря в сияющих доспехах». Во всех играх он был спасителем и прекрасным принцем, всесильным и смелым, остальным же положены были менее значимые роли, и Иоанн никогда ему не перечил, уступал и не мешал делать всё, что тому захочется. В самом деле, это было лишь детское развлечение, у него не было ни одной причины относится серьёзно к своему назначению мелким оруженосцем. Иоанну была важна сама игра, а не место в ней, и, когда его сёстры или братья улыбались, радовались и веселились, он тоже чувствовал счастье.       Феликс… Хотя бы был забавным, когда со всей серьёзностью мнил себя возвышенным повелителем мира, а Данжуур во всяком случае был тем ещё хвастуном и прохиндеем, но по какой-то неведомой причине Нарангерел всегда и во всём был на его стороне. Он жутко косолапил, пусть и был приятнее лицом и сложением, однако жутко уродливая причёска из жидких косичек не прибавляла ему ни мужественности, ни обаяния. И не то чтобы он когда-либо задумывался об этом: ему будто бы хватало перешёптываний и переглядываний с Данжууром, глупых смешков и, конечно же, подножек Иоанну. Вместе они иногда находили изощрённые способы (не слишком часто, ведь для этого нужен проворный ум, чего не было ни у одного из них) издевательств над рабом с изнеженных западных земель, который ни на что и никогда не жаловался. Они думали, что дело было в его немощи, но Иоанн с сожалением понимал, что ему элементарно некого противопоставить силе и власти Улуса. Эти мелкие, нарочно приуменьшаемые склоки первое время доставляли ему немного проблем: в конце концов, даже объединившись, они были слабы перед лицом Бат-Эрдэнэ хана, который оставался недосягаем их откровенно завистливым взглядам и нередко подхалимским речам.       И был среди них ещё один, последний из воплощений Улуса.       Его звали Тархан, и что-то странное в нём было, от чего у Иоанна мороз пробегал по коже, а возбуждённые нервы щекотали естество, и он старался как можно реже пересекаться с ним на одной дороге, даже если бы это означало пробираться сквозь лесные поросли лишний час или два. Тархан не был похож ни на одного из своих братьев, за что получал неоднократно, активно порицался всеми братьями, наречёнными старшими, и поэтому трудно было предсказать его действия. Его руки часто держали свиток или иностранную рукопись для чтения, но эти же руки держали меч — Иоанн с уверенной точностью мог это утверждать, однако Тархан никогда не хватался за дубинку или саблю в пылу эмоций в отличие от Данжуура и Нарангерела. Он сам по себе хотел выглядеть слабым, даже слабее Данжуура, но, кажется, в его голове никогда не возникало мысли жаться к кому-то ради восполнения своих недостатков. Он нарочно носил одежду не по своему размеру, вёл себя глупо или неуклюже, прикрываясь смехом, ради того, чтобы его как можно чаще оставляли в покое и он мог предаться чтению новых стихов в привезённых со всего света рукописях. Его овальное лицо с широким лбом выделяло ещё больше собранная в тугой хвост копна длинных волос, глаза медного цвета редко были обращены на собеседника с интересом — он довольно яростно и упорно мог отстаивать право на одиночество, пусть даже сам Бат-Эрдэнэ пытался ломать его и принуждать быть в обществе братьев.       Итак, все они были сильны в некотором «единстве» и могли позволить себе быть непохожими на других, потому что имели власть, из-за которой ни один здравомыслящий человек не имел сколько-нибудь ничтожного права попрекать их. Маленький несносный тевтонец выглядел на их общем величественном фоне взъерошенным диким котёнком, Феликс, не попавший под их власть, — и того хуже. Меч — наконец Иоанн понимал это — был тевтонцу не по размеру и плохо лежал в руке, кольчуга болталась на нём по той же причине, оттого он был ещё более смешным и нелепым, какого впечатления не производил тот же Тархан. Почему-то эти отвлечённые мысли о немецком рыцаре, Феликсе и далёких западных краях развевали тоску, а когда в воспоминания прокрадывались сёстры, сердце болезненно и в то же время радостно сжималось.       Об отце, матушке, сёстрах и Константине Иоанн не вспоминал, поскольку это усиливало его чувство беспомощности и покинутости; слёзы сами наворачивались на глаза, а показывать их кому-либо он строго-настрого себе запретил.       Без него-то пленников и рабов с тяжёлой судьбой был пруд пруди, никого он не удивил бы своей историей и не вызвал жалости, и всё-таки находились те, что плавно качались на пограничных волнах рабства и кое-какой свободы, что были плавными и осторожными, точно змеи.       Воплощение никогда прежде не виданного Китая, Ван Яо, вёл себя так, будто происходящее вокруг него — суета и не имеет к нему ровным счётом никакого отношения. Он задирал подбородок до небес, всем своим видом источал достоинство, пусть и оскорблённое, порой не мог сдержаться, и тогда с его губ срывалось невнятное шипящее оскорбление. Яо в считанные секунды возвращал себе самообладание и вновь выстраивал вокруг себя кусочек прекрасного мир, лишь только снаружи окружённого варварами. Он постоянно прикрывался веером и расхаживал вокруг в нескольких слоях громоздких одежд, окидывая степных захватчиков оценивающим уничижающим взглядом. Бог знает, что вертелось в его голове в это время: по крайней мере, Иоанну трудно было понять его намерения и образ мыслей, одно было в нём понятно — его длинные тёмные волосы были собраны в высокий идеально убранный хвост так же, как у Тархана. Дома говорили на этот счёт следующее, очень просто и метко: с кем поведёшься, от того и наберешься.       Иоанн тайно завидовал ему, искренне не понимая в свои юные годы, каким образом Яо избежал ярма рабства. У него было время наслаждаться и природой, и вкусной едой, тогда как у Иоанна не было подобной роскоши в помине, потому дни с временами года стремительно пролетали мимо него. Он лишь удивлялся, как это цветущие ещё утром деревья уже покрылись осенней листвой, грянули заморозки, и вот уж снова день становится длиннее ночи. От распространённого запаха стухшего молока его долго воротило, пока обоняние полностью не подстроилось под него, отчего Иоанн страшился, что однажды не сможет различить запах хвойного леса и аромат редких цветов. Но то были глупые мысли, истинное ребячество в царстве непримиримой борьбы, немного приводившее загибающегося от тяжести непонятного и чуждого быта Иоанна в чувства.       А ещё… Ещё болезненно выделялась знакомая буйная и непокорная Булгария.       Иоанну казалось, что её бесцельно водили из одного шатра в другой на привязи: одну верёвку завязали на шее, и её держал человек, шедший позади девушки, вторую — на запястьях её рук, и держал их тот, что шёл впереди. Вся она была простоволосой и растрёпанной волчицей, вызывавшей, однако, не презрение и насмешку, а нежелание с ней связываться. Это было опасно. Она походила на пойманную в тиски грозную волчицу — птичкой в клетке её называть язык не поворачивался, — и наверняка захватить её в плен было очень непросто. Шехрине, так её следовало называть человеческим именем, билась за свою свободу до последнего — Иоанн был уверен — и искала лишь возможности вцепиться в шею Бат-Эрдэнэ хану голыми зубами. Он начинал думать, что в какой-то момент это средство безопасности — верёвки — стало кошмарно оправданным: она с такой яростью и дикостью смотрела на всех вокруг, будто вот-вот броситься на какого-нибудь важного чинушу и разорвёт его голыми руками. Прецеденты, наверное, были?… Распалённый гнев её и ненависть внутри стали сильнее, когда она разглядела в толпе Иоанна и его жалкое положение, и её густые чёрные брови угрожающе сдвинулись к переносице, тонкие розовые губы сжались в полоску, и в серых, точно небо перед ударами молнии, глазах он явно прочитал сотню оскорблений в свой адрес. Её и без того неуклюжее слегка ассиметричное лицо было обезображено легко смываемой грязью, но трудно выводимыми морщинами и вздувшимися от злости венами на висках. Мальчишка вздыхал тяжело, когда видел спектр её негативных эмоций, направленных в его адрес, но старался не показывать то, что замечает её: они не поладили с самой первой минуты знакомства столетия назад, и у него не было ни малейшего желания сближаться с ней в общей беде.       Характер у неё был вздорный и кипучий, она говорила любую несусветицу, что была у неё на уме, ни секунды не раздумывая, потому в первую встречу высказала Иоанну всё, что подметил её непритязательный взор: по её мнению, он был тощим и хилым, чудо, что он вообще мог держать в руке меч, а владение им наверняка давалось ему с трудом. Он задохнулся от возмущения, только открыл да закрыл рот, сжав губы, ведь прежде он не встречал ни одной такой же бесстыдной девчонки, и его ум в то время ещё не был приучен к разработке ответных колких замечаний. Тогда он рассудил, что искать в ответ недостатки в ней — низко и недостойно, и любые дальнейшие действия сходили ей с рук. Она беспощадно задирала его много лет и довела до такой степени разочарования, что Иоанн отказался в дальнейшем от любых встреч с ней, невзирая на властные требования матери и заботы князя. Говорить с ней было решительно не о чем: она была слишком бурным речным потоком, который безжалостно сбивал его с ног всякий раз, когда он пытался пересечь его.       И вот, проведя несколько лет в Орде, Шехрине элементарно перегорела в костре своих эмоций, что с течением времени утихают и растворяются в глубине сердца: так их дикий огонь погас и в ней, и взгляд её стал тяжёлым и страшно уставшим одновременно. Однажды она нашла Иоанна, когда тот сосредоточенно подковывал лошадь, не обращая ни на что внимания, потому ей удалось, наконец, рассмотреть его поближе — за короткое время жизни в Улусе они не пересеклись нос к носу ни разу. Она придирчиво осмотрела его заношенную одежду в заплатках, руки в пыли и в мозолях, горящее жаром из-за напряжённой работы лицо и с усмешкой закатила глаза. Никакого эффекта.       — Выглядишь жалким, — обиженно фыркнула девчонка, будто не в таком виде ожидала его застать. — Я ожидала от тебя большего.       На анализ окружающей обстановки ушли мгновения: ни одной души, кроме них, ранним холодным утром у конюшни не наблюдалось.       — Я не интересовался твоим мнением, — пробубнил Иоанн себе под нос.       Кричала она от возмущения громко и злостно; сбежались сначала охающие женщины, затем переполошённые мужчины, и так цепочка раскудахтавшейся толпы дошла до вмешательства Бат-Эрдэнэ хана. Она, наконец, воспользовалась крупицей упавшей ей в пальцы власти, и за это Иоанн хорошенько заплатил: чёрт знает, что именно Шехрине наплела ему, повиснув на его шее с надутыми губами, но впервые Иоанна высекли тонкими ивовыми ветвями до крови. Сколько бы он ни сжимал зубы в борьбе с болью, спина по ощущениям превратилась в кровавое месиво, а присвистнувший от изумления Васька, уже видавший виды взрослый мужчина, подтвердил его подозрения. Месяц пареньку приходилось спать на животе, при этом никто не отменял его тяжёлой работы с утра до ночи, из-за чего заживление ран происходило куда медленнее и неприятнее. Он хотел бы всплакнуть ночью в подушку из соломы, да не мог, утверждаясь в верной, как ему думалось, мысли: это должно было начаться рано или поздно. Отец никогда не поднимал на него руку, матушка грозилась сурового наказать и выпороть, но едва ли дело доходило до исполнения её угроз. Иоанн чувствовал не обиду, но злость от собственного бессилия, однако, по сути, что он мог сделать против взбеленившейся массы людей? Его схватили по рукам и ногам, что-то кричали безостановочно, а затем привязали к столбу и выдали хорошенькое наказание. Данжуур и Нарангерел стояли неподалёку и гоготали над ним, уподобляясь крысам, тыча уродливыми пальцами и делясь отравляющей радостью с окружающими. Выглядели они совершенно несуразно: только дурак, наверное, будет хохотать и измываться над более слабым, когда тот не был ни соперником, ни врагом хохочущему. Разве сложно было найти себе ровню и, подгоняя друг друга, расти вместе? Он не понимал.       В одну из безлунных ночей Иоанн пробрался к условной окраине столицы, где не было ни ханских шатров, ни пасущегося скота, ни иных наблюдающих за ним глаз. Ветерок погладил его по щекам почти ласково и нежно, словно то была его матушка, прохладный воздух почти отогнал лёгкую сонливость. Россыпь звёзд над головой пока не привлекла его взора, но вот степь… Степь была так огромна и безгранична, что, казалось, сколько ни иди, ни скачи на лошади, она никогда не кончится. Где-то там, очень далеко за десятком таких же степей, гор и лесов остались сёстры, Змея и бродивший по лесам одинокий мертвец. Даже его Иоанн пытался найти глазами на мутной линии горизонта, но в темноте слух улавливал один лишь шелест сухой травы под ногами. Прошлое, где не было унижений, неблагодарного труда и недостойного положения, существовало будто в другой жизни.       И пока никто не смотрит, щёку мальчишки обрамила горячая слеза, горько откликнувшаяся на тянущуюся в его сердце тоску.